Правление Карла Великого изменило до того лишенную единого центра территориальную структуру раннего Средневековья и обострило конкуренцию между крупными монархиями, боровшимися за «вселенское» господство, в то время как папство пыталось сохранить баланс сил в своих интересах. Даже внутренняя консолидация западных монархий, возникшая в тот же период, была идеологически основана на империалистических аргументах, заимствованных из римского права. Чтобы обосновать полноту власти короля на своей территории, юристы объявляли его «императором в своем королевстве» (rex est imperator in regno suo) и ссылались на обязанность всех его подданных безоговорочно служить общему отечеству, ссылаясь на язык римского патриотизма, отраженный в Corpus Iuris Civilis («Свод Юстиниана»). Эта юридическая адаптация римского права к различным королевствам укрепила многополярную территориальную структуру Западной Европы, не смягчив ее империалистической политической культуры; она создала множество независимых мини-империй, которые стремились преодолеть то, что обычно рассматривалось как неудачный период политической раздробленности. По иронии судьбы именно таким образом мини-империи мешали друг другу стать наконец единой христианской державой (рис. 3).
Поскольку все основные средневековые державы – империя, папство, Франция, Англия и слегка опоздавший Арагон – обладали примерно одинаковой силой, ситуация привела к своего рода нестабильной стабильности и породила уникальную внутреннюю динамику Европы, как в политическом, так и в культурном плане. А со временем продолжающийся анахронизм породил еще более мощные центробежные силы, которые постепенно превратили политическую конкуренцию между королевствами во всеохватывающее соревнование между территориальными объединениями, которое уже не нуждалось в империалистической мотивации.
Именно здесь в игру и вступил национализм. Он возвел борьбу между европейскими государствами на фундаментальный уровень, охватив более широкую аудиторию и включив в себя больше культурных областей. А в долгосрочной перспективе он ослабил тщетную мечту о единой христианской империи стремлением обрести «национальную честь» и защитить «национальную свободу» в конкурентной борьбе с другими нациями (рис. 4).
Рис. 3. На заре эпохи Нового времени Германия восседает на троне. Это изображение – часть миниатюры триумфа, составленной и заказанной Максимилианом I в 1513 г. Император предписал, что «немецкая женщина» должна носить распущенные волосы и иметь на голове корону. Художник посадил белокурую королеву на императорский трон и наградил ее императорскими знаками отличия. Таким образом, она восседает на месте императора. Изображение соответствует самовосприятию Максимилиана как императора и «короля Германии», а также современной ему формуле «Священная Римская империя германской нации». Исключая другие европейские народы, миниатюра косвенно признает их независимость от единой Германской империи. Everett Collection / Shutterstock.com. Общественное достояние
Рис. 4. Это аллегорическое изображение изобретения и совершенствования печати, созданное в 1740 г., демонстрирует самый разгар культурного соперничества наций. Печатный станок изображен как небесный дар, переданный Минервой и Меркурием Германии, которая дарит его Голландии, Англии, Италии и Франции. Все нации держат портреты знаменитых печатников из числа своих соотечественников, составляя таким образом ряд соперников. Гравюра опирается на более чем двухсотлетнюю историю националистических претензий на первенство в печатном деле.
В нем Германия признается за оригинальное изобретение, но изображается как одна из многих наций в последующем соперничестве за достижения в области книгопечатания. Это иллюстрирует многополярные и равноправные отношения между европейскими народами, из которых развилась конкурентная культура национализма. Morphart Creation / Shutterstock.com. Общественное достояние
На первом этапе эта борьба ограничивалась Западной Европой и проходила как «внутреннее» дело христиан. На этом этапе национализм был принят и меньшими европейскими державами, лишенными империалистических амбиций, например Швейцарией, которая была втянута в борьбу немецкими националистами около 1500 г. и впоследствии использовала свое положение нации, чтобы избежать поглощения соседними монархиями и враждующими кантонами[63].
Затем, на втором этапе европейской колониальной экспансии, конкуренция быстро вышла на глобальный уровень, но по-прежнему оставалась монополизированной европейскими странами, что сочеталось со вновь вспыхнувшим империалистическим рвением, на этот раз распространявшимся в основном на другие континенты. Наконец, на третьем этапе, с начала деколонизации и по настоящее время, конкуренция распространилась на весь мир, но оставалась регулируемой, по крайней мере де-юре, международными организациями и международным правом.
Если национализм и следует рассматривать как нежелательный продукт несостоявшегося империализма, то он, как показывает моя модель исторических этапов, не полностью заменил империалистические устремления. Как я покажу в следующих главах, империалистические и националистические импульсы часто шли рука об руку или даже переплетались. Так происходит и сегодня, и мое предложение различать абстрактные сообщества по внешним принципам устройства также может оказаться полезным для оценки, например, того, в каких отношениях современная культура Соединенных Штатов может быть описана как националистическая, а в каких – как империалистическая.