Когда я работаю с пациентами, я вижу свою роль в том, чтобы быть своеобразным шерпом – проводником, ведущим их по устрашающей местности, которую они бы не решились исследовать в одиночку. Под устрашающей местностью я понимаю их внутренний мир.
Большинство людей пугает и ошеломляет встреча с самими собой. Поскольку ни у кого постороннего нет доступа к нашим сокровенным мыслям, внутренний мир – это единственное пространство, где мы по-настоящему и безальтернативно одиноки. Будучи социальными существами, мы испытываем дискомфорт в одиночестве, поэтому большинство людей полностью игнорируют свой внутренний мир. Но, как и в любых других отношениях, пренебрежение связью с собой ведет к сбоям, ведь тогда упускаются моменты озарения, способные через самопознание обогатить наш жизненный опыт.
В результате мы принимаем множество решений (сознательно или нет) на основе ошибочных, неполных данных. Мы пытаемся полагаться на инстинкты или так называемое нутро при выборе важнейших жизненных путей, но сильно рискуем: если бо́льшую часть времени мы не прислушиваемся к предчувствиям, их экстренный вызов может увести не туда. При отсутствии внутреннего компаса мы принимаем коллективную мудрость за самостоятельно сформированное чувство здравого смысла. Таким образом, когда наши убеждения, ценности и предпочтения противоречат общественным, мы склонны игнорировать или подавлять собственные ощущения ради социального одобрения.
В конце концов внутренний мир становится настолько чуждым и непонятным, что становится обузой. Мы можем назвать это выгоранием, кризисом среднего возраста или депрессией, но в действительности это лишь результат полной оторванности от своих сокровенных мыслей, мечтаний и желаний. К сожалению, нас убедили, что они могут быть неправильными, неуместными или эгоистичными, даже если мы никогда не воплощаем их в реальности. Искреннее благоговение, присущее детям от природы, из нас буквально выдавливают, оставляя лишь один вариант действий – насильно вызывать в себе и симулировать энтузиазм по поводу того, чем восхищается толпа. Неудивительно, что люди используют различные способы, чтобы исследовать глубины собственного сознания; им надоедает суррогатное воображение, навязываемое коллективом.
Для большинства людей смешивание физического мира, общества и внутреннего пространства размывает границы между «я» и остальными. Отроверты же четко разделяют эти сферы. Они понимают, что можно существовать и во внутреннем, и во внешнем мире, но ощущают их границу с предельной остротой. Отроверты не способны жить на автопилоте – в режиме, который позволяет массе людей дрейфовать между мирами и растворяться в социальной гармонии.
Отсутствие слияния с социумом дает важные преимущества. Оно помогает отровертам отключать переживания, свойственные людям коллективного склада, например, зависть и стыд, и вместо этого настроиться на собственную частоту. На этой волне, в своем богатом и многогранном внутреннем мире, они получают доступ к изысканной вселенной мысли, памяти и воображения, закрытой тем, кто предпочитает общество самому себе.
Пациентам, которые с воодушевлением описывают глубину и необычность своих измененных состояний сознания, я говорю, что достигаю тех же ощущений без внешних стимулов, поскольку никогда не терял связи с психоделической глубиной своего воображения. В отличие от тех, кто отказался от своего внутреннего мира ради жизни в коллективной реальности, отроверты выбирают сложность собственного сознания, а не поверхностное взаимодействие и обыденные заботы, которыми поглощено сообщество.
Многие люди так боятся обнажить глубинные мечты и желания, что пытаются применить социальные правила и к своему внутреннему миру. Допустим, я завидую чьей-то спортивной машине. Будучи отровертом, я вряд ли произнесу это вслух и уж точно не буду предпринимать никаких действий. Отроверты знают, что сознание – их личная территория, и они охраняют эту приватность, решая сами, насколько делиться с другими. Но я не отрицаю никаких чувств в самом себе и не испытываю вины за их наличие. Я свободен, позволяя себе внутренне потакать даже самым алчным и, по мнению некоторых, непривлекательным инстинктам. Поэтому они меня и не мучают.
У человека, чья граница между внутренним и внешним миром размыта, возникает страх: а вдруг его социально неодобряемые побуждения – например, мелочная зависть или ревность – станут достоянием общественности? Из-за этого он часто чувствует вину, неловкость или стыд, потому что не контролирует собственные мысли. Свобода от таких переживаний начинается с отказа от идеи карать себя за откровенные эмоции. Уже само осознание того, что внутренний мир не подчиняется общественным нормам, приносит облегчение. Ведь мысли и чувства не могут быть правильными или неправильными – по крайней мере потому, что мы не властны над ними.
Большинство универсальных правил межличностного поведения передаются из поколения в поколение и поддерживаются обществом без участия отдельных людей. Наши собственные, внутриличностные правила – совсем другое дело. Внутренний мир – это пространство, где ты можешь думать все, что хочешь. Главное при этом – контролировать свои действия и не пытаться навязать остальным собственные мысли. Лично ты не связан никакими социальными нормами, потому что они созданы для того, чтобы регулировать взаимодействие с другими. Сам по себе ты свободен в самом глубоком смысле этого слова.
Взаимодействуя с социумом, мы используем слова, сжимающие богатство наших эмоций до фрагментов звука. Люди коллективного склада, как правило, удовлетворены жизнью в мире, где мысли и чувства сокращены и упрощены ради эффективности общения и массового потребления. Мы живем в мире, где даже такое чувство, как любовь, уместили в универсальный термин, который подходит для всего: чтобы описать отношение к машине, старой обуви или работе, а еще к ребенку или спутнику жизни. В следующий раз, когда кто-то вам скажет, что любит свою вторую половинку, спросите, что именно он вкладывает в слово «любовь». Вас удивит, насколько сложно ему будет это сформулировать.
По мере взросления, усваивая язык как средство самовыражения, мы учимся подавлять полноту внутренних ощущений и ограничивать себя тем, чем можно делиться. В результате наше воображение, любопытство и способность удивляться превращаются в труднопередаваемые темы: мы не умеем облекать их в слова и со временем просто забываем. Мы отдаляемся от невысказанных мыслей и стремлений, поскольку они скрыты на малодоступной глубине подсознания.
Отроверты знают, как не попасть в эту ловушку. Четкое отделение себя от остальных позволяет им говорить на двух разных языках: вербальном – для общения с коллективом и невербальном – для диалога с собой. Те, кто считает вербальную речь единственным языком сознания, хранят воспоминания преимущественно в словесной форме. У отровертов же память живет в чувствах, которые невозможно выразить словами. Более того, такие чувства редко теряются в глубинах памяти, их всегда можно вернуть.
Легко рассказать о событиях внешнего мира – на такие темы большинство людей общаются без труда. Но описание своего внутреннего мира остается редкостью. Даже лучшие ораторы теряются, пытаясь облечь в слова самые сокровенные мысли и желания, и потому эти переживания становятся буквально непроизносимыми. За исключением выдающихся деятелей искусства, мало кто способен передать богатство своего внутреннего опыта: в словесной форме события превращаются в блеклый оттиск произошедшего. Даже отроверты не могут полностью объяснить другим, как бы близки они с ними ни были, детали своего внутреннего мира. Именно поэтому я не мог рассказать маме, почему я не хотел вступать в скауты. Мне не хватало слов, чтобы выразить, почему эта затея меня не привлекала, и описать внутренний конфликт, возникавший при звуке беззаботного смеха ребят, которые садились в автобус и отправлялись навстречу приключениям.
Разумеется, для повседневной жизни совсем не плохо, что другие не имеют доступа к потайным уголкам нашей души. Представьте мир, в котором каждый легко читает мысли и чувства всех остальных. Мы бы никогда не ужились все вместе!
Для отроверта пребывание в богатом внутреннем мире, недоступном никому другому, создает условие столь необходимого одиночества. Это убежище, где он отдыхает от общественного хаоса; место, принадлежащее ему и только ему одному. Как однажды сказала романистка Перл Бак: «У меня внутри есть место, где я пребываю наедине с собой, и именно там я восполняю силы из источников, что никогда не пересыхают»[22].