Для отровертов нет более сложного периода, чем пубертат – время, когда все подростки, независимо от социального положения, борются за место в коллективе сверстников. В каком-то смысле группа подростков напоминает культ. Закрытое сообщество подчиняется собственным правилам, а отклонения недопустимы.

Для людей с коллективистским складом ума пубертат – это время, когда они впервые осознают, кем именно становятся. Обретая чувство независимости, они постепенно отделяют собственные характер, ценности и предпочтения от родительских.

Парадоксально, но именно социальная сортировка, происходящая в этот период, в итоге превращается в главный механизм формирования подросткового «я». Восприятие «мы» в противопоставлении «они» становится частью идентичности – вместе с образом, выбранным сообществом для самопрезентации, правилами, которым оно следует, и идеями, принимаемыми или отвергаемыми им. Этот процесс во многом служит генеральной репетицией взрослой жизни, где самоидентификация большинства людей связана с принадлежностью к тем или иным группам.

Но подростковый период уникален тем, что сообщества, как правило, достаточно условны, ведь их участники не имеют ничего общего, кроме возраста и школы. По сути подобная группа – это случайная выборка подростков, которые ежедневно общаются друг с другом. Со временем круг общения может консолидироваться на общих занятиях – так выделяются футболисты, участники театрального кружка, музыканты одного оркестра и так далее. Но даже эти сообщества скорее основаны на регулярных контактах и удобстве, чем на подлинной общности. Иногда подростки действительно разделяют интересы, но не менее вероятно, что они выбирают одни и те же занятия, потому что они помогут при поступлении в университет или родители просто записали детей в кружок. Для подростков достаточно самого факта членства в группе, чтобы возникло чувство родства, тогда как взрослым для объединения необходимы общие убеждения, интересы или схожая культура.

Нет сомнений, что подростковый возраст – самый тяжелый период для отровертов. В это время непричастность впервые становится болезненной. Чувствуя противоречие между своей природной сдержанностью и навязываемыми социальными структурами, отроверты осознают, что быть собой и быть подростком – практически несовместимые задачи. В пубертатном периоде социальный статус человека определяется группой, вне зависимости от того, нравится она ему или нет. Ни в каком другом периоде жизни сверстники не обладают столь значительной властью. Большинство подростков не сопротивляется решениям коллектива, даже если они не в их пользу, но в глазах отровертов группа играет двойственную роль. С одной стороны, она не обладает реальным авторитетом, а с другой – ей нет альтернативы. За исключением домашнего обучения, избежать принадлежности к группе в период пубертата почти невозможно. Необходимость имитировать верность коллективному сознанию противоречит инстинктам отровертов, и именно в подростковом возрасте они впервые остро чувствуют свою непохожесть, в то время как сверстники поглощены попытками вписаться, присоединиться и завоевать симпатии.

Сочетание вынужденной маскировки дискомфорта и подросткового гормонального шторма часто превращает робких бунтарей в безумных псевдоэкстравертов. Такие радикальные поведенческие перемены неестественны и мучительны для отровертов. Внутренне они остаются смиренными, даже если изо всех сил стараются казаться хулиганами.

Ожидается, что мальчики-подростки должны быть шумными и буйными, а девочки – уверенными, чтобы их считали социально успешными. Бунтарская фаза в подростковом возрасте ценится у обоих полов, и самые смелые обычно становятся лидерами среди неуверенных в себе. Со временем поддержание имиджа, основанного на фарсе, оборачивается высокой психологической ценой. Безрассудство настолько неестественно и чуждо для подростков-отровертов, что часть из них начинает употреблять наркотики и алкоголь, чтобы расслабиться и смириться с псевдоэкстравертным спектаклем, который им нужно регулярно разыгрывать.

Такая ситуация сложилась у М., девушки возрастом чуть за двадцать, пришедшей ко мне по совету крестной, моей бывшей пациентки. Она опоздала почти на полчаса, едва державшаяся на ногах, явно пьяная, язык у нее заплетался. Усевшись на диван, она посмотрела на меня затуманенными глазами с потекшей от слез тушью, поздоровалась и тут же уснула, завалившись на бок.

Положение М. было привилегированным: ее родители, богатые и знаменитые, владели домами и особняками по всему миру, частными самолетами и яхтами. Членам семьи были открыты двери в эксклюзивные загородные клубы, а саму М. отправили учиться в лучшую частную школу. При этом речь не шла о роскоши, призванной компенсировать отсутствие родительской заботы. М. была единственной девочкой в семье, и ее окружали любовью и вниманием. Беседуя с родными, я узнал, что М. с детства отличалась необычайной красотой, а в подростковом возрасте превратилась в обаятельную и уверенную девушку, чем привлекала внимание мальчиков и восхищение сверстниц. Она блестяще училась, увлекалась серфингом, лыжами и конным спортом, и все давалось ей с поразительной легкостью.

Затем, примерно с четырнадцати лет, она начала меняться: стала раздражительной и резкой, осмеливалась грубить родителям и учителям. К открытому неповиновению присоединился рискованный образ жизни: наркотики и половые связи с разными партнерами. Изменения были настолько радикальными, что она оказалась в безвыходном положении еще до того, как окружающие успели осознать происходящее. Она сделала аборт, травмировала себя и порой по нескольку дней не выходила на связь, а потом возвращалась пьяная с синяками, не объясняя, откуда они взялись. Ее водили к именитым подростковым психологам, прописывали препараты, отправляли в реабилитационные лагеря и закрытые интернаты с надеждой, что это укрепит ее характер и самодисциплину. Но каждое вмешательство лишь усиливало ее ярость, раздражение и неповиновение.

М. поставили несколько диагнозов, в том числе биполярное расстройство и пограничное расстройство личности, и ее лечили соответствующие специалисты. Став совершеннолетней, М. жила то в Нью-Йорке, то в Лос-Анджелесе, легко вписываясь в среду молодых знаменитостей. Дурная слава набирала обороты: ее стали называть самой безумной из безумцев. Такой я ее встретил. В двадцать три года она была опустошена и безнадежна.

После первой терапевтической сессии, когда М. уснула в моем кабинете, между нами установился доверительный контакт, и совсем скоро ее язвительный и скучающий тон уступил место теплому, вдумчивому и уважительному. Внешне она продолжала вести бурную публичную жизнь – вечеринки, разгул, пьянство. В то же время в наших разговорах, когда она снимала маску беззаботности, М. представала человеком, полным грусти, пустоты и отчаяния. Это не первый случай в моей практике, когда публичный имидж знаменитости резко контрастировал с внутренним состоянием. Впрочем, по моему опыту, большинство известных людей наслаждаются своим социальным положением. Их самооценка подпитывается обожанием окружающих, поэтому они стараются сохранить свой притворный образ в глазах публики.

В случае М. дело обстояло иначе. Она презирала окружающих и ненавидела свою позорную славу. Втайне она терпеть не могла вечеринки и предпочитала оставаться дома, чтобы порисовать в компании с собакой. Ей нравились и другие занятия, но ни одно из них, казалось, не соответствовало навязанному образу жизни. М. рассказала, что по-настоящему чувствовала себя собой лишь в одиночестве. Как только она покидала дом, появлялась компания или начинались ухаживания нового поклонника, она превращалась в другого человека. Алкоголь развязывал ей руки, провоцируя безрассудное поведение на публике, но все решения, даже неверные, оставались ее собственными.

У М. не было биполярного расстройства, склонности к суициду или алкоголизма: она просто оказалась отровертом. Она с детства занимала позицию королевы социальной вселенной, но все изменилось с началом пубертата: друзья стали смыкать ряды и формировать замкнутую группу, скрытую от взрослых глаз. М. не удавалось чувствовать себя частью этого сообщества даже в статусе королевы. То, что казалось другим интересным и важным, оставляло ее равнодушной, и она не понимала почему. С точки зрения постороннего наблюдателя, у М. не было причин не наслаждаться жизнью. С детства ее окружали любовью, материальных благ хватало с избытком, и все мечтали с ней дружить. Но кажущаяся «жизнь как в сказке» воспринималась самой М. как несчастье. Она не находила причину.

Стыдясь своей оторванности от коллектива, М. решила, что единственный выход – симулировать принадлежность. Она снова и снова предпочла бы оставаться дома в одиночестве, исчезнуть, а не быть знаменитой и популярной, но такой вариант казался ей неблагодарностью. Получив так много уже при рождении, она чувствовала обязанность играть отведенную роль. М. искренне завидовала подруге, которая совершенно не пользовалась успехом у окружающих, но была абсолютно спокойна по этому поводу.

С мрачными переживаниями стало проще справляться – по крайней мере, так М. казалось, – когда она открыла для себя алкоголь. Под его влиянием внутренние ограничения, робость и дискомфорт напрочь исчезали. Она становилась бойкой и безрассудной в компании, ощущая себя «нормальной», но не собой. Она поняла, что замучила себя, пытаясь завоевать скандальную славу, которая ей не нужна. Жизненные обстоятельства требовали от нее быть социальной суперзвездой, но ей самой этого не хотелось, и, что еще хуже, для поддержания фарса был нужен катализатор.

После того как М. приняла свою отровертность, все встало на места. Она завязала с алкоголем и разорвала связь с теми, кто пытался затащить ее на вечеринки и предлагал наркотики. Она посвятила себя заботе о животных и стала работать в приютах, а затем купила ферму, где создала заповедник и переехала туда жить.

История М. показывает, к чему может привести непонимание отровертности в подростковом возрасте, особенно когда взрослые и сверстники провоцируют на сомнительные поступки. Впрочем, это не значит, что все подростки-отроверты склонны к саморазрушению, по крайней мере через рискованное поведение. Опыт многих из них совершенно иной.

В целом отроверты, причем как мужчины, так и женщины, испытывают сильный внутренний конфликт по поводу привлечения внимания. Идти на риск с целью впечатлить коллектив кажется им глупым и саморазрушительным, поэтому вместо безрассудства большинство подростков-отровертов просто решает вписаться в группу. Но конформизм – жертва собой ради интеграции – так же противоестествен для отровертов, как и псевдоэкстравертный спектакль. Им действительно трудно притворяться заинтересованными в том, что вызывает скуку, или присоединяться к коллективным восторгам по поводу того, к чему они равнодушны. В последние годы это притворство стало еще более энергозатратным, потому что уровень онлайн-присутствия и информационной перегрузки в социальных сетях и интернете не оставляет подростку-отроверту ни минуты передышки.

Как рассказала мать одной двенадцатилетней девочки-отроверта, ее дочь не может просто формально, хоть и понарошку, заявить о своей любви к Тэйлор Свифт и на этом остановиться. Теперь, чтобы соответствовать образу, она вынуждена цитировать тексты песен в переписках и публиковать посты о том, сколько часов она провела в попытках купить билеты на концерт. Вообще, тот факт, что подростковая жизнь во многом разворачивается на публичных цифровых платформах, лишь усиливает уязвимость подростков-отровертов: это единственный период в жизни, когда они завидуют другим и ненавидят их, потому что быть самими собой сложно.

Родителям важно распознать отровертные черты в своих детях-подростках и подготовиться к сопутствующим трудностям. К характерным признакам отровертности могут относиться следующие:

• Отсутствие интереса к подростковым разборкам, соревнованиям в популярности и сплетням.

• Ощущение несоответствия или непохожести, не совпадающее с социальным статусом или внешним образом подростка.

• Внезапное создание гиперэкстравертного образа (в реальной жизни или в социальных сетях), не типичного для ребенка.

• Нежелание участвовать в вечеринках или своего рода обрядах посвящения, таких как бар- и бат-мицва[23], латиноамериканский праздник пятнадцатилетия и выпускные.

• Яркие отличия от сверстников в выборе одежды, музыки и занятий.

• Отказ от командных видов спорта, особенно если подросток в детстве интересовался ими.

• Стремление проводить больше времени в одиночестве, даже если это не приносит удовлетворения; общение с друзьями преимущественно один на один, а не в группах.

• Прагматизм, отсутствие авантюризма и зрелая оценка рисков, характерная скорее для взрослых.

Наличие нескольких подобных признаков еще не означает, что подросток – отроверт, но совокупность большинства из них может свидетельствовать о том, что он, возможно, чувствует себя вечным аутсайдером. В таком случае важно строить общение, не провоцируя внутренний бунт. Иными словами, нужно воспринимать его в первую очередь как отроверта, а во вторую – как подростка. Родители должны избегать замечаний, вызывающих стыд, замешательство или отчуждение из-за несоответствия групповой траектории, и вместо этого подчеркивать, что отроверт придает значение тем аспектам жизни, которые могут быть безразличны всем остальным, и наоборот. Даже если подросток поначалу отвергает попытки диалога, родителям важно помочь ему понять и принять эту грань своей личности.

Если подростку удается миновать испытания пубертата невредимым, он больше никогда в жизни не захочет притворяться кем-то другим. От того, как пройдет этот период, зависит, проживет ли отроверт насыщенную жизнь, посвященную любимым занятиям, или жизнь, искаженную погоней за невозможным и омраченную сожалениями.

Прославление индивидуализма в разговоре с представителем самой конформистской возрастной группы может вызвать у подростка тревогу и растерянность. Тем не менее большинство подростков-отровертов перерастает ощущение странности и непохожести, которое они испытывают в группе. Это освобождает психологические ресурсы, позволяя им принять собственные особенности и вести более полноценную и самобытную жизнь.