Отправная точка моей теории находится чуть в стороне от привычного взгляда на нации и национализм. Чтобы определить нацию как особое сообщество, поколения ученых пытались сформулировать принцип внутреннего устройства. В этом отношении модернисты находятся в одной лодке с теми, кого они критикуют за использование «объективных» критериев, таких как язык, обычаи и т. д. Однако результаты всех этих определений никогда не были достаточно конкретными. Всюду, где шел процесс развития цивилизации, возникали сложные сообщества, которые верили в общую культуру, происхождение и территории и претендовали на самоопределение. Все они неизбежно ограничены, и многие склонны считать эти политические и культурные ограничения идентичными, поскольку носители либо не различают их, как многие племенные сообщества, либо обосновывают политическую власть культурными аргументами, как это делали многие империи, восхваляя себя за то, что «облагодетельствовали» завоеванных своей цивилизацией.

Вместо этого перспективнее отделить нацию от других сообществ, сформулировав внешний принцип устройства, который представляет собой модель того, какой нация создает мир за пределами своих границ. Такое определение может опираться на сравнение нации с другими абстрактными сообществами схожего размера и масштаба. Для этой цели я выберу империи, кодифицированные религии и племенные сообщества. Однако во избежание недоразумений я должен подчеркнуть, что мои разграничения не направлены на раскрытие «сущности» наций и национализма; они просто предлагают аналитический инструментарий для классификации бесконечного множества абстрактных сообществ, которые в действительности никогда не смогут полностью соответствовать «идеальному типу» моей классификации.

То, что я связываю с империями, кодифицированными религиями и племенными культурами, – преимущественно двухполюсные и неравные отношения с окружающим миром. Что это значит? Я начну с примера империй, который является наиболее важным для моего рассуждения. Империалистические культуры можно описать как всеобъемлющие образования, основанные на идеале единой власти, сформированной иерархическим противостоянием цивилизованного «себя» и варварского «другого». Как известно на примере Римской империи, империалистические культуры способны видеть различия варварских коллективов, но даже если они делают это, они в итоге классифицируют их вместе как «нецивилизованные», чтобы утвердить их фундаментальную инаковость и – в большинстве случаев – их глубокую неполноценность по отношению к коллективному «я». На основе сопоставления столь неравных полюсов вряд ли может развиться представление о конкурентоспособности варваров по отношению к цивилизованному миру (рис. 1).

Типичным примером империалистического мышления является этнографическое рассуждение римского архитектора Витрувия, датируемое I в. до н. э. В следующем отрывке термин natio обозначает, как это было принято в классической латыни, чужаков-варваров, в то время как populus относится к цивилизованным римлянам:

Но хотя полуденные народы и обладают чрезвычайно острым умом и бесконечно изворотливой сообразительностью, как только они отваживаются на подвиги смелости, то тут же изнемогают, потому что все мужество у них вытянуто солнцем. Те же, которые родятся в холодных странах, более приспособлены мужественно и безбоязненно биться в жестоких сражениях, но, из-за медлительности своего ума бросаясь вперед без всякого рассуждения, они, не обладая изворотливостью, препятствуют этим своим замыслам. Поэтому раз все это природой так устроено в мире и племена отличаются неуравновешенными темпераментами, то правильно расположенными в центре мира пределами, посредине пространства всего земного круга и его областей, обладает народ римский.

Действительно, население Италии чрезвычайно уравновешено в обоих отношениях, и в смысле телосложения, и в смысле душевных сил – в отношении своей храбрости. И, подобно тому, как планета Юпитер уравновешивается, благодаря своему пути посредине между знойным Марсом и ледяным Сатурном, так и Италия, лежащая между севером и югом, благодаря смешению в ней свойств того и другого, обладает уравновешенными и непревзойденными достоинствами. Поэтому своей мудростью она разрушает отвагу варваров, а сильной рукою – замыслы южан. Так, божественный ум поместил государство римского народа в превосходной и уравновешенной стране для того, чтобы он получил власть над земным кругом[54].

Опираясь на греческого географа Посидония, Витрувий объясняет непреодолимый разрыв между варварами и римлянами неизбежным влиянием климата и астрономических явлений. По его логике, существует прямая связь между планетами и климатом, между климатом и физическими телами, между телами и умом и умом и достижениями. Только люди в счастливой середине умеренных регионов – те, кто живет «в центре мира», – способны к цивилизации. Эта логика была широко распространена в Древней Греции и Риме и действительно хорошо подходила для обоснования культурной исключительности по территориальному признаку.

Рис. 1. Эта римская монета – первое из четырех изображений, иллюстрирующих культурный переход от империализма к национализму. Она была отчеканена в 85 г. в честь неудачной кампании императора Домициана против германского племени хаттов. Фигура справа – это женское олицетворение Германии. Ее обнаженная грудь, взъерошенные волосы и узкие брюки символизируют варварство, траурный жест и сломанное копье – поражение. В отличие от нее, император на лицевой стороне монеты олицетворяет победу (лавровый венок) и цивилизацию (бритая кожа, благородный профиль). Монета – сама по себе символ цивилизации – была адресована только римской публике. Она отражает полное безразличие германцев к восприятию военного столкновения. Таким образом, эти две стороны могут рассматриваться как типичные представители двуполярных и неравных отношений, питаемых империалистическими культурами по отношению к иностранцам. Coinstock / Shutterstock.com

Что касается кодифицированных религий, то они, как правило, оперируют неравными и двуполярными противопоставлениями, подобно империалистическим культурам, а если они являются частичным потомком одной из них, как, например, христианство греческой и римской цивилизации, то у них гораздо больше общего. И все же главный тип вражды, на котором они основаны, – это противостояние между верующими и язычниками или еретиками. Даже христианская триада – христиане, иудеи и язычники – может быть сведена к двойному sub specie Dei[55], поскольку иудеи и язычники в конечном итоге сталкиваются с одной и той же альтернативой: обратиться или погибнуть.

С другой стороны, племенные сообщества могут быть связаны с еще более радикальной моделью демаркации; ее труднее изобразить, но можно перефразировать: люди против нелюдей, потому что в племенных языках часто нет термина для обозначения человека, кроме того, который обозначает их собственную общину; коллективные названия, такие как суоми, инуиты, мадьяры, нанайцы, нганасаны, готы и алеманны, буквально означают «люди»[56].

Идею географического пространства, соответствующую сообществам, построенным на неравной двуполярности, можно назвать центристской: собственное жизненное пространство находится, как это видно из трактата Витрувия, в центре мира или даже Вселенной, и чем дальше от центра, тем больше антропологический разрыв; если собственное сообщество – божественное творение, а его члены – богоподобные существа, то люди на окраинах мира – звероподобные существа или чудовища. Подобную визуализацию пространства можно наблюдать от Древней Персии до Египта, от Греции до Рима и от Китая до Японии[57]. Централистские схемы пространства отражены и в географических названиях, таких как «Средиземноморье» (mediterraneus, что означает «в середине Земли») или «Срединное царство» (chung-kuo).