Подумайте о каком-нибудь примитивном организме, например, об амебе. Она обитает в том же мире, что и мы, но ее существование кардинально отличается от нашего. Этот одноклеточный организм, лишенный специализированных сенсорных структур и мозга, ведет чрезвычайно простую жизнь. У амебы нет ни социальных, ни родственных связей. Она не боится будущего и не вспоминает о прошлом. Она просто существует и со временем либо умирает, либо делится на две новые клетки. Даже нечеловекообразные приматы, обладающие крупным мозгом и живущие в сложных сообществах, воспринимают социальный мир бессознательно, полагаясь на инстинкты. Хотя они и формируют группы и иерархии, они различают своих и чужих по поверхностным признакам, таким как запах, внешний вид или звуки другого животного, а не полагаются на абстрактные идеи управления общественной жизнью.

Люди же выстраивают сложные концепции о том, как устроена социальная вселенная и какое место мы в ней занимаем. Это преимущество обусловлено особыми когнитивными способностями, не свойственными другим животным. В широком смысле их можно назвать сознанием. Оно нивелирует нашу зависимость от базовых инстинктов и позволяет объединяться не по признаку внешнего сходства, а на основе общих ценностей, убеждений и предпочтений – в отличие от других приматов, которые полагаются на физические характеристики, чтобы определить принадлежность к своей группе. Сознание позволяет нам строить планы и действовать не автоматически. Точнее, мы можем следовать инстинктам, но мы отдаем себе в этом отчет. Так возникает развитая поведенческая адаптивность: иными словами, способность менять собственное поведение, чтобы подстроиться под окружающих. Позже сознание слилось с языком, открыв путь к сотрудничеству и передаче сложной детализированной информации между большими группами людей.

Поскольку мы никогда наверняка не знаем, как поведет себя другой в конкретный момент, человечество выработало многообразные механизмы сосуществования, функционирующие несмотря на индивидуальность разума и потребностей. Иначе многочисленные, часто противоречивые решения, которые каждый из нас принимает при социальном взаимодействии, теоретически могут породить хаос и коллективное напряжение. Сознание наделяет нас общими нормами и принципами, направляющими поведение так, чтобы поддерживать гармонию в каждом конкретном социальном акте. Другими словами, чтобы быть в потоке общественной жизни, нам нужно выучить ее организационные правила и интегрировать их в повседневность – именно это и составляет суть социализации.

Когда все члены группы следуют правилам и стандартам поведения, возникает чувство общности, а напряжение снижается. Но у этих норм есть и другая, не менее важная функция: они помогают сузить множество возможных вариантов поведения в любой ситуации и обеспечивают определенную предсказуемость в межличностных взаимодействиях. Приведу тривиальный пример. Когда кто-то просит у нас стакан воды, существует масса вариантов поведения. Мы можем развернуться и уйти, плеснуть водой просящему в лицо или отказать. Пример кажется абсурдным, но представьте, как много информации пришлось бы обрабатывать, если бы не существовало четких правил приемлемого поведения, чтобы достичь желаемого результата – напоить того, кто испытывает жажду.

Эти организационные принципы могут быть как универсальными, так и локальными.

Универсальные организационные принципы разделяют все люди вне зависимости от групповой или культурной принадлежности. Мы контролируем свои инстинкты, разговариваем на умеренном уровне громкости, используем понятные окружающим выражения лица и так далее. Мы ожидаем, что базовые универсальные принципы будут соблюдаться, и это создает предсказуемость даже в незнакомых ситуациях. Возвращаясь к примеру выше, мы можем быть относительно уверены, что незнакомец не плеснет нам в лицо водой. Социальное принятие во многом зависит от усвоения этих универсальных правил. Поэтому общество ждет, что дети достаточно быстро освоят их, чтобы взаимодействовать со сверстниками и не быть отвергнутыми.

Локальные организационные принципы – это специфические обычаи, действующие внутри отдельных сообществ. Группа может формироваться по признакам национальности, профессии, социального статуса, расы, религии, хобби, отношения к политике или иной общей идентичности. И в каждом случае существуют свои неписаные или даже писаные правила. Членство в таких группах достаточно подвижно. Один и тот же человек часто входит в разные круги и выходит из них, адаптируя свое поведение в соответствии с действующими локальными принципами. Социологи называют этот процесс переключением кодов. При присоединении к новой группе мы должны быстро освоить местные нормы, даже если универсальные правила остаются неизменными.

Без организационных принципов каждое социальное взаимодействие превратилось бы в лабиринт возможностей. Пришлось бы тратить огромное количество эмоциональной энергии, пытаясь угадать, как другие воспринимают нас и наше поведение, чтобы убедиться в собственной социальной нормальности. Все решения и контакты сопровождались бы парализующими сомнениями.

Отроверт, как правило, усваивает универсальные организационные принципы, но часто испытывает трудности с локальными. Главная сложность состоит в том, что даже в привычных ситуациях – скажем, утренний поход на работу, визит на местный рынок или просто расслабленная прогулка по парку – присутствие группы, даже знакомой, делает правила поведения неочевидными. Ситуация усугубляется, когда требуется координация действий: стоять в очереди, войти в людный торговый центр или пробраться сквозь толпу. Это похоже на выступление в танцевальной группе без знания хореографии – остается лишь нервно следить за другими танцорами и пытаться копировать их движения.

Организационные принципы позволяют большинству людей вести себя нормально без очевидных усилий. Но как это – нормально? Удивительно, но единого понимания нормального поведения не существует, и это особенно проблематично для тех, кто мыслит нестандартно. Даже в психиатрии нет четкого определения нормальности, поэтому границу ненормального часто проводит социум.

Лучшее определение нормальности из тех, что я встречал, – это предсказуемость для окружающих. Чтобы общественный договор исправно функционировал, каждый участник должен вызывать у других достаточный уровень доверия. А доверие, в свою очередь, мы измеряем степенью предсказуемости. Последняя благоприятна и полезна, она облегчает социальную интеграцию и снижает напряжение при взаимодействии незнакомых людей. Поэтому, несмотря на то что другие не могут читать наши мысли, мы изо всех сил стремимся заверить их в доброжелательности намерений, просто ведя себя так, как от нас ожидают.

Так происходит при большинстве повседневных взаимодействий. Возможность уверенно предсказывать поведение других позволяет нам спокойно заниматься рутинными делами, доверяя при этом свою жизнь совершенно посторонним людям: пилотам, инженерам-конструкторам, врачам, водителям и так далее. Съедая блюдо или выпивая напиток, приготовленный кем-то другим, мы проявляем экстремальное доверие. Мы безусловно предполагаем, причем при полном отсутствии каких-либо доказательств, что никто их не отравил. В большинстве случаев это доверие оправдано, иначе мы бы скатились в паранойю.

Причастность основана на следовании установленным правилам. Поэтому людей, предпочитающих коллектив, считают предсказуемыми и заслуживающими доверия, а вот на отровертов смотрят с подозрением и даже страхом. Людям некомфортно не знать, о чем думает их непричастный собеседник или что он сделает дальше, хотя на самом деле мы не можем этого знать ни про кого. Получается, что те, кто не придерживается социального сценария, написанного большинством, лишены права на доверие.

В этом и заключается беда отровертов: их наказывают за неспособность отказаться от подлинного «я» ради коллективных целей. Принудительная сила социальных норм подразумевает, что им должны следовать все. Соответственно, каждый, кто воспринимает реальность как индивидуальный опыт, рискует нарушить общепринятую картину мира и тем самым поставить под угрозу общественный порядок. Отровертов заставляют чувствовать себя странными и ненормальными лишь за то, что они предпочитают одиночество общению. Они осознают, что не могут рассчитывать ни на понимание, ни на доверие, и поэтому вынуждены создавать иллюзию причастности, соблюдая групповой этикет. Проблема в том, что общение по жесткому социальному сценарию может довести до изнеможения и даже до психического расстройства.

Общественное давление, требующее быть нормальным и не представлять угрозы, приводит отроверта в отчаяние: ему приходится постоянно скрывать свои подлинные склонности. Он изо всех сил старается следовать правилам и казаться предсказуемым, но поддерживать бесконечно такую игру невозможно. Поскольку отроверты искусно маскируют неудовольствие от участия в общественных мероприятиях, их нередко подстерегает доброжелательное, но настойчивое давление со стороны сверстников – тех, кто искренне хочет видеть их рядом или боится, что они что-то упустят. В других случаях стремление «не оставить человека в одиночестве» – а на деле желание избежать собственного дискомфорта – оказывается подсознательной попыткой оправдать свое присутствие в группе. Учитывая, что отроверты не любят конфронтаций, они достаточно легко поддаются такому воздействию. К сожалению, подавление собственных инстинктов редко проходит бесследно. Одна моя знакомая-отроверт рассказывала, как подруга заманила ее на встречу выпускников спустя двадцать лет, сыграв на чувстве вины, потому что не хотела идти одна. Она согласилась, но уже через час настолько заскучала от разговоров, что тайком ушла, выскользнув через черный ход в надежде, что никто не заметит. Вспоминая эту историю, она призналась, что побег вызвал у нее ощущение вины даже сильнее, чем если бы она отказалась с самого начала.

Я часто слышу о чувстве долга от моих пациентов-отровертов. Один из них, Дж., чувствовал себя эмоционально истощенным. Он рос в большой и гостеприимной семье и жаловался, что каждая минута его жизни была занята какой-нибудь социальной обязанностью. После бесконечных семейных мероприятий он постоянно задавался вопросом: «Что я вообще тут делаю?» Часто ему было почти все равно, какой был повод торжества. Однажды Дж. рассказал: «Я почти не знал жениха. Он мой троюродный брат с западного побережья. И все же мне пришлось прилететь в Сан-Диего, остановиться на выходные в паршивом отеле и лихорадочно искать темы для разговора с гостями, которых я раньше никогда не видел. Я ненавижу такие мероприятия».

Дж. эти встречи казались бессмысленными обязанностями, особенно на фоне испорченных выходных. Вместе мы стали разделять обязанности на две категории: нужные и ненужные. Нужные – те, которые мы выполняем неохотно, но ради чего-то важного: ради семьи, карьеры или блага близких. Например, решать рутинные задачи на работе или ходить на детские концерты. Ненужные – те, которые можно и не исполнять, но мы поддаемся социальному давлению. Например, мы вовсе не обязаны посещать многодневные свадьбы или ходить в бар с коллегами после работы. Когда мы копнули глубже, мы выяснили, что многие обязанности, так утомлявшие Дж., например, свадьба троюродного брата, были ненужными. Он брался за них неохотно, убеждая себя, что это его долг как члена семьи, и боялся резкой критики в случае отказа.

Когда мы вместе проработали его страхи, Дж. осознал, что может планировать досуг в соответствии с собственными потребностями. Это оказалось настолько просто. Мы неизбежно принимаем приглашения, которые считаем важными по той или иной причине, но нет смысла делать что-то только потому, что так принято. Участие в таких событиях почти никогда не приносит реальной пользы. Худшее, что может случиться, если вы не пойдете, – это ворчание про вашу асоциальность. Однако ворчат, как правило, именно те, с кем вы изначально не хотели проводить время.

Общественные мероприятия создавались для людей, стремящихся к коллективу. Многие их действительно любят или хотя бы в состоянии терпеть. Но это не относится к отровертам. Для них участие в коллективных мероприятиях, будь то занятия физкультурой, встреча выпускников или круиз, – своего рода пытка, потому что они не могут переключиться от общения с отдельными людьми на абстрактное «мы» группы. Еще хуже обстоят дела с занятиями, где требуется соблюдать строгие правила: групповые тренировки, участие в рабочих комитетах или посещение религиозных служб.

После того как я годами заставлял себя участвовать в общественных мероприятиях, я понял, что приложенные усилия всегда превышали полученное от события удовольствие. Тем не менее иногда я все же неохотно беру на себя обязанности, от которых не могу уклониться: как правило, они касаются моих детей. Однажды мне пришлось пойти на школьную родительскую встречу в начале учебного года, так как моя жена, которая обычно туда ходит, в тот момент находилась за границей. Я чувствовал, что обязан пойти ради дочки.

Сначала всех родителей загнали в аудиторию, чтобы они послушали речи директора и учителей. Все были идеально приветливы, а я ощущал дискомфорт в группе, участники которой чувствовали родство просто потому, что их дети очутились в одном классе. Мы объединились в поверхностный и, как мне казалось, во многом искусственный союз, в чем я не видел никакого смысла. После официальной части устроили фуршет, где люди, воодушевленные энергией группы и именными бейджами, принялись активно знакомиться. Так и я стал жертвой непринужденной светской беседы. Это был один из тех случаев, когда мне хотелось исчезнуть, что я в итоге и сделал. Я пошел в дальнюю уборную, где не рисковал ни с кем столкнуться, и попробовал успокоиться. Но вскоре накатило чувство вины за то, что мое инфантильное и странное поведение может нанести ущерб репутации дочери. Я вернулся на вечеринку, где двое или трое родителей, стоявшие у дверей, лучезарно улыбались мне, желая наладить контакт. Через пару минут я пробормотал какие-то извинения и снова стремглав бросился в уборную. Тут я уже был в ярости от самого себя. Почему я не мог вести себя как остальные родители? Я метался туда-обратно весь вечер, обрывая разговоры, убегая и возвращаясь. Когда мероприятие наконец закончилось, я вернулся домой утомленным и опустошенным. Может, лучше было бы вообще не ходить? Скорее всего, да.

Если ты по природе не склонен присоединяться, главные обязанности ты несешь перед самим собой. Вполне допустимо вежливо отказаться, иногда выдумав отговорку, если нужно. Когда Дж. начал следовать своим ощущениям, как мы договорились на сессии, он тут же заметил значительное улучшение в собственной жизни. А вот для окружающих, как выяснилось, ничего особенно не поменялось. Он по-прежнему нравился тем, кто ценил его раньше; те, кто его не любил, продолжали держаться на расстоянии; а все остальные, ранее относившиеся к нему нейтрально, сохранили безразличие. Интересно, что чаще всего люди ничего даже не замечали. Из-за повышенной восприимчивости к эмоциям других отроверты обычно предполагают, что все устроены так же. На самом деле люди коллективного склада гораздо сильнее сосредоточены на группе, чем на присутствии или отсутствии отдельного человека. Поэтому в подавляющем большинстве случаев страх наказания за отказ участвовать в ненужных общественных мероприятиях оказывается совершенно необоснованным.

Дж. – далеко не единственный мой пациент, попробовавший эту методику. И ни у кого не наступило каких-либо негативных последствий, кроме одного: их перестали приглашать на мероприятия, куда они и так не хотели идти. В каком-то смысле это идеальный результат для отровертов. По моему опыту, разрешать себе просто не приходить – один из лучших способов сократить изнуряющие попытки вписаться, одновременно уважая собственные желания и защищая драгоценное время. Как писал английский философ и политик Джон Стюарт Милль, «опасность, угрожающая теперь человечеству, состоит не в чрезмерности, а в недостатке личных побуждений и желаний»[15].