В субботу Адам никогда не надевает свой рабочий комбинезон. Вот и сейчас он нарядился в легкие полотняные брюки и чистую рубашку; и брюки и рубашка — светлые, это сделано умышленно, чтобы и в голову не пришло копаться в глине или что-нибудь красить. Он хотел выглядеть нарядным, словно в праздник, потому что суббота для Адама — бо́льший праздник, чем воскресенье. В наглаженных, словно накрахмаленных брюках он испытывает некоторую неловкость, да и походка в них кажется деревянной, но и это тоже входит в ощущение праздничности, которую он любит.

В превосходном настроении он начал день прогулкой по саду. Сад дышал свежестью, радовал яркостью красок и уютом. Солнце еще не успело высушить росу, сверкавшую на листьях. Под кустами смородины нежно голубел легкий туман. Распустилось много молодых бутонов роз, и, казалось, они гордятся источаемым ими ароматом.

Дрозды, по всей видимости, нашли где-то в соседних садах клубнику повкуснее — на грядках Адама, как ни странно, не было ни одного.

Адам нагнулся, рассматривая цветы, которые привез Радек. Они все принялись и хорошо росли, у них уже появились новые листочки. Интересно, милые, что из вас получится?

Прямо над головой Адама прошумела крыльями горихвостка, будто желая обратить на себя внимание. Она села на штакетник, поглядела на Адама, потрясла хвостиком и поклонилась — горихвостки на это мастера. На ярком солнце птичка вся блестела, словно ее облили водой.

— Привет, горихвостка!

Птичка снова потрясла хвостиком, кланяясь, потом еще раз и полетела за голубой бабочкой.

Издали донесся гулкий лай Рэка, и Адам вспомнил Марека. Теперь встреча с ним показалась Адаму смешной, и он удивился, что еще вчера его так разволновало воспоминание о «ковбое». Когда у человека праздничное настроение, весь мир становится прекраснее, все кажется легче и проще. События прошлых дней Адам оценивал теперь более хладнокровно; даже то, что девчата не приедут, уже не огорчало так сильно. Его радовало, что Ярде лучше, что опухоль спала и нет температуры.

Утром мальчик был удивительно бодр и весел. Его разбудил звон часов, они уже отбили восемь. Растерянно озираясь вокруг, он не сразу сообразил, где он, и хотел было сесть, но боль напомнила ему о себе. Ярда слабо застонал, лицо его болезненно искривилось, но уже в следующий момент он просиял улыбкой и радостно пожелал Адаму и Ферде доброго утра.

— Я вас даже не узнал в этом выходном костюме, — сказал он с запинкой, смешно щурясь от солнца, заливавшего празднично убранную комнату. — Здесь так красиво… а какой приятный запах… — Ярда рассматривал вазы с цветами, голубые глаза его светились.

Он сел сам, уже без помощи Адама, и стал смотреть на дворик, словно видел его впервые.

— С ума сойти! Да это ж царский пир! — воскликнул он с восторгом, когда Адам поставил перед ним большой поднос с тарелочками и блюдцами, расписной кружкой и кофейником, распространявшим аромат какао. В одном блюдце была клубника.

— Столько посуды я у тети не пачкаю и за целую неделю.

«Что бы ты сказал, если б завтрак нам сервировала Эва, — подумал Адам. — У нее это получается параднее, с большей торжественностью».

Адам отправился в сарай, чтобы приготовить сюрприз для ребят, а Ярда тем временем потихоньку проверил, что́ он уже в силах делать. Он мог сидеть — и было совсем не больно, мог наклониться к окну и осмотреть весь дворик и сад. Потом попробовал ходить, три раза прошел по комнате, но решил пока отказаться от этого, потому что колено все же болело. Ярда сел на постель и принялся смотреть, как Адам поливает из лейки тротуарчик под окнами. Он уже блестел как зеркало, и от политых досок поднимался душистый пар.

Эмил и Петрик подозрительно быстро скользнули в дом к Ярде, но тотчас выбежали обратно и не спеша побрели к Адаму, который в этот момент как раз вышел из сарая. Младший брат лукаво улыбался, Эмил тоже был весел, будто им только что удалась какая-то проказа.

Ребята были не в выходной одежде, а в тех же штанах и рубашках, что и вчера и позавчера. Чистую одежду они получат только завтра.

Увидев, что Адам не собирается работать в сарае, братья остановились и сели на мокрый тротуарчик.

— Что это вы сегодня так рано, ребята?

— Мама нас выгнала! — доложил Петрик с нескрываемой радостью и надвинул кепку на лоб.

— Мама стирает, — добавил Эмил сухо, дав понять, что этим объясняется все. Не могут же они мотаться по двору, когда мама стирает, это ведь и младенцу понятно. — Когда мама чего-то хочет от нас, она только скажет: сделай это, сходи туда, и точка. А если скажет: не болтайтесь под ногами, наше дело — смотать удочки.

По лицам обоих было видно, как они благодарны маме за то, что она их прогнала.

— Чем же мы займемся? — спросил Эмил. Он был полон энтузиазма, но вдруг помрачнел — заметил, что Адам в чистых, наглаженных брюках.

— Какой он дуралей, — сказал Петрик беззлобно, будто больше жалел этого дуралея, чем осуждал.

Эмил угрожающе поднял руку.

— Да не ты, братан, это он, он дуралей. — Петрик показал пальцем за спину, в сторону окна.

— Почему это Ярда дуралей? — поинтересовался Адам.

— А он не хочет блинчиков с повидлом.

— Где же он возьмет блинчики?

— Мы принесли. А он не хочет, говорит — сытый.

— Он недавно завтракал, — заступился Адам за Ярду. — Ну, да он их потом съест, когда проголодается.

Еще не было случая, чтобы ребята принесли что-нибудь из дома, разве что фрукты. А эти блинчики они наверняка унесли тайком, чтобы мать не видела.

— Блинчики можно есть всегда. — Петрик не принял оправдания, и Адам понимал его: малыш пожертвовал таким лакомством, не съел сам, а этот неблагодарный даже и не подумал наброситься на такую вкусноту.

Петрик никогда не бывает настолько сыт, чтобы отказаться от чего-нибудь вкусного… Молодцы ребята, что не забыли про товарища. А как же они принесли свои блинчики? Адам вспомнил, что они пришли с пустыми руками, а ведь блинчики с повидлом не положишь за пазуху или в карман.

Ребятам не терпелось скорее взяться за дело. Они сбросили рубашки, и Эмил взглядом призывал Адама, чтобы он наконец встал со своей скамейки и сказал, как обычно: «Что ж, ребята, пошли». Петрик встал перед Адамом и подчеркнуто серьезно произнес:

— Пан Адам…

Адам удивленно взглянул на него — малыш еще никогда не обращался к нему так! Что это с ним? Но лицо Петрика не объяснило ничего — оно добродушно улыбалось, как всегда.

Зато Эмил взглянул на братишку весьма грозно и толкнул его сзади коленкой. Он готов был испепелить братишку взглядом, до того разозлился. Надо же — Петрик позволил себе раньше него назвать Адама «пан Адам»!

Эмил хотел первым сказать «пан Адам» и готовился к этому сегодня с самого утра. Он представлял себе, как скажет совсем просто, обыкновенно, как ни в чем не бывало: «Пан Адам, так мы пошли за камнями». И тотчас же (так что Адам даже не успеет удивиться) скажет еще что-нибудь, а потом опять, словно это дело обычное, повторит «пан Адам», а после этого — снова «пан Адам», чтобы Адам привык к «пану» и подумал, что Эмил называет его так уже бог знает с каких пор.

«Ну, а теперь что? Вот проныра! Неужто ты с этим своим «пан Адам» не мог чуточку обождать, пока я скажу первым? Что мне остается? Обезьянничать, повторяя после тебя? Ну уж нет, пузатик! Теперь я не скажу «пан Адам», хоть озолоти меня!»

Эмил был обескуражен. Усевшись на траву, он со злостью вырвал маргаритку и сунул стебелек в рот.

— …так мы поедем за камнями для альпийской горки, — докончил Петрик невозмутимо; о внутренней борьбе в душе брата он не имел ни малейшего представления. Подсев к Эмилу, Петрик ласково хлопнул его по голой спине.

Впрочем, Адам тоже не понял, за что потом Петрику достался тычок и почему у Эмила такой свирепый вид. Эти человечки дрались часто, иногда просто так, от избытка сил. Но это были не драки, а возня — пинок, подзатыльник, тычок, — и в ней никогда не было проявлений жестокости. Сцепятся, подерутся, а через минуту снова водой не разольешь.

— Сегодня никаких камней, молодые люди, никакой грязной работы, ведь сегодня праздник…

— Ага, — перебил его Петрик, — вы бы испачкали брюки, ведь правда? А вам ведь этого не хочется, ведь нет?

Адам усмехнулся. Эти выражения Петрик употребляет часто. Скажет, например: «Если бы у вас на этой доске не было черты, так вы бы ее распилили криво, ведь правда? А вам не хочется, ведь нет?» Однажды Адам укреплял на крыше плохо державшуюся плитку черепицы, и Петрик спросил его, зачем он это делает. «Чтобы не свалилась», — ответил Адам. И Петрик изрек: «Ага, она могла бы свалиться вам на голову, ведь правда? А вам этого не хочется, ведь нет?»

— Дело не в брюках, ребята. Просто раз уж праздник, так мы сделаем одну замечательную вещь. Я же обещал вам.

Ребята вспомнили и оживились. Значит, они будут что-то делать, и к тому же — что-то замечательное! Интересно, что?

«Такая работа наверняка придется им по душе, — подумал Адам, — они смогут сделать всё сами и оставят меня в покое».

Оказалось, что эту замечательную вещь можно сделать с помощью рейки, которую обстругал и принес Эмил. Адам снова похвалил его работу — как здорово Эмил все сделал и как красиво вырезал орнамент! Эмилу похвала польстила, и, растерявшись, он сжевал маргаритку целиком.

— Мы украсим твою рейку так, чтобы она была видна со всех сторон, — сказал Адам. — Для подпорки рейка все равно не годится — она слишком длинна и широка.

— А как мы ее украсим?

— По-моему, ребята, жалко ставить такую красивую рейку в сад. Там, среди цветов, ее бы никто и не заметил. Гораздо лучше будет поставить ее вон туда, на газон, посреди двора. А чтобы она еще больше выделялась, укрепим на нее несколько цветных флюгеров.

— Сто! — вырвалось у Петрика. Он едва умел считать до десяти и сотню флюгеров не мог себе даже представить.

Ребята слушали с интересом. Солнце уже жгло им спины, и они сели в тень, еще ближе к скамейке Адама.

— Идемте в сарай, я вам кое-что покажу.

Блестящие листы цветной фольги прямо ошеломили ребят. Фольга была красная, синяя, желтая, оранжевая. Мальчики гладили ее с почтением, но держались как-то неуверенно.

— Вы ведь умеете делать флюгеры?

Они растерянно переглянулись.

— Что это такое? Какие еще флюгеры?

Невероятно! Мальчишки — и вдруг не умеют делать флюгеры! Ну и ну! Он вспомнил, как в прошлом году младшая Эва учила именно этих молодых людей пускать мыльные пузыри. Ей тоже не пришло в голову, что им не знакома такая простая забава. А они восприняли это как чудо, восторгались, когда им удавалось выдуть из соломинки первые пузыри, переливавшиеся всеми цветами радуги и легко парившие над садом. А потом они бегали с пузырьками мыльной воды по всей деревне и, ужасно важничая, после больших уговоров учили других ребят творить это чудо.

Большая Эва в тот раз даже вышла из себя: как это так, что ребята не знают такого пустяка? Не может быть, чтобы их папы и мамы в детстве не развлекались так, не пускали мыльные пузыри. Она возмутилась, что взрослых совсем не интересует, как играют и чем заняты их дети.

Шиманевы-младшие тогда были ужасно горды, что именно они научили мелкоту этой прекрасной забаве. И именно они учили потом остальных детей делать свистульки из ивовых прутьев. Дело в том, что Адаму как-то пришло в голову сделать дудочку, такую, как он делал в детстве. Эмил и Петрик смотрели, как он это делает, а потом и сами попробовали сделать одну. Потом другую, третью, и на следующий день уже несколько деревенских мальчишек свистели на собственноручно изготовленных свистульках.

«С флюгерами получится так же», — подумал Адам. Он показал ребятам, как надо разрезать листы, как делать отверстия и как потом смастерить флюгер. У Шиманевых золотые руки, так что долго их учить не пришлось. Они резали, пробивали отверстия, и не прошло и часа, как было готово восемь флюгеров, из которых две пары — одинакового цвета. Эмил сам прибил их к своей рейке, и с большой торжественностью, волнением и радостными криками рейку поставили и укрепили в центре дворика. Ветер, правда, был слабый, но флюгерки крутились.

Ярда наблюдал из окна за шумным празднеством и счастливо улыбался, хотя его и огорчало, что он не может принять участие в этом торжественном акте. Высокий шест с яркими разноцветными флюгерами великолепно смотрелся посреди двора. Адам довольно усмехался, стоя позади ликующих братьев, и вдруг заметил на светлых волосах Петрика красное пятно.

— Петр, что это у тебя? Отчего на голове кровь? — с испугом спросил он.

Петрик потрогал волосы именно в том месте, где было пятно, потом испытующе взглянул на красную ладонь, облизал ее и ответил:

— Чертика с два, пан Адам. Это не кровь, это повидло.

Эмил в припадке хохота свалился на землю. Он всегда так: если его что-нибудь сильно рассмешит, он катается по траве.

Своеобразный стиль высказываний Петрика немного позабавил Адама, но ему как-то не хотелось верить в сказки о повидле.

— Откуда у тебя на голове могло взяться повидло?

— Откуда… От блинчиков, откуда же еще, — пробурчал Петрик. — Мы же принесли их на головах, под кепками.

— У меня повидло не растеклось, — вмешался Эмил. — А у него голова маленькая, поэтому повидло и стекло ему на волосы.

В эту минуту хлопнула калитка, все обернулись; она стукнула нарочито резко, будто ее пнули ногой.

Этот грохот был вызван приходом тети! Невероятно, но с таким шумом пришла именно она, всегда тихая и запуганная тетя. Толкнула калитку ногой, потому что в обеих руках держала литровые эмалированные кастрюльки, из которых еще шел пар.

И ребята и Адам смотрели на тетю во все глаза. Она ведь всегда ходит тихо, как мышка, словно боится обратить на себя внимание, — и вдруг такая энергия и решительность!

Но еще поразительней была ее одежда: белый наглаженный фартук и синее платье в белую крапинку! Такой нарядной ее давно никто не видел. Обычно она ходила в сером и казалась серой, какой-то забитой и словно угнетенной. А сегодня тетя даже улыбалась — правда, слегка смущенно, сознавая, что на нее все обращают внимание, но шагала уверенно, энергично.

«Что это случилось с тетей? И с чего ей пришло в голову носить нам обед? Я ведь просил ее вчера не беспокоиться, я и сам справлюсь».

Адам шел ей навстречу и в смятении едва не забыл поздороваться.

Тетя принесла с собой аромат мясного супа и сметанного соуса. Эти вкусные запахи донеслись и до ребят, стоявших около флюгеров. Они удивленно глазели на тетю, с трудом узнавая ее, и делали знаки Ярде, выглядывавшему из окна: дескать, его ждет приятный сюрприз.

— Идите кушать, пан Адам, мы тоже пойдем, пан Адам! — повторял Петрик. Ему понравилось называть так Адама, и он часто повторял обращение, не замечая, что тем самым раздражает Эмила.

Ребята нерешительно сделали несколько шагов к калитке. И вдруг Петрик остановился и помчался за Адамом в сени.

— А если бы мы взяли те остатки от флюгеров, так вы бы этого не захотели, пан Адам, ведь нет?

— Возьмите всё, и те листы, что остались, да возвращайтесь поскорей!

Мальчики побежали к сараю и, собрав все обрезки фольги, довольные направились домой. Выйдя за калитку, они еще раз оглянулись на мачту с флюгерами, и издали она показалась им гораздо красивее.

Едва ребята ушли, как калитку открыл Балда, пес дедушки Эйема. Он уже издали учуял, что у Адамовых едят что-то вкусное; разве можно упустить такой случай! Он ласково взглянул в окно на Фердика, а потом на секунду остановился, услышав из горницы незнакомый женский голос: «Ешьте же, ешьте, пока все не остыло!» Поняв, что этот голос он тоже знает, Балда смело пошел дальше.

Ярда лежал, но спать ему не хотелось.

«Ну почему это я после обеда должен спать? Жалко времени. Адам говорил, что ночью у меня была температура. Может, и была, но почему я теперь должен спать из-за того, что ночью у меня была температура? Ссадины все равно заживают медленно — хоть спи, хоть не спи. А больше у меня уже ничего не болит. Температура… подумаешь. Мама говорит, что у меня температура подскакивает ни с того ни с сего, комар укусит — вот и температура. Ну, конечно, это она для смеха, но все равно. Да, я будто бы болтал что-то вечером о звездах. Гм… А звезды, между прочим, очень меня интересуют. Раздобуду себе карту неба, где есть все звезды, и выучу, как называются самые главные. Надо выучить хотя бы сто, ну, может, и не сто, но пятьдесят самое меньшее. Куда это ушел Адам? Нигде его не слышно, и в сарае его нет — что бы он там делал в таких светлых нарядных брюках? Наверное, в саду».

Адам перед уходом задернул занавески на окнах над постелью Ярды, комнату залили приятные желтые сумерки. Занавески — светло-желтые с красными цветочками, но от солнца кажутся сейчас ярко-оранжевыми, и белый пододеяльник стал светло-оранжевым.

— Никак не пойму, пан Адам, что это случилось с тетей. Вы заметили, что она какая-то другая?

— Сегодня у нее хорошее настроение. В такие чудесные дни у всех настроение лучше.

Ярда усмехнулся:

— Что вы, на тетю это не распространяется, уж я ее знаю. У нее ведь всегда было только одно настроение. Такое… такое… как бы это вам сказать… такое, что это вообще никакое не настроение.

Адам подумал, что, в общем, совсем неважно, было ли сегодняшнее настроение тети исключением. Завтра у нее может быть другое настроение. Он и сам размышлял о ней, перед тем как Ярда задал свой вопрос, и тоже подумал, что в происшедшей с тетей перемене есть нечто более глубокое, но ему не хотелось обсуждать это сейчас с Ярдой.

— Видишь, Ярда, Фердик уже спит. Давай и ты засыпай.

Взяв книгу, Адам ушел.

Ярда слушал шум флюгеров. Временами они гудели сильно, временами еле слышно шелестели, а потом порыв ветра снова раскручивал их сильнее. Где-то совсем близко, наверно на тротуарчике под окнами, — щебетали воробьи. Слушая их оживленное чириканье, Ярда представил себе, что они как бы разговаривают о только что пережитом волнующем приключении. Причем один голос ни с чем не соглашался, звучал сварливо, видимо, воробей доказывал, что все было совсем не так, как утверждают другие.

Фердик на своей жердочке проснулся и развлекался, слушая их.

Воробьи вдруг стихли и стремительно улетели. И вслед за этим чья-то рука медленно отодвинула занавеску снаружи.

«Пан Адам пришел посмотреть, сплю ли я», — сообразил Ярда и быстро зажмурил глаза.

Но это оказался не Адам, а пан Ржига. Войдя в горницу, он осмотрел колено Ярды, сел к нему на постель и улыбнулся. Но в его довольной улыбке было в то же время и что-то лукавое, глаза Ржиги словно изучали Ярду. Мальчик немного смутился, напряженно размышляя, что о нем разузнал Ржига, в чем собирается упрекнуть его. И хотя вид у Ржиги был совсем не строгий, Ярда почувствовал, что он чем-то недоволен.

— Послушай, юноша, — начал Ржига медленно и все с той же лукавой усмешкой в глазах, — на прошлой неделе я видел, как один мальчишка лез на высокую сосну, что растет на обрыве…

Ярда опустил глаза, чувствуя, что краснеет.

— Ты, случаем, не знаешь, кто этот безрассудный сорванец?

Ярда проглотил слюну и провел языком по губам. Он уже хотел ответить, только вот не знал, как начать, чтобы Ржига его понял.

— Видишь ли, эта сосна и без того едва держится, она вот-вот упадет с обрыва.

«Я тоже знаю это, знаю даже слишком хорошо, но что мне оставалось делать, если поблизости нет другого высокого дерева!»

— Вы не думайте, пан Ржига, что я полез туда из баловства, — тихим голосом медленно произнес Ярда. — Знаете, мне совсем не хотелось туда лезть.

— Может, кто посылал тебя туда или как? Кто-то приказал?

Ярду задело, что Ржига высмеивает его. «Если б он только знал, как было страшно, когда я лез на эту сосну, как я дрожал и обливался по́том, когда сосна качалась подо мной… Жуть!..»

— Что же это тебе взбрело в голову, дружок?

«Лучше признаюсь, может, пан Ржига поймет», — подумал Ярда и рассказал, что лазил на сосну, чтобы посмотреть, где Рэк. Бегает ли он по двору или Марек увез его на машине. Залезать приходилось очень высоко, иначе не виден двор старухи Мразковой. И всегда, когда Ярда видел во дворе Рэка, ему сразу становилось не по себе, страшно было домой идти — как бы пес опять не напал.

Ржига перестал усмехаться, и у Ярды полегчало на душе.

— И что же ты делал, если Рэк был во дворе? Вообще не шел домой?

— А что еще оставалось… Ждал у дороги, пока кто-нибудь не пойдет мимо дома пани Мразковой. Но там почти никто не ходит. Только в полшестого приезжает на автобусе кладовщик Маняс. Он идет домой, а я за ним.

— И до того времени ты ничего не ел?

Да, ничего. Тетя каждое утро перед уходом на работу готовила ему обед и ужин, надо было только разогреть, и все, но Ярда не отваживался идти домой. Он ел только после шести и, поскольку бывал очень голоден, съедал все сразу, чаще всего даже не разогревая.

Ржига, посерьезнев, молча ходил по комнате, потом остановился около Фердика, подал ему ягоду из блюда, стоявшего на столе.

— А где же пан сосед?

— Наверно, в саду… Прошу вас, пан Ржига, не говорите ему про сосну. Я больше не полезу на нее, честное слово.

Адам и в самом деле был в саду. Он лежал в тени на газоне и читал.

— Я заходил, чтобы немного развлечь Ярду, — начал Ржига с доброй, слегка извиняющейся улыбкой. — Колено он зашиб здорово, синяк будет изрядный, но дело уже идет на лад. — Ржига посмотрел на двор. — А флюгерки очень хороши, ей-ей, очень здорово получилось.

Сосед, конечно, пришел не для того, чтобы похвалить флюгеры. Интересно, что он скажет?

Ржига сел около Адама. Положив соломенную шляпу на траву, с минуту мял жесткую щетину на подбородке и опять лукаво улыбнулся:

— Что вы скажете о Божене, пан сосед? Вам не кажется, что она просто помолодела?

Ну конечно, это именно то слово — за последние дни тетя Ярды в самом деле помолодела. Адам вспомнил, как она решительно ходила по комнате, оживленно разговаривала, ставила на стол тарелки, наливала суп — словно была у себя дома. И с лица ее не сходила улыбка. Белый фартук, свободные движения, непринужденная походка, ясное лицо — совсем другая Божена. Ярда тоже не узнавал тетю. Он был немного удивлен, растерян, приятно поражен, широко раскрывал глаза и улыбался.

— Я встретил утром старого Томашека с пилой на плече, в сумке он нес инструменты, — оживленно рассказывал Ржига. — Спрашиваю, куда это он так спешит со своим инструментом, а он в ответ — к Божене, мол. Она наняла его, чтобы он привел в порядок забор и окна, а побелит-де сама.

— Да уж, откладывать больше некуда.

Адам вспомнил, как обветшал ее домик, как почернела и пропахла плесенью комната.

— Вот я и подумал: может, и вправду что-то есть в тех сказках, что муж увезет ее отсюда… Она ничего вам не сказала, пан сосед?

Адам знал меньше Ржиги: о ремонте дома тетя не обмолвилась ни словом.

— С чего бы она начала ремонт, если бы намеревалась переселиться?

— Да ну вас! — огорченно сказал Ржига. — Ведь не даст же она дому развалиться. Мне пришло в голову, что, может, она хочет продать свой домишко. Покупатели найдутся… Черт знает, что с Боженой творится. И вид у нее теперь очень довольный.

Петрик вбежал в горницу так, будто за ним гнался Мареков Рэк. Глаза малыша совсем округлились, но не от страха, а, скорее, от возмущения. Петрик, правда, был мастер преувеличивать и изображать крайнее возмущение, но сейчас это, пожалуй, не было обычной мальчишеской игрой. Малыш и в самом деле был сильно взволнован.

И все же Адам не мог не рассмеяться, когда он влетел в комнату с флюгером на кепке. Флюгер еще крутился. В руке Петрик держал палку с другим флюгером. Видимо, он был очень сильно возбужден — даже не вспомнил о флюгерах и тотчас начал:

— Пан Адам, пан Адам! Вы бы не хотели, чтоб кто-нибудь поджег ваш дом, ведь нет?

— Что это ты, малыш, болтаешь? — Адам засмеялся еще громче.

— Тогда вы бы уже не смеялись, пан Адам, если бы вам кто-нибудь поджег дом! — сказал Петрик укоризненно. Легкомыслие и смех Адама еще больше раззадорили его.

Тут вошел хмурый Эмил и, отстранив братишку, стал перед Адамом с видом взрослого мужчины, который пришел с важной миссией. Он расставил ноги, принял еще более серьезный вид и строго провозгласил:

— Ну да!.. Он подожжет вашу хату. Он сказал это при нашем папе. Дескать, раз вы на него донесли, то он подожжет вашу хату!

— Марек? — спросил Ярда испуганно.

— А кто еще? — крикнул Эмил зло. — Ведь известно, что у Марека не все дома.

Петрик надеялся, что это серьезное предостережение Эмила наконец заставит Адама что-нибудь предпринять.

— Но вы не бойтесь, пан Адам, мы его сюда не пустим. Правда, братан? Пан Адам, не бойтесь! — крикнул Петрик и решительно встал рядом с Эмилом.

Адам представил себе, как два мальчугана защищают его от поджигателя Марека, картина показалась ему весьма забавной, но под их серьезными, сосредоточенными взглядами он не осмелился даже улыбнуться.

— Ребята, вы молодцы, что сказали мне об этом! — произнес Адам и принял крайне серьезный вид. — Я буду начеку, а вы выкиньте всё это из головы. Марек ничего подобного не сделает.

Ребята по-прежнему стояли в боевой позе, угрюмые и хмурые, особенно Эмил. Он тоже принес палку, на которой было два флюгера.

— Красивые у вас флюгеры, — сказал Адам несколько заискивающим тоном: он чувствовал, что ребята сердятся на него. Взяв палку Эмила, Адам осмотрел ее. — Ну и потрудился же ты — сколько орнаментов вырезал!

«Я о таких глупостях не разговариваю», — подумал Эмил, храня упорное молчание. Возмущение Петрика пошло на убыль, ему хотелось услышать похвалу Адама, поэтому он совал ему в руки свою палку:

— Это я сделал сам, один, да, Эмил?

Напряжение немного спало, братья наконец оглянулись на Ярду. Он хотел посмотреть их изделия. В другой раз они бы сами похвалились, продемонстрировав ему, как прекрасно крутятся флюгеры. А сегодня пришлось почти что упрашивать их, чтобы они дали ему на минуту это чудо. Они были молчаливы, их разочаровало, что Адам все еще ничего не предпринимает, хотя они и предупредили его. Они-то представляли себе, как он сначала испугается, а потом разозлится, быстро оденется и куда-нибудь побежит. Куда-нибудь: в Национальный ли комитет, или к пожарным, или прямо к Мареку, — они не могли угадать точно, но были твердо убеждены, что он тотчас предпримет какие-то серьезные и решительные шаги. Наверняка позовет и Ржигу, а возможно, и других соседей и будет держать с ними совет — что и как.

И вот на́ тебе — ничегошеньки! Адам ходит себе по горнице как ни в чем не бывало. Теперь-то хоть не смеется, стал серьезный, молчит — все-таки испугался Марека и прикидывает, что предпринять. Ходит и ходит, даже своего Ферду не замечает, да и про ребят будто забыл. Наверняка что-то придумает.

Мальчишки следили за каждым шагом Адама, за малейшим изменением в выражении его лица. Они были довольны, что все же заставили его отнестись к их предупреждению с полной серьезностью… Что-то он сделает?

— Ребята, вы тут развлекайтесь, а я на минутку отлучусь, — сказал Адам задумчиво и, надев рубашку попроще, вышел из дому.

Едва он появился на дворе, как ребята кинулись к окну — Ярда сидел, а братья стояли на коленях на его постели, — и все три пары глаз уставились на спину Адама. Он не свернул к калитке, вопреки их ожиданиям, а пошел в хлев, который уже давно перестал быть хлевом и теперь служил складом цемента, извести, лопат, мотыг и инструмента для штукатурных и малярных работ. На двери была прибита элегантная стеклянная табличка с золотыми буквами:

ДОКТОР ВАЦЛАВ РАДЛ

Приемные часы: 10–12.

Табличку прибила на дверь младшая Эва.

«И что это Адам так долго там делает? Отправился в наглаженных брюках в хлев, полный паутины. Надо ж придумать такое! А впрочем, может, в этом и есть какой-нибудь смысл, — размышлял Эмил. — Скажем, там у него лежит большой топор или здоровый железный прут для защиты от Марека. Или толстая палка».

Ребятам стало даже не по себе, они с нетерпением ждали, когда же наконец Адам выйдет. Петрик громко дышал и вдруг испуганно шепнул:

— Да он же пошел вешаться!

— Дурила! — одернул его брат; он хотел было стукнуть дурачка коленом, но, если стоишь на коленях, сделать это сложно, пришлось ограничиться подзатыльником.

Ярда тоже усиленно размышлял: зачем это Адам пошел именно туда? Сам он в приемную доктора Радла еще не заглядывал. Может, там у Адама есть какой-нибудь пульверизатор или огнетушитель и он хочет приготовить, чтоб все было под рукой на случай пожара?

От этой мысли у Ярды забилось сердце. Однажды он уже видел пожар — горел сарай недалеко от их пионерского лагеря. Очень страшно было, просто жуть. Искры и горящие щепки летели по черному небу, некоторые долетали даже до лагеря. Дети кричали, убегали в темноту, вожатые и пионеры из старших отрядов помогали тушить огонь, переносили палатки, вещи, успокаивали младших ребят.

Такой ужас он не хотел бы пережить еще раз.

Ребята прямо умирали от любопытства — что это Адам делает там так долго? Петрик был абсолютно уверен, что Адам повесился. Он считал, что они с братом должны что-то предпринять, но не отваживался пикнуть: Эмил иногда прямо взрывается, к тому же, наверно, он тоже не знает, что делают, когда кто-то вешается.

Ярда уже догадывался, что́ надумал Адам, его смущало только одно — что Адам не переодел брюки.

Один Фердик был спокоен и весел. Он сел Петрику на кепочку, изучая его флюгер, и попытался сесть на это красное и блестящее, но флюгер, закрутившись, сбросил его.

Наконец Адам вышел.

— Ну и ну! Надо ж так оставить нас в дураках! — воскликнул Эмил разочарованно.

Адам нес в одной руке ведро, испачканное известкой, а в другой — кисть.

— Для чего это?

Петрик, отличавшийся всегда самой буйной фантазией, выпалил:

— Адам напишет известью на воротах Мразковой, что Марек прохвост.

На сей раз Эмил не дал ему подзатыльника — кто знает, может, братишка и прав.

А Ярда сразу понял, для чего ведро и кисть. Молодец пан Адам. И не подумал бояться угроз Марека, знай себе занимается своим делом.

Адам вошел в горницу, оставив ведро и кисть на тротуарчике, улыбнулся ребятам и, как бы догадавшись, над чем они ломают головы, невозмутимо сказал:

— Я схожу к твоей тете, Ярда. Может, я понадоблюсь ей, когда завтра она займется побелкой. Ну, а если не понадоблюсь, то, может, пригодится хотя бы мой инструмент… А вы, ребята, — по-дружески обратился он к братьям Шиманевым, — вы меня подождите. Было бы здорово, если бы вы помогли мне с поливкой.

— Твоя тетя будет белить? — спросил Эмил Ярду, когда Адам ушел.

— Она договорилась, чтобы ей и забор починили, да, в общем, все, что надо. Вот увидите, не домик будет, а игрушка!

— Ага… я так сразу и подумал. Сразу в обед, как увидел ее такой разодетой, — заметил Петрик с серьезной миной, словно ему было известно больше, чем Эмилу и Ярде.

— Что ты там еще мог подумать, малявка? — насмешливо спросил Эмил, стянув братишке кепку на нос. Гвоздик с флюгером выпал из козырька.

— Дурачки вы оба! — отрезал Петрик, словно не считал нужным объяснять им. Задетый, он с минуту дулся, но потом все же не утерпел: — Коли хотите знать, так я вам скажу: тетя собралась выйти замуж!

Эмил, свалившись на пол, громко расхохотался. Ярда только улыбался и с любопытством спросил Петрика, кого же тетя возьмет в мужья.

— Ну, ясно, что пана Адама! — ответил Петрик как о чем-то само собой разумеющемся и подивился, чего эти два дурачка так хохочут.

Молодой Маняс начал обычный субботний концерт, включив магнитофон. Франтишек — большой любитель музыки, он достает хорошие пластинки, причем предпочитает современную эстрадную музыку. Если б он еще не думал, что должен осчастливить своей музыкой всю округу… К Адаму она доносится издалека, но гремит так, словно магнитофон стоит прямо под окнами. Это, пожалуй, чересчур громкий, но тем не менее приятный вечерний концерт. Адам всегда испытывает чувство благодарности за него, а сегодня концерт был как-то особенно кстати, музыка звучала очень празднично.

Ярда наклонился к окну, слушая очень внимательно; он даже не спросил у Адама, как его встретила тетя и что там у нее делается.

А она была не слишком-то любезна:

— Ну что вы, что вы, обойдусь и без помощников. Я уже прогнала одного — старика Ржигу. Вас тоже отправлю домой.

Тетя говорила это весело, радуясь, что может отвергать добровольцев, что обойдется и без них. Но ей было приятно, что нашлись люди, готовые ей помочь.

Она принялась белить комнату сегодня, на потолке был слой свежей побелки, но… Проклятие, да разве так делают? Прежде нужно соскоблить старый слой, прокупоросить и только потом белить. Адам терпеть не мог халтуры.

Но тетю устраивала и такая побелка. Охваченная энтузиазмом, она запланировала уйму работы и хотела закончить все как можно скорее. Она не слишком возилась и с мебелью, не стала ее выносить. Не очень тяжелые вещи она с помощью старого Томашека, который чинил ей забор, отодвинула от стен и кое-как прикрыла старыми тряпками. Буфет, который весил не меньше центнера, оставили на месте — за ним стена белиться не будет. Только перины и одежду тетя вынесла на двор, чтобы проветрить.

На тете был длинный и широкий фартук, скрывавший ее целиком, голову она повязала платком. Забрызганная известью (даже на лице были пятна), с мокрым от пота лбом, она прямо излучала энергию и довольство.

— Вашу кисть я, пожалуй, оставлю, она лучше моей, но к побелке я вас не подпущу. У вас достаточно своих дел, а к тому же вы заботитесь о Ярде.

Хоть в одном она уступила — согласилась, что Адам покрасит ей окна, когда они будут отремонтированы.

Молодой Маняс на этот раз продлил концерт, добавив еще одну песню.

Спустилась темнота, ароматы сада к вечеру усилились, флюгеры тихо шумели. Быстро вращаясь, они походили на искрящиеся диски.

Музыка умолкла, наступила ласковая тишина. Тишина, нарушаемая лишь нежным шумом флюгеров и шепотом листвы в кроне ореха.

Ярда по-прежнему сидел, наклонившись к окну, и долго молчал. Только когда с крыши послышалась поздняя песенка дрозда, он взглянул на Адама и счастливо улыбнулся.

— Вот красота была, а? — сказал он. Улегся, поправил повязку на лбу и вздохнул: — Только где мне взять на все это…

— На что «на все»? — Адам зажег маленькую лампу и сел в кресло.

— Сколько воды утечет, пока я начну зарабатывать… На что «на все»? Гм… Я бы хотел купить велосипед, потом еще раздобыть Фердика, вроде вашего, и… ну, и куплю магнитофон или хотя бы проигрыватель. — Ярда говорил медленно и как бы про себя.

«Ты слишком рано придумываешь себе заботы, мальчик». Адам скользнул взглядом по веселым флюгерам во дворе и вспомнил, как ребята ликовали, когда устанавливали мачту. В это мгновение он как бы снова прожил весь день, радуясь, что смог сохранить праздничное настроение.

— Ты любишь музыку?

— Я даже и не подозревал, что люблю ее. Но теперь я знаю, что люблю. Знаете, я чуть не плакал, когда теперь…

Ярда не договорил и вдруг затаил дыхание, словно произошло что-то очень приятное. Адам тоже прислушался.

Откуда-то раздался нежный, чуть слышный звон — словно где-то далеко играли куранты со стеклянными звоночками.

Что это?

Ярда с любопытством, удивленно оглядывался по сторонам, посмотрел на часы — нет, они ведь не звенят так нежно и тонко. Они только что отбили девять, но это был совсем другой звук.

Адам подумал, что, может, не выключил транзистор, а только убрал звук.

Но Ярда уже обнаружил источник нежного звона.

— Это Фердичек, — прошептал он, глядя на стол, стоявший в темном углу.

Ну да, Фердик! Он нашел себе новое развлечение. Стоя на кромке пустой хрустальной вазы, он постукивал клювом то по краю вазы, то чуть глубже, то совсем глубоко, почти в самой середине. И всякий раз новый звук раздавался в иной тональности, словно это были настоящие куранты.

Фердику понравилось вызывать этот звон, к тому же ему, наверно, не давал покоя вопрос: почему после стука по краю вазы раздается высокий тон и почему звук более глубокий, когда стучишь клювом пониже? Он изучал это явление молча и сосредоточенно, выжидая, пока тон отзвучит до конца, — лишь потом стукал в другом месте.

Тут его осенила новая идея: а что за звук получится, если он, держась одной лапкой за край, поставит другую как можно глубже и стукнет внизу, у самого дна… Тюк, тюк!.. Нет, этот звук ему не понравился: он был глухой, не стоил таких усилий.

Фердик придумал и еще одну новинку: начал прыгать по краю вазы, а с каждым прыжком — цинь! цинь! Вот это то, что надо! Фердик возликовал и прыгал все быстрее и быстрее, а перезвон усиливался.

Жаль, что Ярда больше не смог удержать смех. Фердика задело, что за ним наблюдали. Он остановился, оскорбленно взглянул на Ярду и Адама, потом взлетел и сел на клетку.

— Ну и дал же я маху! — сказал Ярда с грустью. — Этого он мне не простит.

Нежный звон еще с минуту звучал в ушах Адама, и ему было очень жаль расставаться с ним — уж очень это было приятно.

Ярда долго молчал, чувствуя себя виноватым, окликал Фердика, хотел с ним помириться, но Ферда забастовал.

— Ну, раз ты не хочешь со мной общаться, Фердик, я буду смотреть на звезды…