Мы живем в культуре, где во главу угла ставится присоединение. Это проявляется уже в раннем детстве, когда нас учат делиться, играть с другими детьми, не обижать их и подстраиваться под поведение сверстников. Когда все выстраиваются в очередь, нам советуют занять место в ней. Когда вокруг царит тишина, мы получаем указание говорить тихо. Когда другие играют на спортплощадке, нас призывают вылезти из песочницы и пойти лазать на турники. Задолго до того, как мы осознаем правила межличностного общения, нас приучают стремиться к включению в коллектив и поощряют к быстрому соответствию ожиданиям, принятым в группе.

Одновременно нам представляются бесчисленные возможности для сближения: совместные поездки, летние лагеря, коллективные игры, внеклассные клубы и так далее. Школьные классы часто делят на команды или секции, причем для усиления групповой идентичности вводятся отличительные признаки (например, команда «красных» и «синих»). Способность адаптироваться в таких сообществах считается залогом гармоничного социального и эмоционального развития, а вот избежать участия в них практически невозможно.

Стремление вписаться усиливается в раннем подростковом возрасте, когда мы обнаруживаем (часто на горьком опыте), что игнорирование группы приводит к отвержению и изоляции, зато конформизм приносит социальные дивиденды. Жажда популярности и общественного одобрения становится всеобъемлющей по мере того, как ужесточаются критерии принадлежности к группе, а популярные группировки все больше сплачиваются.

Эта навязчивая система присоединения начинает ослабевать примерно после двадцати лет, когда структуры, созданные для нас взрослыми (школа, кружки, лагерь, семья и т. д.), теряют жесткое внешнее оформление. Постепенно развивающаяся способность к абстрактному мышлению позволяет нам вступать в более условные сообщества, основанные на общих идеях и ценностях: политические партии, религии или другие идеологии. Такой переход – последний шаг к зрелому ощущению принадлежности.

К этому моменту мы усваиваем однозначный урок: во взрослой жизни нельзя рассчитывать, что группы возникнут сами по себе – так, как это происходило в старшей школе или студенческом общежитии. Теперь приходится самостоятельно искать потенциальные сообщества, прилагать усилия для вхождения в них или даже инициировать их создание.

Аналогичным образом меняется и система социального рейтинга. В детстве и подростковом возрасте группа неофициально (и несправедливо) присваивает каждому участнику определенный статус, опираясь на те же критерии, которыми руководствуются и другие социальные млекопитающие: внешний вид, здоровье и физическая сила. Для взрослых механизм работает иначе. Привлекательная внешность по-прежнему дает преимущество, но социальный рейтинг теперь все больше зависит от неосязаемых маркеров: богатства, происхождения, национальной принадлежности и других расплывчатых качеств. Особую ценность приобретает эксклюзивность: чем сложнее получить доступ к сообществу, например, в загородный клуб или ассоциацию выпускников престижных университетов, тем сильнее стремление туда попасть.

Большинство в коллективе уделяет непропорционально много времени поддержанию дружеских связей. Люди входят в бесчисленные объединения, расходуя время, деньги и энергию на то, чтобы их приняли, пусть даже без энтузиазма, и узаконили их положение. Такое поведение поощряется с детства: нас постоянно убеждают, что социальное признание имеет решающее значение.

С одной стороны, подобная динамика делает присоединение к коллективу более трудоемким. Взрослым требуется больше мотивации, чем детям, которым возможность вступить в группу подается на блюдечке. С другой стороны, взрослые переживают отказ гораздо острее. У людей коллективного склада, неудачливых в социальном плане, развивается тревожность, страдает самооценка и возникают другие проблемы ментального здоровья, потому что они привыкли отождествлять популярность с чувством собственного достоинства.

По мере того как социальная жизнь становится все более самодеятельной, потребность в принадлежности превращается в насущную. Причастность к группе – будь то формальное сообщество, например религиозная община, или сложившийся круг друзей – дает ту поддержку, которая нужна для смягчения экзистенциального дискомфорта, сопутствующего зрелому возрасту. В первую очередь речь об осознании бессмысленности бытия и неизбежности одиночества перед лицом смерти.

Сплоченность особенно необходима обществу в целом в моменты глобальных испытаний, когда любая группа смыкает ряды в мрачной решимости. Природные катастрофы, войны и террористические акты – все это угроза коллективной безопасности. В такие моменты люди зачастую готовы пойти на серьезные жертвы, а иногда даже рискуют собственной жизнью ради спасения других, включая незнакомцев. Подобный альтруизм редко встречается в повседневности, потому что бо́льшую часть времени хорошие отношения с окружающими не требуют особых усилий или самоотречения. Жадность, неравенство, конкуренция – все те явления, которые общество терпит и даже поощряет в благополучные времена, – оказываются неприемлемыми в период кризиса. Тогда образцом поведения, а порой и подвигом становятся помощь другим и совместное преодоление трудностей, а не концентрация на собственных интересах. Подобная самоотверженность вызывает именно то социальное одобрение, которое в спокойные времена обычно сопутствует финансовому успеху или элитному статусу. Чем серьезнее угроза общественному существованию, тем крепче чувство единства и выше готовность к самопожертвованию. И группа призывает каждого участника внести вклад в коллективное выживание.

Этот принцип неоднократно подтверждался во время пандемии COVID-19. С появлением вируса общество практически мгновенно ввело беспрецедентные ограничения, которые строго соблюдались. Предприятия закрылись на неопределенный срок, школы отправили учеников домой, целые страны объявили добровольный карантин в попытке остановить распространение инфекции. Люди соблюдали дистанцию в два метра друг от друга, избегали встреч в закрытых помещениях и носили маски в общественных местах, причем не только ради собственной защиты, но и ради безопасности окружающих. Одновременно резко возросли благотворительные пожертвования и другие формы коллективной взаимопомощи: доставка еды пожилым или прикованным к постели людям, горячие линии для социально изолированных. На таких примерах общество продемонстрировало, что коллектив действительное сильнее, чем сумма его отдельных частей.

Приведенные доводы подтверждают основной и неизменный культурный принцип, актуальный в любом обществе во все времена: вместе лучше, чем поодиночке. Для многих это действительно так, особенно в трудные периоды, но не для отровертов. Они никогда не чувствуют истинного единства с коллективами, в которые попадают, даже если сплочение становится жизненно необходимым для выживания всех.

Наша культура возлагает столько надежд на общность, что другая точка зрения – взгляд отроверта – автоматически воспринимается как патология. Если мы убеждены, будто существует лишь один верный путь жить, то траектория отроверта неизбежно кажется ошибочной. К счастью, многие не согласились бы с таким утверждением. Нам не нужно быть одинаковыми. Скорее, наоборот, мы не просто принимаем людей с самыми разными темпераментами, но и нередко наслаждаемся их компанией. Непричастность к коллективу – всего лишь один аспект личности, который влияет на восприятие собственной жизни. И все же к этой особенности мы относимся иначе, чем к другим: продолжаем требовать от отровертов отказаться от своего настоящего «я» в пользу интересов социума. Возможно, так происходит потому, что очень многих из нас вынудили пожертвовать внутренним солипсизмом в обмен на одобрение окружающих.

Давление, оказываемое на отровертов с целью социализировать их, зачастую утомительно и раздражающе для обеих сторон, а вот эффективным не бывает никогда. Многие мои взрослые пациенты до сих пор мучаются вопросом, почему они не могут примириться с тем давлением, которое на них оказывают семьи и общество, заставляя следовать общепринятым нормам.

Один из таких случаев – история моей пациентки Т. Когда мы начали встречаться онлайн, она находилась в состоянии эмоционального паралича, вызванного сильной тревогой, из-за чего все казалось невозможным. Она принимала ряд психотропных препаратов, но безрезультатно, и уже два года была прикована к постели. Когда Т. вышла на связь в Zoom, лежа в кровати, растрепанная и расстроенная, она буквально дрожала от переполнявших ее эмоций. Она сказала, что всегда считалась «паршивой овцой» в семье, потому что у нее ничего правильно не получалось. Т. была из очень состоятельной аристократической семьи, члены которой отличались своей надменностью и представлялись идеальными в обществе, поколениями следуя одним и тем же социальным канонам. Внутри семьи существовали однозначные правила, как следует жить: не выделяться, быть сдержанным, обладать безупречными манерами, владеть загородным домом в правильном месте. Мужчины были обязаны работать в одной из немногих одобренных сфер деятельности, а женщины – заниматься приготовлением обедов, причем с таким рвением, как будто это их настоящая профессия.

Т. была противоположностью всему этому. С раннего детства она чувствовала себя робкой, неуверенной и неловкой в собственном теле. Ей казалось, что она изо дня в день пытается сдать невыносимый экзамен, но постоянно проваливается. Ей казалось, что есть некий правильный образ жизни – некий код, известный всем, кроме нее. Т. была убеждена, что все вокруг, взломав этот код, могли легко и уверенно двигаться по жизни, в то время как она постоянно балансирует на грани, рискуя ошибиться. Непреклонность семьи в вопросах приемлемого поведения вызывала ощущение, что одно лишь присутствие Т. нарушает гармонию окружающих. Хуже того, она начала впитывать чужое неодобрение, принимая его за собственную вину. Она стала считать себя ленивой и вальяжной, эгоцентричной и надменной, откликаясь эхом на критику, звучавшую в ответ на ее отказ участвовать в фарсе коллективной жизни.

За все эти годы у Т. диагностировали комплекс расстройств настроения и психики. Ей назначали лекарственные препараты, магнитную стимуляцию мозга, специальные диеты, когнитивно-поведенческую и диалектическую поведенческую терапию – целый арсенал методов. Но все они не работали. Т. отправляли в реабилитационные центры, хотя она никогда не употребляла алкоголь или наркотики. Она послушно следовала каждому плану лечения, каким бы нелогичным он ни казался, потому что отчаянно хотела почувствовать себя лучше. И все же ее состояние в определенном смысле лишь ухудшалось, так как отсутствие прогресса списывали исключительно на нее саму: «Она недостаточно старается» и «Она не хочет выздороветь». Эти обвинения лишь усиливали тревогу и чувство оторванности от мира вокруг, делая повседневную жизнь почти невыносимой.

Парализованная страхом провала, Т. сомневалась в каждой мысли и эмоции. Она пыталась построить карьеру: получила степень магистра по программе MBA и нашла работу в области инвестиций в недвижимость. Но она продолжала чувствовать глубокую отчужденность от студентов и коллег. В итоге она ушла с работы, а периоды самоизоляции от общества становились все продолжительнее. Со временем даже случайная встреча с соседом стала для нее испытанием. Т. превратилась в затворницу. Устав от терапии, она до минимума сократила контакт с внешним миром. Врачи пришли к выводу, что она «боится жизни». К сожалению, эта догадка оказалась верной, но, будучи высказанной в конце долгого диагностического пути, прозвучала скорее как приговор, а не как диагноз. Такой вердикт стал констатацией врачебной неудачи, а не направлением для дальнейшего лечения.

К счастью, Т. не утратила желания выбраться из ситуации. Меня порекомендовали ей как психиатра, который помогает пациентам, признанным сопротивляющимися лечению. Сначала она доверяла мне не больше, чем всем предыдущим врачам, – то есть почти не доверяла. Она чувствовала, что никто по-настоящему ее не понимал, и винила себя в этом. Т. поделилась: «У меня ничего хорошо не получается. Я чудачка». Я заметил: «У тебя хорошо получается лежать в кровати». Знаете, что она ответила? «Доктор, я уже много раз пробовала реверсивную психологию. На мне она не работает – в моей жизни и так уже все наизнанку».

Т. убеждала себя, будто ни на что не способна, однако ей удавалось постоянно оставаться в кровати. Да, это не приносило ей пользы, но она подходила к процессу дисциплинированно и с полной отдачей. Большинство людей не выдержали бы такого режима долго и без перерывов. «Полезно найти хотя бы одно занятие, которое тебе хорошо дается или в котором ты стабильна. Оставаться в кровати – твоя суперспособность», – объяснил я серьезно.

Она задумалась, и легкая улыбка пробежала по ее лицу: «Я специалист по лежанию в кровати… Что может быть лучше?!»

«Да, – сказал я, – и ты сделала из этого искусство».

Для Т. это был первый шажочек в новую жизнь. На протяжении месяцев нашего общения она постепенно осознавала, что изоляция от внешнего мира не облегчала страданий. Так у нее впервые возникла мысль, что чувство непричастности было скорее причиной, а не следствием жизненных трудностей. Т. поняла, что покой наступит только после того, как она поймет и примет эту часть себя. Однажды я спросил, было ли в ее жизни место (кроме кровати), где она бы чувствовала себя по-настоящему счастливой. Она вспомнила сольное путешествие на острова южной части Тихого океана, где она несколько дней плавала в море и ныряла с аквалангом.

Когда я предположил, что жизнь без выхода к морю, на северо-востоке страны, вряд ли подходит ей, Т. возразила: ее страдания – внутренние и последовали бы за ней повсюду. Куда бы она ни отправилась, ей казалось, что окружающие осуждают и критикуют ее. Я не согласился.

У всех отровертов есть внутренняя бунтарская жилка – своего рода иммунитет к внешнему внушению, позволяющий им оставаться собой даже под давлением общества. Но у таких, как Т., чьи бунтарские черты полностью подавила строгая, бескомпромиссная семья, такая особенность лишь усложняла существование. Это похоже на судьбу человека, рожденного в глубоко религиозной семье, но не верящего в Бога. Он может молиться, участвовать в религиозных обрядах, но внутри чувствует собственную фальшь. Т. считала, что ее статус аутсайдера при отсутствии явных социальных изъянов обязательно означает личную несостоятельность, которую нужно исправить. Решение Т. не выходить замуж, не заводить детей и желание поселиться на каком-нибудь тихоокеанском острове семья восприняла как каприз и импульсивность, в их глазах это было лишь подтверждением ее добровольного отказа от правильного образа жизни. Т. убедила себя, что слишком неполноценна и не способна усвоить нормы социального взаимодействия. Эта мысль окрепла настолько, что привела к полной изоляции.

Весь следующий год мы исследовали гипотезу: даже если группа (в нашем случае ее семья) приходит к консенсусу о правильном образе жизни, это не делает его единственно возможным. Т. поняла, что ожидания близких не определяют ее внутренние законы. У нее есть право на собственную точку зрения, даже если она не совпадает с чужой. Иными словами, ее непохожесть не была ни психическим расстройством, ни моральным фиаско – Т. просто была устроена иначе.

Таким отровертам, как Т., многие базовые принципы коллективной жизни кажутся странными, а иногда даже вызывают недоумение. К примеру, обычно принято, что для празднования чего-либо нужно обязательно собрать много людей в общественном месте, что большинство всегда право, что для прогресса требуется командная работа, что популярность важнее самобытности и что проверенные временем традиции и устои одинаково ценны для всех.

Постоянное противостояние между тем, во что верит мир, и тем, что отроверт знает наверняка, частично объясняет, почему трудности отровертов выглядят разрозненными. У Т. это проявлялось в изоляции, депрессии, апатии и целом наборе соматических симптомов: тошноте, болях в спине, спазмах в животе. Поскольку объективных причин не находили, ей поставили диагноз соматическое расстройство, то есть, по мнению докторов, она выдумывала физические недуги. Совокупность симптомов только провоцировала врачей объявить ее страдания психическим расстройством.

Ранее медики пришли к выводу, что Т. «боится жизни». Но если бы хоть один из них попытался исследовать природу этого страха, стало бы ясно, что в действительности Т. боялась общественной жизни. Точнее, это был страх, что другие заставят ее чувствовать себя неправильной, если она посмеет отклониться от социальных норм.

Важно подчеркнуть: быть отровертом не исключает возможности психического расстройства или эмоциональных трудностей. Но в подавляющем большинстве случаев общий знаменатель всех проблем – чувство непричастности. Как только выявляется отровертность, все быстро встает на свои места. Когда мы определили, что Т. – отроверт, мы выбрали новый подход к терапии. Предыдущие попытки лечения были направлены на то, чтобы превратить Т. в стандартного члена общества: типичная, но ошибочная цель в работе с отровертами. Большинство психотерапевтических подходов предполагают, что улучшение отношений с собой автоматически улучшает отношения с окружающими, и наоборот. Для людей коллективного склада это действительно так. Но у отровертов эти сферы часто не синхронизированы и даже конфликтуют: чем лучше отроверт чувствует себя наедине с самим собой, тем хуже – в социуме. Поскольку отроверт никогда не будет ощущать себя гармонично в обществе, созданном для присоединяющихся, истинная цель терапии – не принудительная социализация, а достижение личного эмоционального комфорта.

Когда я предложил Т. съездить в путешествие на остров с правильным цветом песка и воды, ее старый страх, звучавший годом ранее, вернулся. «Так я докажу себе, что несчастна везде, куда бы ни отправилась», – сказала она. Я тоже опасался такого исхода, но одновременно понимал, что ей нужно предпринять что-то, чтобы разорвать порочный круг. А где еще искать опору, как не там, где она однажды чувствовала покой? К тому времени она уже прекратила общение с семьей, поэтому коллективного осуждения ждать не приходилось и не нужно было ни перед кем оправдываться. Она могла делать все, что хочется, в отличие от многих других.

Итак, Т. приняла решение. Как часто бывает в терапии, бо́льшую часть работы Т. уже проделала до поездки на подсознательном уровне. Это позволило ей вылезти из кровати и полететь на Карибские острова (ближе, чем южная часть Тихого океана, но с тем же успокаивающим эффектом). Наступил момент действовать, и она его не упустила. T. сняла жилье на месяц, а в итоге осталась на шесть. Впоследствии она вернулась в США, продала квартиру и окончательно переехала на остров.

Разумеется, я излагаю историю кратко. Реальный путь был сложнее и полон взлетов и падений. Но в результате Т. осознала, что, даже если ни родные, ни друзья не одобряют ее выбор – стать инструктором по дайвингу на Карибах, – это не делает его менее ценным. Она наконец жила счастливо, и этого было достаточно.

Предпочтения отровертов не отличаются от чьих-либо еще: кому-то нравятся пляжи, а кому-то – горы. Различия можно увидеть только в свете ожиданий общества, как произошло в случае с Т. Неспособность разделить восторг от коллективного занятия или получать от него удовольствие заставляет таких людей сомневаться в собственных ощущениях – а это, в свою очередь, может породить всепоглощающую неуверенность или даже парализовать, как и случилось с T. В обществе, где господствуют коллективные нормы, устанавливающие единственно верный образ жизни, крайне сложно поверить в то, что прав и ты, и группа одновременно. В реальности нет единого способа жить и действовать. Отроверт просто делает это по-другому, а не неправильно.

Фундаментальный сдвиг парадигмы для отроверта – это осознание элементарной истины: быть собой – нормально. Хотя фраза и похожа на клише, многие из нас, отровертов, подобно Т. прожили целую жизнь, чувствуя себя непонятыми и подвергаясь осуждению со стороны группы. Когда отроверт наконец по-настоящему понимает, что с ним все в порядке, наступает катарсис на самом глубоком уровне.

Освободившись от необходимости притворяться кем-то другим ради счастья, отроверты учатся отказываться от того, что вызывает дискомфорт, и это дает шанс расцвести истинному «я». Они углубляют связи с отдельными людьми, строя настоящие и искренние отношения с самыми близкими. Они понимают, что, хотя мир и создан для присоединяющихся, присоединяться, чтобы чувствовать себя счастливым, не обязательно.