Сообщества, которые строят свои отношения с посторонними на многополярной и равноправной основе, имеют серьезные недостатки по сравнению с сообществами, которые ограничивают себя двуполярными и неравноправными противопоставлениями. Они более сложны и нестабильны, а задача доказать свою значимость и уникальность для них весьма обременительна. Возникает вопрос, почему и как такая трудоемкая и ненадежная система могла возникнуть и сохраниться в долгосрочной перспективе наряду с двуполярными конструкциями абстрактных сообществ. Я попытаюсь дать на него ответ как в рамках теории, так и исторической науки.
Чтобы определить самые основные предпосылки национализма, я предлагаю начать с огромного пространства, населенного представителями единой высокой культурой и разделенного на несколько государств; в то время как всеобъемлющая культура обеспечивает интенсивный обмен между образованными элитами на всем пространстве, политический ландшафт обеспечивает множественность держав. Более того, я предлагаю определить эту всеобъемлющую высокую культуру как империалистическую, а ведущие державы – как не уступающие ей по силе. Остальное можно вывести: несоответствие между империалистическим идеалом единой гегемонистской державы и реальностью множества государств запускает конкуренцию за политическое превосходство. Но поскольку ведущие державы обладают одинаковой силой, они способны помешать друг другу достичь цели, к которой стремятся все. Если им удается создать временные коалиции против сильнейшей державы, то все они остаются потенциальными империями, втянутыми в нескончаемую многополярную борьбу. Со временем их политическое соперничество приобретает собственную динамику, перерастает в культурное и моральное соревнование и, наконец, продолжается независимо от своего первоначального империалистического импульса – иными словами, трансформируется в национализм.
Применив эти теоретические рассуждения к реальной истории, мы увидим, что такое пространство в Средние века обеспечивало римское христианство благодаря вековому сосуществованию империалистической политической культуры и раздробленной территориальной структуры. Другими словами, истоки национализма можно объяснить столь стойким и мощным анахронизмом, как наследие Римской империи.
Хотя период Великого переселения народов в поздней Античности затронул все части Южной Европы, его долгосрочные политические последствия для Востока и Запада значительно различались. В то время как Восточная Римская империя пережила иноземные вторжения практически без потерь, Западная империя необратимо преобразовалась во множество доминионов, которые позже сами претерпели глубокие изменения. Однако при всех этих изменениях властных структур культура власти по-прежнему формировалась под влиянием римских идеалов. Папская церковь, претендующая на наследие Римской империи, вела раздел своего царства по границам римских провинций, даже если административные требования или территориальные изменения требовали корректировки. Латынь сохранила монополию на письменность и даже статус священного языка, а иврит и греческий были утеряны богословами Римской церкви. А с правлением Карла Великого (768–800) в папских владениях вновь появился римский император. Таким образом, культуру, по крайней мере на поверхностном слое, можно охарактеризовать как вторую римскую цивилизацию.
Коронация Карла Великого как императора папой Львом III в 800 г. была, с оглядкой на прошлое, узаконена историко-теологическим учением, согласно которому мировая история представляла собой череду вселенских империй, а Римская империя была последней, ведущей к концу времен. Краеугольные камни этого учения были заложены еще в поздней Античности отцом церкви Иеронимом (ок. 347–420) в его комментариях к Книге пророка Даниила. Позднее к ним добавилась идея о том, что сама Римская империя может переходить от одного места к другому – и от одного народа к другому, – и так без конца. Так, после коронации Карла Великого стали говорить о том, что Римская империя перешла от римлян к грекам при Константине Великом (ок. 272–337), а затем от греков к франкам. Эта теория, позже известная как translatio imperii («переход империи»), стала весьма влиятельной на протяжении всех Средних веков, и некоторые ее аспекты (например, идею движения на запад сменяющих друг друга империй) все еще можно обнаружить в империалистическом мышлении ранней современной Франции, Великобритании и, даже позже, Соединенных Штатов[60].
Как бы странно ни звучала для современных ушей идея translatio imperii, она помогла проложить путь национализму. Вскоре после смерти Карла Великого его территория была разделена на три королевства, ни одно из которых не восстановило свою гегемонию, каждое, однако, претендовало на императорский статус.
Рис. 2. Эта иллюстрация из Евангелия Оттона III (ок. 1000 г.) показывает изменение положения Германии в период адаптации имперской культуры Древнего Рима к средневековой Священной Римской империи. Отношения между императором и Германией по-прежнему изображены как неравные, но уже не как двуполярные. Теперь Германия предстает как один из четырех провинциальных народов, платящих дань императору.
В этом качестве она предстает как белокурая королева, а не как варварская женщина. Более того, Германия теперь стоит на одном уровне с Римом, что было бы немыслимо в Античности. Рим сохраняет лишь символический приоритет, чтобы первым принести дань Оттону. Сам император изображен как правитель множества различных народов (gentes), имеющих почти равный политический вес. Hein Nouwens / Shutterstock.com. Общественное достояние
Даже когда Оттон II, герцог Саксонский, в 962 г. был коронован как император, а его преемники веками сохраняли этот титул, это вовсе не помешало другим европейским королям считать себя более достойными этого титула и подкреплять свои взгляды новыми аргументами (см. рис. 2).
Значительным результатом такой альтернативной империалистической пропаганды стало учение исторического переноса, получившее название translatio studii («транзит знаний»). Оно было призвано подкрепить стремление французского короля к имперскому статусу и приобрело политический вес в XIII в. В основе его аргументации лежал античный идеал, согласно которому центр политической власти должен совпадать с центром цивилизации и просвещения. Этот аргумент уже когда-то побудил таких римских авторов, как Гораций[61] и Цицерон[62], указать на передачу просвещения от побежденных греков к победившим римлянам. Отныне Парижский университет успешно претендовал на роль вселенского центра образования благодаря деяниям своего предполагаемого основателя Карла Великого. При нем, как гласила история, от византийцев был осуществлен перенос не только империи, но и просвещения, а Париж избран будущим центром христианского богословия и цивилизации. Таким образом, французы не только изображались как истинные наследники франков, но и наука оказалась насильственно введена в качестве основного компонента в борьбу за имперское достоинство, и ученые, участвовавшие в этих символических битвах, могли заявить о себе как о ключевых игроках на сцене «вселенской» политики.