И удивились же ребята, когда в воскресенье увидели Ярду во дворе! Он сидел на траве, греясь на солнышке, а рядом — Фердик и его клетка.

— Разве доктор позволил тебе вылезти из постели? — спросил Эмил строго и недоверчиво, нахмурившись как туча.

— У меня почти ничего не болит. Только хромаю и не могу двигать этой рукой.

— Рассказывай! Чего же тогда у тебя голова завязана и отчего это ты зеленый, как неспелая слива?

Ярду разозлил резкий тон Эмила, задел он и Петрика.

— Чего ты цепляешься, братан? Раз ему пан Адам позволил…

— Адам — не доктор! — крикнул Эмил. — Я ему скажу, что он вовсе не доктор, — возмущался Эмил и каждым словом, каждым жестом давал понять, что сегодня с ним шутки плохи. — Где Адам? — спросил он очень резко, будто прямо сейчас хотел разделаться с ним. Он расхаживал по газону, сунув руки в карманы и сплевывая сквозь зубы.

— Пан Адам пошел в деревню, — ответил Ярда невозмутимо. Он не испугался Эмила, но ему было неприятно, что тот позволяет себе такое.

— Ну, теперь все ясно! Его нет дома, вот ты и вылез из постели.

— Плюнь ты на него, — посоветовал Ярде Петрик и, усевшись рядом, шепнул на ухо: — Понимаешь, он злой как собака. — Потом нахмурился и произнес серьезным тоном: — Я тоже злой. Ты даже не поверишь, какой я злой. — Всего минуту назад малыш еще улыбался, а теперь разыгрывал из себя разозленного.

— А что случилось? Почему это вы такие злые?

Ярда с любопытством смотрел на Эмила, который расхаживал с важным видом и сплевывал. Ярда ждал, что он наконец расскажет, в чем дело.

Эмил вдруг сорвал кепку с головы и швырнул ее на траву. Фердик испуганно закричал, прыгая с жердочки на жердочку. Петрик тотчас наклонился к нему и стал утешать его.

— Воры! Гангстеры! — извергал проклятия Эмил. Подняв кепку, он бросил ее, на этот раз — в сторону сада.

— Да что случилось? — настойчиво спросил Ярда.

— Скажи ему, братан.

— Что, что… в чем дело… Стянули мои флюгеры!.. Вот и все. Но я ему покажу! — Эмил погрозил кулаком в сторону деревни, отошел к тротуарчику и молча сел там, уставившись в землю.

— Знаешь, Ярда, он дурачина, — зашептал Петрик, краем глаза следя за Эмилом. — Прикрутил проволокой у нас на дереве свою палку с флюгерами, чтобы они ночью шумели. Ну, а их кто-то спер… стянул, в общем. Большие ребята, это уж точно.

— Эмил, иди-ка сюда, — позвал Ярда, и Фердик поддержал его призыв своим любимым «иди сюда, иди сюда».

Эмил даже не пошевелился, решил излить тоску в одиночестве.

— Не горюй, Эмил, новые сделаешь.

— Ну да, сделаю!.. А из чего? У меня же нет этой… ну, как она называется… этой цветной… — пробурчал Эмил.

— У пана Адама есть фольга, я его попрошу.

Эмил сразу приободрился.

— А куда пошел Адам? — спросил он.

Когда Адам вышел из дому, на башне маленького деревенского костела вовсю названивал колокол — приветливо и празднично. Он обычно звонил только по воскресеньям.

Адам пошел не по дороге, а напрямик, по узкой стежке, поросшей одуванчиками. Она круто сбегала вниз между лугом и пшеничным полем прямо к самому центру деревни, на небольшую площадь.

Пели жаворонки, высоко над деревней кружила стая голубей, из всех девинских труб прямо к небу поднимались столбики серого дыма. Здесь, в долине, было безветренно. Склоны холмов, спускавшиеся к деревне с востока и еще совсем недавно залитые розовой пеной цветущих яблонь и груш, уже зазеленели, и теперь на фоне этой сочной зелени выделялись белые стволы двух березовых рощиц.

Площадь — это небольшое пространство перед закусочной, четыре липы, в центре стоит статуя святого Яна в темно-синем облачении; напротив закусочной — школа с маленьким палисадником; тут же — автобусная остановка со скамейкой для ожидающих.

Войдя под арку, Адам открыл дверь в закусочную и невольно застыл на месте — буфетчик Махач «воспитывал» сына Рудлу. Рудла стоял на коленях у стены рядом с опрокинутым стулом, закрывая руками лицо. Он не кричал, не плакал и стойко сносил подзатыльники, будто давно ожидал заслуженной расплаты. Посетителей в закусочной не было.

Адаму стало ужасно неловко, что он оказался в такой ситуации. Впрочем, это наверняка было неприятно и буфетчику, но что было делать? Отступать Адаму было уже поздно.

— Убирайся, паршивец! — прошипел Махач, сопроводив приказ последним подзатыльником.

Мальчишка вылетел в дверь, едва не сбив Адама с ног.

— Простите, пак Махач, я не вовремя…

Удрученный буфетчик махнул рукой — дескать, ничего. Лицо у него было бледное и несчастное.

— С этим паршивцем просто мучение! — сказал он дрожащим голосом и в волнении принялся мыть стаканы и кружки, словно стараясь найти успокоение в этом занятии. — Ах да, сигареты, вам нужны сигареты, — произнес он уже спокойнее, но было видно, что он еще переживает случившееся. — На сей раз у меня есть для вас кое-что получше. — Он рассеянно выдвинул один за другим несколько ящиков в буфете, стоявшем у стены за стойкой, но всякий раз оказывалось, что это не тот ящик. — Я уже не знаю, что с ним делать, с этим дикарем… — сказал он с отсутствующим видом, снова вздохнув. Наконец он нашел нужный ящик и вытащил из него блок австрийских сигарет; когда он открывал блок, пальцы его дрожали.

— Дайте мне весь блок, пан Махач, как раз эти я очень люблю. — Адаму хотелось поскорее уйти: он опасался, что буфетчик станет жаловаться ему на сына и захочет услышать одобрение своему поведению.

Опасения, впрочем, оказались излишними: Махач, обычно весьма разговорчивый, сегодня не проявлял склонности к беседе. Он по-прежнему выглядел опечаленным, даже убитым; видимо, сын здорово провинился.

Рудла сидел перед закусочной прямо в пыли, на земле, покрытый штукатуркой, осыпавшейся со стены, о которую он опирался. Он сидел, опустив голову, а когда Адам проходил мимо, окинул его злобным взглядом.

«Чего ты на меня злишься, парень? Ведь не я надавал тебе подзатыльников, — подумал Адам, усмехнувшись. — Рудла небось думает, что отец жаловался мне на его фортели».

Рудла был уже большой парнишка, ему было четырнадцать лет. Он ездил в школу в Милин на автобусе. Поговаривают, что много радости он родителям не доставляет — прогуливает, пропадает где-то по вечерам, в дневнике часто приносит двойки и колы, не очень ладит с ребятами, друзей у него нет.

Адам свернул с площади на асфальтированную дорогу. По воскресеньям, особенно в такую хорошую погоду, какая стояла сейчас, во многих усадьбах в деревне люди что-то строили и перестраивали. Из хлевов делали гаражи или прачечные; чердаки перестраивали в мансарды. В каждом третьем дворе видишь кучу песка, корыто для раствора, мешки цемента, кирпичи или плитку. В одном дворе булькает бетономешалка, в другом — дом в лесах: хозяева собрались штукатурить фасад, а чуть подальше на коньке только что достроенного дома уже развеваются яркие ленты, украшающие березку, водруженную туда, по старому обычаю, в честь окончания стройки.

— Доброго здоровьица, пан Адам, как дела?

— Добрый день, пан Адам… Да, погодка что надо, лишь бы еще постояла…

— Дай бог… спасибо, двигается помаленьку, только, пожалуй, слишком помаленьку, каменщик наш болен…

— Доброе утро! Да, кабы времени поболе или воскресенья бы почаще были, у нас бы все иначе завертелось.

Адам останавливался сам или его останавливали у ворот и заборов, чтобы перекинуться парой слов, выслушать сожаления, жалобы или узнать, что люди довольны — дела идут хорошо. Здесь поболтал о бетоне тротуара, там — о цветах и поливке. Ну, а поскольку всюду знали о несчастном случае с мальчиком из Праги и все жалели Ярду, то обязательно заходила речь и о Мареке:

— Странный человек, что и говорить.

Почти на самом краю деревни расположилась усадьба Шиманевых. Дворик чисто убран, нигде никакого хлама, забор в порядке — словно тут жила совсем не та семья, после которой в старом жилище остался такой дикий развал.

Шиманевы то ли стали зажиточнее, то ли начали в новом доме новую жизнь.

Отец Шимань оказался дома один, жена его не вернулась с поля. Он как раз кормил кроликов, на гостя взглянул дружелюбно, но в глазах его мелькнул испуг.

— Опять мальчишки что-нибудь натворили, а?

Он имел обыкновение украшать концы предложений вопросительно произнесенным «а?»: «Опять что-нибудь разбили, а? Я их отлуплю, а?»

И ни за что не хотел поверить, что ребята вовсе ничего не натворили, что они молодцы.

— Если они молодцы, то я просто ангел, а?

Шимань показал гостю большую комнату, будущий сад, в котором пока что росла только картошка, над которой возвышались четыре плодовых дерева. Принялся поверять свои заботы: эх, если бы у него было десять рук да хотя бы три воскресенья в неделю, ну, и ребята кабы были лет на пять постарше…

Адама интересовало, как было дело с Мареком. Неужели он в самом деле грозил, что подожжет его дом?

— А откуда вы знаете? — удивился Шимань.

— Я уже и не помню, кто мне это сказал, — ответил Адам: ему стало ясно, что Шимань не посылал к нему своих ребят и не просил рассказать об этом.

— Говорил, говорил. Вы же знаете, как бывает: со злости и не такое ляпнешь.

Он, Шимань, мол, уговаривал Марека не валять дурака и не позориться перед людьми.

— Вчера Марек уже совсем присмирел, сказал, что, наверно, пса продаст. Ну, а как наши парни?.. Сущие разбойники, а? — Он стал извиняться, что-де они вечно лезут к Адаму, впрочем, его это, видимо, не слишком-то огорчает. — Было бы хуже, если б они лазили по чужим садам и болтались по лесу, а?

Близился полдень, Адам возвращался домой. Из открытых окон домов неслись ароматы жареной свинины, шницелей, отбивных, и с этими воскресными домашними запахами не смогли бы тягаться ни жасмин, ни розы, ни луговые цветы.

Адам принес большой букет поздней сирени, который протянула ему поверх забора пышная матрона, совсем не знакомая.

— Ну, за этим вам не стоило ходить в деревню, я бы принес вам букет еще красивее, — самоуверенно сказал Эмил. — А счастье у вас там есть?

— Какое счастье?

Эмил принялся пристально разглядывать букет, соцветие за соцветием, потом вдруг внезапно вырвал один цветочек и тут же сунул его в рот.

— Когда в сиреневом цветке пять лепестков, так это и есть счастье, только его надо сразу съесть. Вы и не знаете?

— Пан Адам, пан Адам, мы скосили траву! — доложил Петрик гордо, хотя сам ничего не косил, а только сгребал за Эмилом.

Ярда лежал на одеяле. Он только что ковылял по дворику — больше, чем ему следовало, — и теперь расплачивался за это, страдая от боли. Но он не жаловался, а лишь улыбался, подавая Фердику в клетку свежий подорожник.

— Ребята, вам пора идти обедать, скоро полдень. Работы вы тут переделали тьму.

Эмил подмигнул Ярде, незаметно показывая на шест с флюгерами.

— Не забудь! — шепнул он Ярде на ухо.

Перед самой калиткой братья встретили тетю Божену. Она и на сей раз несла две эмалированные кастрюльки.

— Ой, до чего вкусно пахнет, тетя! — сказал Петрик и облизнулся. — Это у вас небось эти… ну, как они называются…

— Картофельные клецки, — засмеялась тетя.

— Ну да, скажете тоже! Вы шницели несете! — закричал Петрик.

Ярда лежал в тени ореха на раскладушке; он отнес ее туда сам, отказавшись от помощи Адама.

На тротуарчике спал Балда.

Этот Балда явился познакомиться с Адамовыми в тот самый день, когда зашел представиться пан Ржига. Никто и не заметил, как пес вбежал в горницу. Эва вдруг почувствовала, как до ее ладони дотронулся холодный влажный нос, и испугалась.

— Не бойтесь этого пса, пани Адамова, — сказал тогда, два года назад, Ржига, — это старый добряк. Он любит людей, его знает вся деревня.

Эва не питает доверия к чужим собакам, особенно к таким, по которым с первого взгляда видно, что о них никто особенно не печется.

— Поди сюда, ты, глупый, — сказала маленькая Эва, дав Балде кусок колбасы, и вывела его на завалинку. — Дай-ка я погляжу на тебя, кто ты есть.

Пес не знал, как выразить благодарность, вертел хвостом так, что едва не упал: ему было приятно, что нашелся человек, которому охота его погладить.

— Дворняга, чистокровная дворняга, — произнесла Эвичка с видом знатока. — Одним из твоих предков была овчарка, но ты… Ну, да не огорчайся, дворняжечка, главное, что у тебя нет блох.

Балда проглотил еще один кусок колбасы, а хлеб пренебрежительно оттолкнул носом — дескать, плевал я на ваш хлеб.

— Он долго был ничей, бродил по деревне от дома к дому, никто и не знает, откуда он приблудился. В деревне к нему относились хорошо, он ведь вполне приличный и на вид. Буфетчик хотел оставить его у себя, да и другие были бы не прочь. У них он бы жил припеваючи, но представьте, барышня, Балда выбрал себе в хозяева самого бедного старика, дедушку Эйема, сторожа кооператива. Он привязался к нему и даже ходит с ним сторожить.

Всякий раз, как произносилось его имя, Балда вертел хвостом, будто гордясь, что речь идет о нем.

— Балда будет вас навещать часто, — сказал в тот раз Ржига и как в воду глядел: стоило Адамовым приехать, как тотчас прибежал Балда.

Он являлся каждый день и, наевшись, спал под столом или на завалинке, а потом бежал на службу, к старому Эйему.

— Пан Адам, дрозды опять прилетели на клубнику! — закричал Ярда. — Слышите, как они радуются?

— Балда, ступай прогони их, — сказал Адам. Он сидел на лавочке под окнами и читал.

Балда приоткрыл один глаз, недовольно глянул на Адама, но встать ему и в голову не пришло. Он даже не поднял головы, снова закрыл глаз и продолжал спать.

Адам сам отправился прогнать воришек и услышал, как Ржига смеется над ним у себя во дворе:

— Эдак вам придется гонять их с утра до вечера. Они же потешаются над вами.

— Куда это вы так нарядились, пан Ржига?

Сосед был в темном выходном костюме, он даже надел белую рубашку, ослепительно начищенные ботинки и черную шляпу.

Таким Адам еще никогда не видал его.

Сосед будто помолодел в своем праздничном наряде. Он подошел к забору и лукаво усмехался — по всему было видно, что он хочет сообщить Адаму веселую новость.

— А ну кыш, негодник! — отогнал он петуха, собравшегося вскочить на забор, и, раздвинув ветки жасмина, жестом подозвал Адама поближе: — Поглядели бы вы, как она меня прогнала. Знаете, кто? Тетя Божена. Я хотел помочь ей с побелкой, но она и слышать не захотела.

— Меня тоже прогнала, — признался Адам.

Ржига взглянул на него серьезнее, но вид у него был еще лукавей.

— Мне уже стало чуточку понятней, что делается с Боженой. Просто поразительно, как чисто случайный разговор порой может перевернуть всю судьбу человека, всю его жизнь.

— Не дразните меня, пан Ржига, что такое произошло?

— Случилось так, что почтальонша, которая прежде носила почту в Лготке, разносит теперь в нашей деревне. Хорошая дивчина, быстрая, Ярмилой зовут… И надо же так случиться, что в четверг после обеда с этой Ярмилой разговорилась тетя Ярды. И вот Вожена спрашивает Ярмилу: «Послушайте, барышня, вы носили письма моей свекрови, да? Письма от моего мужа, да?» — Ржига помолчал. — А теперь слушайте внимательно, пан сосед, теперь будет самое главное. Ярмила говорит Божене: «Откуда вы взяли? Если вы имеете в виду пани Горачкову из Лготки, так она вообще не получала никаких писем. Я вам говорю точно. За все четыре года, что я там разносила почту, ваша свекровь не получила ни одного письма. Короче — ей никто не писал…» Вот так-то, пан сосед. Бедняжка Божена, говорят, расплакалась, тотчас отпросилась с работы и побежала в Лготку к своей свекрови.

Остальное Адаму не надо было и говорить, он все понял сам. Горачкова писала себе письма сама, те письма, в которых сын Вацлав якобы обещал ей, что приедет за ней и Боженой, как только построит в Словакии дом.

— Вот какова бестия эта свекровь! — сказал Ржига с досадой.

— Посулами привязала к себе сноху, чтобы та каждый день носила ей еду, стирала белье да еще и деньги давала. Вряд ли я в этом ошибаюсь.

Ну и ну, не искушенный в жизни Ярда, одиннадцатилетний мальчишка, раскрыл грязную игру уже давно. Возможно, его натолкнула на эту мысль мать, которой Божена написала о своих надеждах, а может, Ярда сам понял, как свекровь злоупотребляет тетиной доверчивостью, и поэтому возмущался. Адам вспомнил тот вечер, когда они сидели с Ярдой в дворике тетиного дома. Ярда со злостью сказал: «Старуха Горачкова все это выдумывает, чтобы превратить тетю в служанку!» Адам тогда одернул мальчика, он не верил, что тетя могла быть такой легковерной.

— Видите, в конечном счете правда поставила ее на ноги. Теперь она хоть знает, на что может рассчитывать. Я несколько раз убеждал Божену, чтобы она не запускала дом и не слишком-то верила в это переселение в Словакию… Видели бы вы, как она оскорбилась… Теперь-то она наконец поняла и словно помолодела — откуда что берется.

— Папа, папа, где ты? Едем, папа! — звала Ржигу дочь.

Адам только теперь обратил внимание, что в дворике Ржиговых стоит машина.

— Молодые за нами приехали. Получили наконец в Болеславе новую квартиру, вот мы с женой и едем посмотреть. Всего хорошего вам тут, пан сосед, пойду, а то они ждут.

Довольно улыбаясь, Ржига бодро зашагал к своему дому.

— Вот мы и осиротели, Ярда. Соседи на несколько дней бросили нас.

— Они вернутся во вторник, — сказал Ярда.

— Откуда ты знаешь?

— Они оставили мне зерна только на два дня.

— Какое зерно, о чем ты говоришь?

— Зерно для кур. Я буду кормить их кур. Пан Ржига не хотел затруднять вас.

— Да ты ведь не можешь ходить.

— Я буду бросать зерно курам через забор, а до забора-то дойду.

Ярду порадовало, что Адам в хорошем настроении, улыбается — видимо, разговор с Ржигой был удачным.

Ярда принялся рассказывать, как Эмил был утром опечален и разозлен из-за украденных флюгеров. Он подробно описывал утренний разговор с ребятами и то, как Эмил швырял о землю кепку, сплевывая сквозь зубы. Особо он подчеркнул, как Эмил сожалел, что у него не осталось ни кусочка фольги, чтобы сделать новый флюгер.

Адам стоял над ним задумавшись, словно и не слушал, и, не сказав ни слова, ушел в горницу.

«Не везет мне, — сказал себе Ярда и приуныл. — Не надо было ничего обещать Эмилу. Как он расстроится!» Ярда лег. Прямо над его головой пел дрозд, но огорченный мальчик даже не слушал его.

Флюгеры перестали крутиться — не было ни малейшего ветерка. Стало душно, по небу плыли большие белые облака, их тени все чаще набегали на двор.

Ярде было грустно.

Вскоре он услышал шаги Адама, они приближались к нему. С минуту Ярда колебался, открыть ли глаза: в нем проснулось любопытство, но он боялся разочарования. И не открыл глаз даже в тот момент, когда почувствовал на себе тень, отброшенную Адамом, и услышал шуршание бумаги.

— У меня осталось только два листа, но, может, ему хватит.

Ярда стремительно сел и оглянулся так резко, что плечо у него сильно заболело.

— Ой, как он обрадуется, когда вы ему фольгу дадите! — воскликнул мальчик с восторгом.

— Лучше дашь ты.

Адам сказал так не случайно. У него возникло ощущение, что в последние дни Эмил немного ревнует его к Ярде. У ребят такое бывает. Может, он вообразил, что с приходом Ярды он как бы оказался на заднем плане. Эмил довольно необуздан — он часто по-мальчишески задается, но у него есть здоровое честолюбие, желание быть полезным. И он очень гордится, если ему удается что-то хорошо сделать и Адам похвалит его. А сейчас ему, наверно, кажется, что Адама больше интересует Ярда; он уже не бывает таким буйно веселым и приветливым, как еще неделю назад, и порой глядит на Адама с печальной укоризной.

Адама огорчило бы, если бы Эмил озлобился, невзлюбил Ярду, поэтому он и хотел, чтобы фольгу Эмилу дал Ярда. Ребят сближает такая взаимная помощь.

— Нет, так не пойдет, пан Адам. Эмил ведь знает, что фольга ваша…

Ярда не хотел завоевывать себе популярность за чужой счет. Однако не успели они договориться, как ребята уже показались у калитки. Ярда быстренько засунул фольгу под подушку, но ему не удалось спрятать весь свиток, часть его выглядывала наружу.

Мальчики вошли тихо, держась подчеркнуто чинно и самоуверенно. На них были чистые футболки и наглаженные спортивные трусы одинакового цвета, как у близнецов; они были чисто вымыты, причесаны, даже волосы еще не просохли.

— Мы искупались, — заявил Петрик весело и ладонью пригладил волосы.

— В пруду?

— В корыте!

Петрик встал перед Адамом по стойке «смирно», пристально глядя ему в глаза.

— Поглядите на меня, только хорошенько! — Это прозвучало почти как приказ.

Эмил заметил под подушкой фольгу, глаза его засияли, и он мигом уселся около Ярды. Петрик продолжал стоять по стойке «смирно».

— Я смотрю, смотрю, Петрик, но ничего особенного в тебе не замечаю, — сказал Адам. — Ты похож на маленького вымытого Швейка.

Этого Петрик не понял и поэтому не принял во внимание.

— Поглядите на мою голову! — Петрик медленно поворачивался, как манекенщица, чтобы Адам осмотрел его со всех сторон.

— Все равно ничего не вижу.

Эмил понял, чего добивается братишка, и усмехнулся с видом посвященного в тайну.

— Что ж, это очень здорово, раз вы ничего не видите, — засмеялся Петрик весело и уселся рядом с братом. — Мама тоже ничего не заметит.

— Что за цирк ты разыгрываешь? — спросил Ярда. — Что не заметит мама?

Петрик взглянул на брата и, поскольку Эмил снисходительно кивнул — дескать, можно выдать их секрет, — сказал озорно и даже гордо:

— Братан сам остриг меня! Мы сэкономили три кроны, которые я получил на парикмахерскую.

Петрик показал сэкономленные кроны и тотчас спрятал их в карман. По нему было видно, как он радуется этим сбережениям.

— Купишь себе мороженое? — Адам тоже сидел на траве и с улыбкой смотрел на ребят.

— Что вы, какое мороженое? Нам надо копить на о-очень важную вещь! — Петрик опять краем глаза глянул на брата: «Можно мне это сказать?»

— Чего ты на меня пялишься? — спросил Эмил, но не оборвал его, как обычно. — Тут не я решаю, Ярду спрашивай.

Эмил уже развернул фольгу и любовался ею.

— Так я тогда скажу это пану Адаму. Можно, Ярда, да?

Петрик пересел ближе к Адаму и, округлив глаза, зашептал ему, что Эмил поедет в Прагу. Он страшно рад этому, просто страшно. Он ведь никогда в Праге не был и даже не может себе представить, как такой огромный город выглядит.

— Знаете, братан из-за этого совсем тронутый стал. Он уже почистил свои выходные ботинки и делает себе новый пояс, чтобы не опозориться в этой Праге.

— А когда ты поедешь? — спросил Адам дружелюбно.

— Гм… когда Ярда… понимаете… Ярда мне обещал…

— Он поедет со мной, — перебил его Ярда. — Утром мы договорились. Мама очень обрадуется.

Эмил смотрел в землю краснея — Адам впервые увидел румянец на его щеках — и, вырвав пучок травы, стал разглядывать ее, словно искал в ней что-то, а потом вдруг произнес необычно взволнованным голосом:

— Спасибо за это, — показал на фольгу и, быстро взглянув на Адама, тотчас же опустил глаза.

— Это здорово, Эмил, что ты поедешь в Прагу, — сказал Адам с чрезмерной веселостью, желая помочь ему преодолеть смущение.

Посмотрел он и на Ярду. «До чего же он любит секретничать! Надо же — пригласил друга в Прагу, а мне ни слова. Но очень хорошо, что он так придумал. Лишь бы у них все получилось».

— У нас уже двадцать семь крон, да, братан? — заявил гордо Петрик. Он, конечно, считал, что это куча денег.

— Гм… есть, — пробурчал Эмил. — Как душно… да? Папа сказал, что будет дождь. — О деньгах и Праге он говорить не хотел.

Фердик заскучал на окне и стал настойчиво повторять «приду, приду».

— Почему он говорит «приду», а сам хочет, чтобы вы пришли к нему?

Теперь вопрос задал Эмил, и Адама это удивило. Молодые Шиманевы до сих пор не интересовались такими мелочами. Они приняли Фердика весьма оригинально: их совсем не удивило, что Фердик говорит. Они считали, что это само собой разумеется, как и то, что куры несут яйца, кошки лезут на колени, а кукушки кукуют. Но их крайне удивило, что Фердик говорит и поет с закрытым клювом. Этого они никак не могли понять.

До Фердика они ни одного маленького попугайчика не видели и поэтому считали, что все эти разноцветные крошки с изогнутыми клювиками рождаются такими, каким был теперь Фердик, — что они сразу умеют и говорить и петь. Поэтому им никогда не приходило в голову спросить хотя бы о том, как Фердик научился говорить.

— Когда-нибудь, ребята, я объясню вам, почему Фердик говорит «приду», но сейчас уже нет времени. Вот-вот начнется дождь.

Небо затянуло темными тучами, крона ореха закачалась, флюгеры бешено гудели.

— Гром! — выкрикнул Петрик так, словно должно было начаться землетрясение.

Первые капли забарабанили по крыше, весь садик под окнами заволновался.

— Вставай, Ярда! Быстро домой!

Братья, схватив раскладушку, помчались к дому, Ярда ковылял за ними, придерживая левой рукой повязку на голове.

— А флюгеры — мы что, оставим их мокнуть? — озабоченно спросил Эмил.

Поставив раскладушку в сени, он бросил там же фольгу и выбежал на двор. Петрик — за ним. Они осторожно выдернули из земли шест с флюгерами и отнесли его в сарай. Вернулись в промокших футболках, по лицам стекала вода.

— Когда мы их поставим опять? — спросил Петрик Адама.

— Когда будет какой-нибудь праздник.

— Знаете что? Поставим флюгеры, когда Ярда выздоровеет, — прошептал Эмил, чтобы Ярда не услышал его.