По сравнению с империями, племенными сообществами и кодифицированными религиями, нации можно охарактеризовать как заметное исключение. Их отношения с иностранными сообществами нельзя назвать ни двуполярными, поскольку они сталкиваются со множеством независимых сообществ с уникальными атрибутами, ни неравноправными, поскольку эти сообщества относятся буквально к одной и той же категории – «нация». Вместо этого внешние отношения наций следует характеризовать как многополярные и равноправные, а соответствующую концепцию пространства – как полицентричную. Нации формируются благодаря их отношениям с другими нациями.

Как следствие, возникновение национализма приводит к формированию не одной, а нескольких наций, и члены нации вынуждены гораздо интенсивнее взаимодействовать с внешним миром, чем члены сообщества, основанного на неравной двуполярности. В мире наций, чтобы охарактеризовать себя, необходимо иметь определенное представление о том, как себя видят другие нации. Если снова провести сравнение, то римлянам не нужно было принимать во внимание самовосприятие людей, которых они считали варварами, определяя себя как нацию цивилизованную; наоборот, они должны были в значительной степени игнорировать его, потому что оно не согласовывалось с их собственным представлением о «варварском» чужаке. То же самое относится к кодифицированным религиям и племенным культурам. Концепции неравной двуполярности, как правило, не предназначены для понимания самовосприятия иностранцев[58].

Напротив, в мире наций самовосприятие нации может быть определено только в сопоставлении с самовосприятием других наций. Это требует значительной степени взаимопонимания, а то, в свою очередь, – значительной степени культурной общности.

Эразм (ок. 1466–1536) был одним из первых, кто описал формирование национальных представлений о себе как сравнительное предприятие, не в последнюю очередь потому, что он был недоволен этим. Выступая за мирный политический плюрализм в рамках христианства, он в своей работе Praise of Folly («Похвала глупости», 1511) сетовал на то, что все народы, вместо того чтобы быть смиренными, предаются самолюбованию и пытаются добиться признания за исключительные качества и достижения:

Поэтому британцы заявляют исключительные притязания на телесную красоту, музыкальное искусство и хороший стол. Шотландцы тешатся своим благородством и родством с королями, а также тонкостью ума. Французы только себе приписывают приятную обходительность. Парижане уверены, будто они превыше всех стоят в науке богословия. Итальянцы присвоили себе первенство в изящной литературе и красноречии, а посему пребывают в таком сладостном обольщении, что из всех смертных единственно лишь себя не почитают варварами. Этой блаженной мыслью более всех проникнуты римляне, которым доселе снятся приятные сны о древнем Риме. Венецианцы счастливы сознанием своего знатного происхождения. Греки мнят себя творцами всех наук и приписывают себе достохвальные деяния древних героев. Турки, это скопище настоящих варваров, притязают на обладание единственно истинной религией и смеются над суеверием христиан. Но куда слаще самообольщение иудеев, которые доселе упорно ждут своего Мессию и цепко держатся за Моисея. Испанцы никому не согласны уступить в том, что касается воинской славы, Немцы бахвалятся высоким ростом и знанием магии[59].

Картина множества абстрактных сообществ, сравнивающих себя друг с другом на всеобщей ярмарке тщеславия, вряд ли возможна вне националистической культуры. Изображение наций у Эразма может быть довольно общим и пренебрежительным, но оно также иллюстрирует, что и конкретное качество, и история нации всегда являются предметом споров и борьбы как между представителями разных наций, так и внутри одной и той же нации. Поскольку национальные дискурсы так тесно взаимосвязаны, нации в значительной степени можно рассматривать как внешние творения. В сущности, один из великих парадоксов национализма заключается в том, что он превозносит национальное самоопределение как одно из высших благ и в то же время постоянно трансформируется под иностранным влиянием.