— Вот не было печали! — сказал Ржига, озабоченно осматривая колено Ярды, которое покраснело и отекло. — Вчера оно у тебя не болело?

Нет, вчера только кольнуло, когда он переходил из одной постели в другую. Болеть начало к утру. Ярда проснулся от боли, но не рискнул разбудить Адама. И вскоре уснул.

Он весь горел, глаза блестели, на щеках выступили капельки пота.

Ржига вынул у него из-под мышки термометр. Тридцать восемь и четыре.

— У вас есть уксус, пан сосед?

Наверняка где-нибудь есть, Эва заботится о таких вещах. Адам точно знает, где у него лежат шурупчики, долота и краски, а все остальное ему всегда приходится искать.

Уксус нашелся, Ржига старательно наложил компресс на колено и сделал холодный компресс на грудь.

— Я вызову врача, — сказал Адам.

— Не надо. Я еду в город и поговорю с ним. По-моему, ни к чему его беспокоить. Ну, да там будет видно.

Пан Ржига — просто клад. Адамовы познакомились с ним сразу же, как только поселились в доме. В первый раз они приехали сюда два года назад, в начале мая. В Праге уже расцветала сирень, начинали цвести магнолии, черешни, а здесь, на Хуторе, весна еще не проснулась.

Старшая Эва была расстроена: домик ее разочаровал, словно это был не тот самый домик, который она видела издали прошлым летом. Яркие летние краски и буйная зелень, из которой приветливо выглядывали оконца под резным фронтоном, создали несколько идеализированное представление о старинном чешском доме. Эва не догадывалась, что заросли, принятые ею за палисадник, — это крапива, конский щавель, вьюн и прочий бурьян.

Правда, она заметила, что дворик не обнесен забором и страшно захламлен — там валялись остатки телег и саней, кучи всевозможной рухляди и мусора. Но она решила, что с отъездом Шиманевых все это исчезнет и они вселятся в чистый, убранный домик. Она уже придумала, как они с Адамом и Эвичкой усовершенствуют свое новое обиталище.

И вот тогда, в начале мая, работы по усовершенствованию должны были начаться.

Сколько грязи и хлама! Все так запущено, словно Шиманевы решили — дом этот все равно скоро развалится, так что бросим тут все, что мешало бы нам в новом жилище. И они оставили здесь ужасный беспорядок, а с ним, наверно, и все тяготы и беды прежней жизни. И невольно возникало такое ощущение, что на протяжении многих лет они таскали сюда всевозможную рухлядь со всей деревни.

Адамовы приехали на три дня, чтобы хоть немного привести в порядок большую комнату, убрать со двора сгнившие остатки телег, заржавленных плугов и борон, поломанных детских колясок, свезти со двора кучи золы и мусора, а заодно и уничтожить самые буйные сорняки, которые наступали на домик, словно дикие джунгли, грозя задушить, поглотить его.

— Этот свинарник нам не убрать и за год, — в отчаянии причитала Эва, стоя с охапкой чистящих средств, политуры и самоблеска. Наверно, она показалась себе смешной: надо же — привезти эти ненужные сейчас, нелепые мелочи вместо лопаты и мотыги.

Они приехали на три дня, но был момент, когда, казалось, Эва вот-вот соберет манатки и они отправятся на автобус.

Младшая Эва — тогда ей было семнадцать, — девушка романтичная, но в то же время и энергичная, не утратила присутствия духа. Как раз в это время она вместе с группой таких же энтузиастов по вечерам и в воскресные дни строила в Праге помещение клуба любителей конного спорта. Она научилась обращаться с топором, киркой, укладывать кирпичи и класть цемент и знала, что сначала надо разрушить старое, а потом уже строить новое и заниматься уборкой. В грязном комбинезоне она знай себе выносила из дома какие-то странные предметы, которым было предопределено загадочное назначение, — дырявые сита, заплесневевшие решета, — подготавливая на дворе огромный костер.

— Нужно раздобыть бутылку бензина, иначе этот хлам не сгорит, — заявила она с деловым видом и отправилась к трактористам.

Адам знал, что́ его ожидает, и оставался спокойным. С довольной улыбкой — эта улыбка действовала Эве на нервы — он доставал из кучи старые кастрюли, носилки, из хлева вынес корыто: это пригодится для строительного раствора, то — для цемента, а в корыте посадим цветы.

Эва все еще горевала, твердя, что их покупка — это западня для Золушки, а он добродушно возразил: «Знаешь, дорогая, так люди начинают всюду, когда устраиваются на даче. Каких-нибудь несколько лет повкалываем и…»

Эва с бешенством швырнула на землю кастрюльку, в которой одна из прабабушек Шиманевых кипятила молоко. В кастрюльке еще остались пригоревшие пенки.

И вот в этот момент, когда атмосфера была накалена до предела, на дворе вдруг появился седой мужчина лет шестидесяти. У него были умные светлые глаза и добрая улыбка, и весь он просто излучал благожелательность и дружелюбие. Одет он был по-домашнему — рабочие брюки, расстегнутый жилет и домашние туфли.

— Я ваш сосед, фамилия моя — Ржига, — представился он просто.

Он пришел справиться, не нужна ли Адамовым какая-либо помощь. Окинув взглядом дворик, он указал на кучу хлама, которую они собирались жечь:

— А с этим не возитесь, я договорюсь, и трактор все увезет.

Эва сразу же пришла в хорошее расположение духа. Возможно, и потому, что выглянуло солнышко и на Хуторе тоже стала пробуждаться весна. Эва разговорилась, немного пожаловалась на хаос и грязь, которые они тут нашли, но пан Ржига только улыбался.

— Немного терпения, пани Адамова. Я вам помогу. Мы же соседи. Я уже на пенсии, сил у меня немного, но ничего, все наладится, все устроится наилучшим образом.

Он добавил еще, что очень рад их приезду — наконец-то в этом домике опять будут жить люди, наконец-то приведут его в порядок.

— Просто ужас, сколько превосходных старых домов ветшает и разваливается! Вашему-то по меньшей мере лет сто, но он еще долго простоит. А до чего хорош! Тут стоит приложить руки — и домик будет как картинка, вот увидите.

Но врач все же приехал.

— Что это тебе пришло в голову, приятель? Не бойся. Мы тебя поставим на ноги сами.

Ярда высказал опасение, что его увезут в больницу, и просил Адама не соглашаться на это.

— Лежи спокойно, бегай как можно меньше и в воскресенье будешь в норме, — сказал доктор, наложив на колено новую повязку. — Ну что бы с тобой делали в больнице? Больница для более серьезных больных.

Мальчик успокоился, благодарно взглянул на доктора и пообещал честно пить все лекарства, а бегать без надобности ему и в голову не придет.

Второе обещание он мог и не давать; по его виду было ясно, что вряд ли ему захочется бегать. Выглядел он хуже, чем накануне: под глазами круги, ссадины горят; правой рукой он не мог и пошевелить, но терпеливо сносил все мучения.

Адаму было приятно, что он может порадовать мальчика: когда он провожал врача, как раз пришла почтальонша.

— Тебе письмо от мамы, Ярда.

Парнишка обрадовался, с нетерпением дожидаясь, пока Адам вскроет конверт — сам он одной левой рукой не смог бы это сделать.

Читал он жадно, а затем перечитал снова.

— Хотите, я прочитаю вам?

— Зачем ты спрашиваешь? Я же вижу по твоему лицу, что ты хочешь прочесть мне письмо. Что ж, читай.

Мама у него очень хорошая. Она беспокоится, не скучно ли Ярде одному с тетей, ведь она так занята. Мама вспоминает, как она часто оставалась одна, когда родители и сестра работали в поле, — они возвращались домой уже затемно. Но она не скучала, она находила интересное занятие, у нее было много дел в саду, огороде. Или вышивала. Ей приятно вспомнить те времена. И она верит, что и Ярда полюбит Хутор. Главный врач обещал ей, что через месяц она уже выздоровеет, и тогда она приедет за Ярдой.

Ярда пропустил какие-то строчки, видимо, какие-нибудь мамины нежности. Положив письмо под подушку, он долго молчал, а потом уснул.

Адам тоже получил письмо, но оно совсем не порадовало его. Эвы писали ему, чтоб в субботу он их не ждал. Приедут гости, родственники из деревни, так что придется остаться в Праге, принять родственников… «Мы завидуем тебе, завидуем райской благодати на Хуторе», — писали Эвы… «Премного благодарен, девчата. А я что-то и не заметил, что у меня тут тишь да благодать. Ярда меня сильно тревожит. Да и Марек действует на нервы. Чтоб ему пусто было!»

Девинский сельмаг не блещет богатством ассортимента. Лишь по пятницам выбор богаче, потому что в этот день жители Девины делают оптовые закупки на субботу и воскресенье. Завмаг Ержабек учитывает это и тоже делает оптовые заказы. В пятницу в сельмаг идут не с сумкой, а с двухколесной тележкой. Перед сельмагом все время стоит шесть — восемь тележек, магазин полон покупателей с самого утра. В такие дни Ержабеку помогает и его жена.

Берут сразу по нескольку булочек, батонов, по два-три килограмма мяса, сосисок, по два-три десятка отбивных. Так много покупают главным образом потому, что в большинстве семей в субботу и воскресенье ждут еще каменщиков или плотников, маляров или кровельщиков. Всюду, в каждой усадьбе, что-то строят или ремонтируют. А где не ждут рабочих, мастеров, там ожидают родственников, ну, а тех тоже надлежит принять как следует.

Среди этих оптовых покупателей Адам чувствовал себя чуть ли не бедняком, который не может себе позволить выбрасывать деньги на ветер. Впрочем, на сей раз он сделает закупки поосновательнее, раз на его попечении Ярда.

В пятницу пан завмаг крутится как белка в колесе, совсем не остается времени для обмена новостями, а это ему просто нож острый.

Когда подошла очередь Адама, Ержабек все же не удержался, чтобы не высказать свою осведомленность:

— Как ужасно, пан Адам, правда? Бедный парнишка! Говорят, его дела совсем плохи. Говорят, его ужасно искусал этот паршивый пес…

Адам недовольно проворчал что-то и, не купив даже то, что собирался, разозленный, вышел из магазина.

Каков наглец, всюду ему надо сунуть свой нос!

Под деревьями еще лежали ветки, сломанные вчерашним ветром. Дорога к Хутору была вымыта до нижнего слоя — овальных камней, — глину и песок стремительные потоки воды смыли к кюветам, заполнили ими ямы. Еще и теперь песок, заполнивший ямки и ямы, был мягким, на нем ясно виднелись следы, оставленные курами.

Адаму представилось вчерашнее утро — рваные серые тучи, мчащиеся по небу; холодные, слепящие струи дождя; лужи, в которые капала кровь, когда они несли Ярду в дом. И ему вдруг показалось, что все это произошло не вчера, а много дней назад.

Сегодня с утра опять прекрасная погода. И по всему чувствуется, как бурно ожила природа: пшеница вытянулась, ее колосья налились и изменили цвет, на лужке перед домиком дедушки Эйема забелели островки ромашек.

«Пойду-ка взгляну, как принялись цветы, которые привез Радек, и как дрозды хозяйничают в клубнике, — подумал Адам. — Если Ярда еще спит, надо пойти на огород, попробовать накопать немного картошки. А вечером займусь поливкой».

Фердик услышал, что пришел Адам, подлетел к окну и радостно покрикивал: «Иди сюда!»

— Эту картошку я бы еще оставил в земле, — послышался за забором голос соседа. Он приблизился тихо, как дух: его старая соломенная шляпа бросала тень на глаза. — Это не картошка, а орешки для украшения новогодней елки.

Адам послушался и отложил мотыгу, намотав на ус поучение Ржиги, что картошку можно будет выкапывать недели через две. Сейчас картофелины и впрямь больно мелки.

— Это же видно по ботве.

«Да, пан Ржига видит, когда ботва созрела, а я — черта с два!»

Ржига был плотником, потом столяром и каменщиком, он умеет обращаться с асфальтом и цементом, в последние годы работал слесарем-ремонтником в кооперативе и все время занимался сельским хозяйством. До войны обрабатывал свой небольшой надел, а после образования кооператива — приусадебный участок. Словом, Ржига — мастер на все руки.

— Я заходил взглянуть на парнишку, он еще спал. Вряд ли он в воскресенье будет в норме, как обещал доктор, — сказал Ржига печально.

То же самое пришло в голову и Адаму, когда, вернувшись из деревни, он менял Ярде компресс на колене и измерял температуру. Мальчик даже не проснулся.

«Мирек знает, что говорит, он хороший врач», — подумал Адам. Он вспомнил, что на этот раз Мирек не шутил, как обычно, не называл Ярду Лудвиком, Тоником, Эдвардом, как вчера; видимо, он и сам был обеспокоен, а фразу о том, что в воскресенье Ярда будет в норме, произнес, наверно, только для того, чтоб подбодрить маленького пациента.

— Температуры у него уже нет, — сказал Адам, собирая картошку в корзинку.

— Что ж, посмотрим, — ответил Ржига задумчиво. — Сегодня вы отдохнете от мальчишек Шиманевых. Они сушат с матерью сено. Я тоже этим занимался. Вчерашний дождь всех задержал.

Адама подмывало рассказать соседу о своей встрече с Мареком, однако, прежде чем он решился, тот уже пошел к своему дому — его позвала жена. Но, словно вспомнив еще что-то важное, вернулся к забору:

— Кстати, пан сосед, знаете, что мне пришло в голову? Вам не стоит оставлять дверь нараспашку, когда вы уходите из дома. Мало ли что может быть.

Он, конечно, прав. Эва тоже всегда говорит, что это легкомыслие — уйти и не закрыть дом на ключ. Прошлой осенью они отправились на прогулку, а вернувшись, обнаружили в горнице трубочиста. Просто комедия! Трубочист, весь черный, чтобы не испачкать кресло, постелил на него все газеты, которые нашел в доме, и, дожидаясь хозяев (чтобы они расписались в накладной), уснул. А когда они, войдя, зажгли свет, трубочист испугался больше, чем Эва. А в другой раз в доме поселился приблудный кролик, не желая расставаться со своим новым пристанищем, все время возвращался, как они его ни прогоняли.

«В самом деле, надо мне привыкнуть закрывать дверь, — подумал Адам, взяв корзинку и направляясь в дом. — Ярду пора уже будить, не то вечером ему не захочется спать и опять придется его развлекать».

— Ну и выспался же я!

Адам с удивлением повернулся к Ярде: голос мальчика прозвучал очень свежо, бодро.

— Похоже, что ты уже в полном порядке, Ярда.

— Это точно, — ответил Ярда со счастливым видом.

— Лоб у тебя не болит?

— Болит немного, — сказал Ярда, словно почувствовал боль только теперь, после вопроса Адама.

— А рука?

— Немного.

— Ну, а колено?

— Колено? — Ярда, видимо, про колено забыл. — Колено не болит… нет, болит немного… вот как пошевелил ногой, так и заболело.

Судя по всему, боль была не сильная. Мальчик даже не поморщился, глаза живо смотрели по сторонам, в них уже не было горячечного блеска.

Вот здорово, если это в самом деле так, мальчик… Голос Ярды и живой взгляд обрадовали Адама.

— Сколько времени?

Адам включил свет, и по лицу Ярды увидел, какую пользу принес мальчику долгий сон. Он выглядел совершенно иначе, чем утром, вид у него был почти здоровый. Только губы были чересчур бледные, а щеки пылали.

— Полседьмого? — удивился Ярда. — Я опять проспал почти целый день.

— И теперь хочешь есть, да?

— Страшно… и пить тоже.

Адам помог ему сесть — дело шло медленно, но лучше, чем вчера, — подложил ему под спину подушку, а потом подал поднос с ужином.

Фердик прилетел разделить с Ярдой трапезу.

— Ты тут не мешайся, Фердик, — укорил его Адам, — поешь со мной.

— Мне приснился очень странный сон, пан Адам, ужасно странный.

— Потом расскажешь — тебе все равно не захочется спать…

После ужина Адам сменил Ярде компресс, поменял повязку, и мальчик принялся рассказывать свой запутанный сон.

…Он шел со своим пражским одноклассником Индрой по лугу какого-то замка, и там они увидели массу паутинок, которые летают в воздухе осенью. Их называют «бабье лето». Паутинки сверкали, как серебро. «Нельзя оставлять их здесь, — сказал Индра, — давай отнесем в школу». — «А если это собственность кооператива?» — усомнился Ярда. «Школа тоже относится к кооперативу», — возразил Индра и взял часть этой огромной кучи в охапку. Откуда ни возьмись, вдруг появился председатель здешнего кооператива.

— И знаете, что странно, пан Адам, председатель был одет, как князь Далибор в опере, и сказал нам: «Господа, не валяйте дурака, ведь вам столько не унести. Сюда вот-вот приедет трактор с прицепом, тракторист все погрузит и увезет». Едва он сказал это, как около нас вдруг появился пан Ржига и говорит председателю: «И чего это ты придумал, Франта…», председателя зовут Франтишком? Да?.. Нет?.. Ну, не важно… И вот Ржига говорит: «И чего ты придумал, Франта, как же тут проехать с трактором? Прицеп сильно громыхает, и все паутинки поломаются». Председатель исчез, а пан Ржига дал нам два длиннющих шеста, чтобы мы подхватили ими ком паутинок. «Только осторожно, — напоминал нам пан Ржига, — очень осторожно». И вот мы бережно подхватили пушистый ком шестами и понесли его в школу. Шли очень-очень медленно, потому что дорога поросла крупными цветками лотоса и приходилось высоко поднимать ноги, чтобы перешагнуть через цветы. А листья у лотоса были широкие, как вон та корзина, и доставали мне до колен. Я шел сзади, а ком паутинок был такой огромный, что я даже не видел Индру, шедшего впереди. И вдруг я увидел, что там уже не Индра, он исчез из сна, исчез и Ржига, как и председатель. Вместо Индры со мной несла паутинки здешняя учительница. Она шла страшно торжественно и читала стихи о ласточках… И вдруг я проснулся… Правда, удивительный сон? Он наверняка что-то означает.

— Да, конечно. Наверно, он означает, что у тебя была температура, Ярда. Ты весь горел и не проснулся даже тогда, когда я тебе после полудня менял компресс.

— По-вашему, у меня была температура? — удивился Ярда.

Адам считал, что у Ярды есть температура и сейчас. Измерив ее, он понял, что не ошибся: на градуснике было почти тридцать восемь.

Внизу, в деревне, кто-то играл на гитаре. Видимо, совсем начинающий гитарист. Несмело начав сложную мелодию, он провел по струнам и вернулся к вступительным аккордам, потом, словно сказав: «Нет, это у меня еще не выходит», заиграл посмелее более легкую мелодию, подпевая себе. Потом присоединилась вторая гитара и второй голос. Дуэт звучал приятно.

Ярда лежал тихо. Адам подумал, что он внимательно слушает. Фердик тоже безмолвствовал, далекая музыка приманила его на окно. Адам на минуту отложил книгу на одеяло, он уже лежал в постели, прислушиваясь и гадая, кто бы это мог быть, кто это играет и прет. Гитару он услышал в деревне впервые. Видимо, это те молодые длинноволосые каменщики, которые строят склады кооператива.

— Странно, что не пришла тетя, — проговорил Ярда ни с того ни с сего.

— Наверно, пошла к свекрови. — Адаму стало досадно, что мальчик не слушает гитару.

— Кто принес мне это письмо от мамы? — спросил Ярда после минутной тишины.

— Новая почтальонша.

— Такая красивая?

Адам засмеялся.

— Да, весьма красивая.

Ярду его ответ, видимо, удовлетворил. Адам не мог этого увидеть, поскольку мальчик лежал под окнами в темноте — единственный небольшой светильник горел над постелью Адама. Лишь по тому, как Ярда вздохнул, он догадался, что мальчик доволен.

Часы нежно отзвенели одиннадцать, маятник бесшумно покачивался. Концерт в деревне уже прекратился. Адам снова читал книгу, прислушиваясь к дыханию Ярды. Мальчик дышал ровно, может, лишь слегка чаще. Вероятно, он уснул. Правда, полчаса назад он уверял, что не будет спать, что сон — это напрасно потерянное время.

— Звезды! Я вижу звезды! — внезапно прошептал Ярда зачарованно, словно во сне.

«Поразительно! — подумал Адам весело. — Неужто ты, мальчик, впервые обратил внимание на звезды?» Отложив книгу, он ждал, что будет дальше. Во сне говорит Ярда или не спит?

— В самом деле звезды! Не сердитесь, пан Адам, что я вас отвлекаю. Знаете, я еще никогда не видел звезд, лежа в постели. До чего они красивые!

Живя в тетином домике, он не мог их видеть, ведь он спал в углу, далеко от окна, а в Праге…

— В Праге у нас хорошая квартира, это правда, но мы живем на четвертом этаже, а напротив — башня в тринадцать этажей, — объяснял Ярда, чтобы Адам понял, как чудесно для него это открытие. — И потом, в Праге звезды совсем не такие яркие и красивые. Может, я и увижу хоть кусочек неба, если перенести кровать к окну. По-моему, нет ничего прекраснее, чем смотреть из постели на звезды. Сколько их…

Ярда разговорился, тихо, почти шепотом, скорее всего, для себя. Разумеется, он и раньше обращал внимание на звезды, они уже давно заинтересовали его. Во время каникул в лагере вожатые объясняли им, где Полярная звезда, где Большая Медведица, где Орион.

— Это совсем не то, — шептал Ярда. — Лучше просто так смотреть и не думать, какая из них Полярная, где созвездие Лебедь, просто смотреть, как звезды мерцают, ждать, пока появится такая, которая летит-летит и вдруг погаснет. Или думать, что это звездочки из сказки, которые поют и летают к детям на Землю и обладают волшебной силой…

Ярда шептал все тише и тише. Адам уже не разбирал слов, потом прекратился и шепот, слышалось лишь мерное дыхание. Ярда спал.