Отровертам не нужно разрешение, одобрение, валидация или лесть в том виде, в каком они необходимы людям коллективного склада. Поскольку им не требуется убеждать кого-либо в правильности своих решений и поступков, в их жизни меньше пустых разговоров и отвлекающих факторов.
Отроверты не испытывают постоянной потребности всем нравиться, благодаря чему они способны устанавливать четкие границы, сохраняя и свое время, и умственную энергию. Они самостоятельно определяют, что для них продуктивно, а что лишь пустячное развлечение, и находят время и для того, и для другого.
Статус всегда измеряется относительно участников социальной группы. Но отроверты, как мы уже определили, не привязаны к сообществу и поэтому не сверяют свои решения, образ жизни или материальные блага с оценкой окружающих. Это также значит, что они живут без страха упущенных возможностей (вспомните историю сына моей пациентки из главы 1, когда мать чрезмерно переживала, что важные социальные события проходят мимо него). Решения отровертов самостоятельны, не подвержены влиянию извне, поэтому они ими, как правило, довольны. Они нравятся себе, им комфортно с самими собой, и от внешней валидации это никак не зависит.
Незаинтересованность в общественном признании ярко прослеживается в отношении Франца Кафки к собственной литературной деятельности. Один из величайших писателей в истории человечества почти не стремился публиковать свои труды или привлекать к ним внимание. Более того, он даже завещал уничтожить его рукописи после смерти. Когда его друг и издатель Макс Брод поступил вопреки этой воле, он оказал человечеству неоценимую услугу, но проигнорировал последнее желание Кафки, писавшего не ради славы, а лишь из интереса к самому процессу.
Благодаря отсутствию страха упущенных возможностей и безразличию к типичным атрибутам высокого социального статуса отроверты редко завидуют финансовым успехам других, меньше всего задумываются о «сыне маминой подруги» и, как правило, не жаждут того, чего у них нет. Для них деньги – источник безопасности и средство упрощения жизни, а не самоцель. Поэтому их финансовые и профессиональные приоритеты сильно отличаются от групповых. Когда отроверты выбирают карьеру только ради денег, они чаще всего оказываются несчастными и неуспешными; но стоит им найти дело, соответствующее их талантам и мотивации, и они нередко достигают финансовых высот и получают удовлетворение от работы. Маловероятно, что отроверты пойдут на компромисс в образе жизни ради того, что, по их мнению, им не нужно.
Впрочем, это не значит, что отроверты непременно аскетичны или скупы. Точное понимание своих потребностей ведет к тому, что они накапливают лишь немногие, но тщательно отобранные материальные блага. При этом отроверты часто любят роскошь – особенно ту, которая позволяет дистанцироваться от общества. К примеру, одна моя знакомая-отроверт ведет скромный образ жизни, но при этом всегда готова заплатить за перелет первым классом. Ее привлекает не дополнительное место для ног и не обед из трех блюд, а увеличение личного пространства и дистанции от остальных пассажиров.
Отроверты не любят получать советы ни от кого, кроме профессионалов, обладающих знаниями, которых нет у них самих. Единственная область, где они закрыты от чужих рекомендаций, – это их собственная личность: в ней они и так разбираются досконально.
Зачастую стремление вписаться в коллектив противоречит желанию взаимодействовать с миром так, чтобы он поддерживал, а не подтачивал наше подлинное «я». Статус участника группы с ее сильной гравитацией может привести к самоуничижению или по меньшей мере к путанице собственных желаний с ожиданиями окружающих. Чтобы управлять своей жизнью и отношениями, человеку необходимо сильное внутреннее «я», учитывающее интересы группы, но не живущее в ее информационном поле. Большинство людей с радостью развивает это «я» и ищет баланс между личными стремлениями и удовольствием от совместных забот, увлечений и занятий. Другие же так давно игнорировали собственные потребности, что перестали отличать свои истинные желания от условий, необходимых для принятия в коллектив. В плюралистическом обществе причастность требует постоянной настройки, чтобы наши решения синхронизировались с внутренними импульсами.
Если граница между индивидом и группой стирается, исчезает и способность различать собственные стремления и коллективные ожидания. Так случилось с моей пациенткой С., когда она присоединилась к сообществу пенсионеров, причем отчасти по моему совету. После ухода супруга из жизни она решила переехать, тем более что оба ее ребенка с семьями жили почти за пять тысяч километров от нее. Идея жизни в сообществе казалась ей привлекательной – она всегда была общительной и не сомневалась, что легко найдет друзей. С. выбрала элегантный охраняемый квартал, где планировала купить просторный дом для встреч с детьми и внуками. На ее месте я, вероятно, поступил бы иначе, но ее уверенность («А что может пойти не так?») убедила меня в правильности ее выбора.
Примерно через три месяца после переезда С. позвонила мне в слезах: «Я больше не могу здесь находиться». Поскольку пожилые люди часто страдают от одиночества, в новом сообществе делали особый упор на коллективность. Каждый день был заполнен совместными занятиями: обедами, книжными клубами, уроками йоги и прочими поводами для общения. Проблема в том, что С. буквально задыхалась от постоянных приглашений. Казалось, все жители сообщества старались не дать никому остаться в одиночестве. Но и это еще не все. Зная, что С. овдовела, соседи решили, что она ищет новых отношений, и постоянно сводили ее с какими-то вдовцами. «Для меня это просто сущий ад, – говорила она, – и самое страшное, что чем больше я отказываюсь от участия, тем настойчивее они стараются меня “ассимилировать”». Конечно, она понимала, что люди старались проявить дружелюбие, желая только добра, но их культ общности был ей совершенно чужд. С. пожалела, что пожертвовала возможностью жить в одиночестве в большом городе ради этой принудительной сплоченности. К счастью, ее дом только-только выставили на продажу, и она успела отменить сделку, чтобы вновь обдумать переезд. Она была уверена в одном: возвращаться в это закрытое сообщество, где коллективное поглощает индивидуальное, она не станет.
Люди, ориентированные на коллектив, получают от совместного времяпрепровождения столько удовольствия, что оно компенсирует утрату личной автономии. Для отровертов, таких как С., это не работает, их внутренняя граница с другими никогда не размывается.
Взяв на себя единоличную ответственность за свои решения, отроверты всегда стараются минимизировать негативные последствия и болезненные воспоминания, что приводит к взвешенным и рациональным поступкам. Я, например, люблю гулять по узким проселочным дорогам, но всегда убеждаюсь, что водители меня хорошо видят. Мне непонятны те, кто просто надеется, что их заметят, и больше ни о чем не беспокоится. Нежелание доверять свою жизнь или благополучие незнакомым людям делает меня осторожным, но именно это и дает внутреннее спокойствие.
Будучи главным авторитетом в собственной жизни, отроверты не полагаются на ту версию реальности, которую диктует общество, чтобы формировать взгляды или предпочтения. То, что кажется явным большинству, может быть неочевидным для отровертов, и наоборот. Поскольку социальные тренды не оказывают на них влияния, они вырабатывают индивидуальный стиль жизни и остаются ему верны. Их не затрагивает потребительский ажиотаж, реклама, рейтинги или другие механизмы, формирующие массовые предпочтения. Отровертов сложно обмануть или заманить популярными, но ненаучными методами лечения, в которые они не верят, даже если подобные методики рекомендованы аккредитованным доктором.
Отроверты сами решают, что имеет смысл, а что нет, не оглядываясь на мнение большинства. Вся информация проходит в их сознании проверку на логику. Этот механизм неизбежно начинает доминировать и в повседневной жизни. Возможно, они переваривают информацию чуть медленнее, чем среднестатистический человек, но в итоге они формируют собственную позицию по вопросам, которые они хотят понять, вместо того чтобы пассивно усваивать коллективное мнение о текущих событиях, культуре и прочем.
Большинство людей чрезмерно озабочены тем, как их воспринимают коллеги, начальство, друзья, соседи и даже родные. Много душевных сил тратится на то, чтобы решить, как правильнее поступить, что сказать и с кем заговорить, следуя локальным принципам поведения. Отроверт практически не расходует время и энергию на такие социальные предписания. Приведу известную цитату Джона Леннона: «Life is what happens to you / While you’re busy making other plans»[19]. Отроверты не заняты ни своими, ни чужими планами. Они сознательно живут здесь и сейчас.
Привыкнув контролировать свое время, отроверты зачастую теряют терпение в ситуациях, где контроль утрачен. Их очень раздражают неудобства, которые другие считают неизбежной частью жизни, особенно если эти помехи вызваны стадным поведением. К примеру, отроверты приходят в ярость, если образуется пробка из-за того, что водители решили поглазеть на аварию. Или, скажем, когда им приходится ждать в бесконечной очереди в ГАИ из-за людей, которые не удосужились собрать документы. Наконец, примером такой ситуации может быть опоздание на рейс из-за хаоса, созданного другими пассажирами в зоне досмотра. Лично я совершенно не понимаю тех, кто добровольно стоит в очереди за чем-либо. Для людей коллективного склада длинная очередь – за билетами на концерт, столиком в модном ресторане или на премьеру художественной выставки – символизирует нечто достойное ожидания. Для отровертов вроде меня подобная задержка – просто пустая трата времени.
Будучи отцом-иммигрантом, ни разу не державшим в руках бейсбольный мяч, я чувствовал, что обязан совершить для сына американский обряд посвящения – отвезти его в Диснейленд. Мы купили вип-билеты, надеясь избежать легендарных очередей. Правда, вскоре мы почувствовали вину, потому что вокруг нас в предвкушении стояли дети, которым предстояло ждать гораздо дольше, чтобы прокатиться на аттракционах. Через полчаса мой четырехлетний сын сказал: «Папочка, если мы уйдем сейчас, мы все равно можем всем рассказать, что побывали в Диснейленде». Я с радостью согласился – и мы покинули парк, чувствуя, что долг выполнен.