В начале 1990-х годов мне довелось возглавить шизофреническое отделение в больнице Маунт-Синай в Манхэттене, аффилированное с государственным психиатрическим стационаром. Многих пациентов там называли «не отвечающими на лечение». Они были обречены провести остаток жизни в больнице, потому что их организм не воспринимал терапию. Я глубоко сочувствовал их участи и раз в неделю приходил в стационар, пытаясь найти тех, кто захотел бы пересмотреть назначенное лечение. Большинство уже потеряли всякую надежду выздороветь. У многих галлюцинации и иллюзии настолько овладели сознанием, что они не могли дать информированного согласия на альтернативную терапию. Основной гипотезой того, почему эти пациенты не отвечали на лечение, были какие-то особенности их конституции, поэтому мы искали у них структурные аномалии мозга, нарушения метаболизма и другие заболевания, способные влиять на эффективность препаратов. Чаще всего поиски не давали результатов.
Работая с такими случаями, я стал все сильнее тревожиться: не застряли ли мы с коллегами в когнитивной ловушке? Быть может, те 20 % пациентов психиатрического отделения не отвечали на лечение не потому, что с ними что-то не так, а потому что лечение было неправильным. Иными словами, возможно, их лечили не от тех заболеваний. После того как врач-психиатр ставит диагноз, индивидуальные особенности пациентов часто отходят на второй план. Больных объединяют в группу со схожими симптомами, а затем делят на тех, кто «отвечает» на медикаментозный режим, и тех, кто нет.
Я понимал логику такого подхода. Клинические исследования требуют больших выборок, а группировка по симптомам гораздо эффективнее, чем поиск индивидуальных различий. Но я знал, что, как бы масштабны ни были научные наблюдения, они всегда состоят из отдельных людей. Очевидно, я не мог провести исследование, сравнивая каждого пациента со всеми остальными в тест-группе. Но я не мог и молчать, поэтому делился своей идеей со студентами, коллегами и даже с родственниками больных. Мне было ясно, что, если стандартная терапия не помогает при тех же заболеваниях, значит, между лекарствами и поставленным диагнозом имеется несоответствие. Но общепринятой практикой в таких случаях было ожидание новых, улучшенных версий тех же препаратов, которые уже не работали.
Подобная логика обрекла тысячи людей на годы изоляции в закрытых психиатрических клиниках. Даже когда появлялись новые препараты, до этих пациентов они не доходили, поскольку медицинские учреждения были больше заинтересованы в том, чтобы больные оставались спокойными (зачастую за счет огромных доз транквилизаторов), чем в их реальном лечении. Попав в отделение долгосрочного пребывания, человек практически терял шанс на регулярный пересмотр своего состояния. Никто не пытался понять, почему правильные препараты не давали эффекта. Не пересматривались и сами диагнозы, несмотря на прорывы в психиатрии и медицине за эти десятилетия. Комплексная повторная оценка состояния каждого пациента, не отвечавшего на лечение, казалась непосильной задачей. Не найдя поддержки, я был вынужден заняться другими проектами, хотя не мог не думать об идее исследовать такие случаи и постоянно рассказывал об этом каждому первому собеседнику.
Два года спустя я шел по Среднему Манхэттену и случайно встретил подругу, директора той самой психиатрической больницы, куда я еженедельно приходил. Несмотря на отсутствие медицинского образования и опыта работы, она уже тогда с глубокой вовлеченностью занималась вверенными ей пациентами. Раньше во время перерывов на кофе мы нередко встречались с ее подчиненными, и я делился с ними идеей дать второй шанс тем, кто не отвечал на лечение. Когда мы столкнулись на улице, она пригласила меня пообедать. Она рассказала, что недавно стала заместителем руководителя Управления психического здоровья штата Нью-Йорк – государственного агентства, курирующего всю деятельность в области психического здоровья. Я искренне порадовался за нее: ее талант и преданность работе наконец получили признание. Затем она спросила, как обстоят дела с моей программой «второго шанса».
Я рассказал ей обо всех препятствиях – академических, финансовых, административных и других, которые мешали мне проверить свою гипотезу. Она ответила: «Мне кажется, я нашла выход. Но он потребует от тебя серьезных жертв». Как выяснилось, агентство искало молодого и активного медицинского руководителя операционной деятельности, и она предложила встретиться с ее начальником. Я знал, что она, как и я, мыслит нестандартно, и эта встреча внезапно сделала мою идею «второго шанса» реализуемой.
На следующей неделе я встретился с руководителем Управления психического здоровья. Он оказался доброжелательным, мягким и исключительно умным человеком – мне он понравился с первых минут. Он был не врачом, а социальным работником с большим опытом «полевой деятельности», и отлично знал систему. Я сделал импровизированную презентацию моей идеи и стратегии программы «второго шанса». Ему понравился ход моих мыслей: «Ты нам нужен в Олбани». Я колебался, поскольку меня пугала перспектива регулярно мотаться в Олбани, тратя на дорогу два с половиной часа. Он добавил с улыбкой: «Я надеюсь, что Вы возьметесь за эту работу. Второго шанса реализовать программу у Вас может не быть». И он оказался прав. Это была уникальная незапланированная возможность, которая выпадает раз в жизни. Случайная встреча на улице, которая вряд ли бы повторилась, дала мне шанс. Я должен был взяться за этот проект, поэтому принял предложение с условием, что не перееду в Олбани, а останусь с семьей в Манхэттене и буду приезжать каждую неделю. Я ни разу не пожалел о своем решении.
Я быстро освоился на новом месте, но объем работы оказался колоссальным – целый год я едва успевал перевести дыхание. Нас поджидали правовые, финансовые, стратегические и кадровые трудности. Затем добавился фоновый гул скептиков среди психиатров, застрявших в ловушке группового мышления. Мое предложение пересматривать диагноз и симптомы каждого пациента для разработки индивидуальных стратегий лечения, а не искать версию 2.0 старых методов, казалось противоречащим уже сложившейся системе работы. Но именно в этом и заключалась суть программы.
Первый пациент поступил в научно-клиническую психиатрическую больницу двадцать два года назад. С тех пор программа «второго шанса» продолжает действовать. Сначала мы работали с теми, кто провел в стационаре в среднем по двадцать лет. Многие из этих людей полностью утратили способность самостоятельно функционировать. Таков был непосредственный результат многолетнего пребывания в изоляции среди других тяжелобольных пациентов, причем без обязанностей, свободы действий и надежды на новую жизнь. Как мы вскоре выяснили, некоторые пациенты были психически здоровы, но попали в больницу в эпоху, когда о таких состояниях, как, например, синдром Туретта, почти ничего не знали. Большинство пациентов не умели пользоваться электронными устройствами, ходить за покупками, готовить еду, стирать одежду и делать еще миллион других рутинных дел, которые кажутся тривиальными. Им предстояло освоить все это впервые или заново, а заодно научиться пользоваться общественным транспортом, оплачивать счета, приходить вовремя на встречи и взаимодействовать с посторонними. Все эти умения были полностью утрачены за годы изоляции. Каждому, кто избавлялся от симптомов, но оставался слишком уязвимым, чтобы жить самостоятельно, предоставлялось место в специальной программе: им предлагалось поселиться в защищенной среде с полным спектром социальных и медицинских услуг. С тех пор сотни пациентов смогли вернуться в общество.
Хотя я давно ушел с той должности, ничто до сих пор не радует меня больше, чем фраза моих юных резидентов: «Кажется, этот пациент – хороший кандидат для программы “второго шанса”. Вы с ней знакомы?» В такой момент я обычно скромно улыбаюсь и отвечаю: «Да, в какой-то степени». А потом прошу рассказать мне о ней.
Вероятно, запуск этой программы – мое главное достижение и самый достойный пример того, чего можно добиться, работая над изменением статус-кво. Признаюсь, что в течение многих лет до ее старта я поддавался мнению окружающих, считавших мою идею нереалистичной и обреченной на провал. Это был последний раз, когда я позволил кому-либо заставить меня думать о собственной неправоте лишь потому, что никто не поддержал меня. Я убедился, что мы, к сожалению, живем в культуре, где согласие с мнением большинства ценится выше правды, даже если речь идет о лишении людей, пострадавших от несовершенства медицинской системы, второго шанса на нормальную жизнь. Это лишь укрепило мою веру в то, что обществу нужно больше разных точек зрения, не совпадающих с конвенциональной коллективной мудростью.
Эмили Дикинсон однажды написала: «Душа избирает свое общество»[20]. Однако для большинства душ принадлежность к социуму – не акт воли, а следствие обстоятельств: места рождения, семьи, вероисповедания, социального слоя, этнической и расовой принадлежности. Масса людей либо отождествляет себя с коллективными группами, в которые их определили, либо по крайней мере принимает их. Отроверты составляют исключение. Они не доверяют сообществам, сформированным на основе абстрактной идеи или обстоятельств рождения, таких как идеология, политика, раса, экономика, религия и национальность. Эти категории, по их убеждению, существуют лишь в пределах коллективного разума. Сама мысль о слепом следовании группе, объединенной набором условных свойств, о которых договорились сами же участники, практически не имеет смысла, каким бы почтенным это сообщество ни было в глазах большинства.
Бо́льшая часть людей все же следует этим обязывающим абстракциям, и нередко по вполне разумным причинам. Членство в группе, объединенной общей идеологией, социальным статусом или жизненным опытом, создает почву для налаживания контакта. Особенно актуально это тогда, когда другие очевидные каналы связи, например, через семью или работу, недоступны. Подобные сообщества также предлагают систему неписаных правил, которая удерживает участников в рамках и снимает двусмысленность. В благоприятные времена такие союзы дают чувство общей идентичности, а вместе с ним и простую, хотя и грубую шкалу: кто друг, а кто враг. В кризисные периоды групповой этос определяет стратегию выживания и цену, которую ради нее придется заплатить. Хотя нам больше не нужно жить в племени, чтобы защищаться от хищников или стихийных угроз, многим все же необходимо принадлежать к какой-либо группе, чтобы пройти жизненный путь. В отличие от стадных животных, пассивно сбивающихся в кучу, люди сознательно решают действовать вместе, конструируя абстрактные сообщества на базе договоренности разделять одинаковые убеждения. Коллективный разум порождает коллективное мышление или коллективную мудрость за счет аккумуляции эмпирического опыта. Большинство из нас учится соответствовать группе, потому что причастность к ней создает иллюзию защищенности по принципу «сила в количестве». Чем крупнее сообщество, тем сильнее требование конформизма, поскольку именно он скрепляет то единство, на котором держится власть. Как только человек становится частью коллектива, стремление вписаться стирает его индивидуальные черты.
Многие приносят эту жертву легко и даже инстинктивно. Отроверты, правда, к этому большинству не относятся: они не могут и не хотят пассивно принимать общественные предписания, как это делают остальные. Для отроверта, постоянно сопоставляющего решения с их последствиями в собственной жизни, социальные нормы замыкаются в порочный круг: их соблюдают потому, что так делают все, а делают все – потому что их соблюдают. Подчеркивая произвольность таких правил, отроверт может спросить: если бы вы остались в одиночестве на необитаемом острове, придавали бы вы ту же ценность тому, что вас учили ценить? Или поняли бы, что большинство ваших суждений имеет смысл лишь относительно других людей?
Непричастность можно проиллюстрировать на примере жизни на острове, пока все остальные живут на континенте. Когда отроверты приезжают на материк, они с уважением относятся к существующим там правилам и делают все необходимое, чтобы им следовать, но они остаются туристами. Больше им эти правила нигде не нужны.
Отровертов невозможно убедить в разумности какой-то идеи только потому, что в нее верит множество людей. Важна лишь суть идеи как таковой. Инструменты коллективного разума – групповой консенсус, мнение большинства, коллективная мудрость и традиционный опыт, передаваемые из поколения в поколение, – бесполезны для отроверта, если сама идея кажется ему ошибочной. В то же время чье-то мудрое замечание, даже если оно исходит от человека без авторитета или статуса, может сильно впечатлить отроверта, если он сочтет его верным.
Когда я был еще совсем молод, мне разбили сердце. Ни утешения, ни банальные фразы не помогали. Тогда официант-бедуин в чайной, куда я часто захаживал, сказал мне: «Разбитое сердце – как ожог. Сначала оно болит все время, затем – только при касании, а в конце концов перестает болеть совсем. Может остаться лишь незаметный шрам, да и тот – только на память». Этот разговор состоялся сорок пять лет назад. Он оказался прав, и я до сих пор делюсь его мудростью с другими.
Причастность и групповой консенсус не способствуют оригинальности. Не подвергаясь влиянию коллективного разума, отроверты мыслят нестандартно. Они видят то же, что и все остальные, но поскольку их не затягивает гравитация группового мышления, они позволяют себе придумывать альтернативные интерпретации происходящего. Кроме того, благодаря безразличию к поп-культуре и массовым развлечениям у них остается ресурс на регулярные интеллектуальные полеты, питаемые топливом творчества и самонаблюдения. Это дает возможность случайных открытий, ускользающих от коллективного восприятия. Поскольку отроверты отклоняются от доминирующей модели мышления, их идеи часто кажутся радикальными и даже пугающими. Так можно сказать почти обо всех оригинальных мыслителях в истории человечества – и о широко известных, и о тех, чьи имена затерялись в летописях прошлого.
Игнац Земмельвейс, венгерский врач, относится ко второй категории. В 1861 году он опубликовал книгу «Этиология, сущность и профилактика родильной горячки», в которой описал свое исследование на тему материнской смертности от того, что мы сейчас называем послеродовой инфекцией. Главный вывод работы, революционный для своего времени, заключался в том, что эти смерти можно было бы предотвратить, если бы врачи попросту мыли руки перед родовспоможением. Сегодня очевидно, что медицинские процедуры должны проводиться в стерильных условиях, чтобы избежать заражений, но в эпоху Земмельвейса микробы и их роль в распространении инфекций еще не были известны. Доктор пришел к своему открытию нетрадиционным путем: он обратил внимание на отделение, где значительно реже возникала родильная горячка.
Наблюдая за акушерками в этом отделении, он заметил лишь одно отличие: многие доктора принимали роды сразу после вскрытий, а акушерки так не делали. Он пришел к выводу, что врачи переносили на руках так называемый органический материал, то есть микробы и бактерии, с трупов к роженицам. Рекомендация Земмельвейса сводилась к простому требованию: тщательно мыть руки перед родовспоможением. Несмотря на первоначальный скепсис коллег – они с трудом верили, что нечто столь обыденное, как мытье рук, может кардинально изменить ситуацию, – врачи все же последовали его совету. В результате показатели материнской смертности в больнице сразу же упали с 18 до 1 %.
Земмельвейс ничего не знал о бактериях и их роли в распространении инфекций: он просто увидел то, что ускользало от других. Этого прозрения оказалось достаточно, чтобы изменить ужасающую реальность, в которой многие женщины умирали от инфекций. Но как и большинство новаторов, он столкнулся с ожесточенным сопротивлением со стороны коллег. Даже после очевидного успеха эксперимента они потребовали теоретического обоснования, почему простое мытье рук снижает смертность. Таких объяснений Земмельвейс дать не мог. Он стал изгоем в медицинском сообществе: его ограничивали в работе, препятствовали практике, позже у Земмельвейса случился нервный срыв. Коллеги поместили его в психиатрическую лечебницу, где санитары применяли к нему силу. Через две недели он умер от сепсиса, вызванного заражением крови (какая горькая ирония!). Ему было всего 47 лет[21].
Есть риск, что идеи, порожденные разумом отроверта, сочтут разрушительными, еретическими или даже безумными, несмотря на убедительные доказательства обратного.
В обществе, где господствует коллективный порядок, мышление отроверта воспринимается как угроза. Однако во времена, когда человечество сталкивается с трудностями, требующими переосмысления устоявшихся норм, поиска новых точек зрения и готовности к нетривиальным решениям, именно такой способ мышления может изменить мир.
Коллективный разум живет преимущественно в настоящем, питаясь бесконечным вниманием к духу времени: новости, политика, поп-культура и сплетни становятся теми элементами, из которых складывается фундамент общественной жизни. Этому сопутствует резко сниженный интерес к вчерашним новостям: чтобы сохранять психологическую синхронизацию внутри группы, каждый должен постоянно переключаться на следующий объект внимания. Именно поэтому коллективный разум непрерывно сосредоточен на текущем.
Важно отметить, что концентрацию на общем настоящем не стоит путать с осознанностью, поскольку она – продукт индивидуальной работы. Коллективный разум воспринимает настоящее через призму общего опыта, прошлое – через общие воспоминания, мифы, басни и традиции, каждая из которых служит нитью в социальном историческом контексте, часто затмевающем личное прошлое любого человека. Аналогичным образом будущее формируется под влиянием коллективной доктрины о правильном, неправильном, приемлемом и ценном. То же самое происходит и при коллективном осмыслении последствий текущих действий. Без этого невозможно было бы объяснить, почему каждое новое поколение повторяет серьезные ошибки прошлого и удивляется их «непреднамеренным» последствиям.
Отроверты, неподвластные коллективному разуму, иначе ощущают свое место в истории и времени. Их восприятие настоящего не связано с общим настроением, а память о прошлом не искажена коллективной фабулой. Их связь с современной культурой, обычаями, трендами и прочим минимальна, поэтому воспоминания остаются глубоко личными и почти всегда отличаются от того, что хранят остальные. Если попросить группу людей вспомнить конкретный момент прошлого, многие, скорее всего, назовут песню, которая постоянно тогда звучала по радио, или опишут модный в ту пору фасон одежды. А вот отроверты поделятся подлинно личным переживанием.
Иными словами, отроверты концентрируются не на коллективной памяти, а на самих себе и своем индивидуальном путешествии во времени. В итоге они воспринимают время как непрерывный процесс: сегодняшний день – следствие вчерашнего, а завтрашний станет результатом сегодняшнего. Каждое мгновение и каждое воспоминание при этом ценятся как последние.