Адам бросился к окну. Дождь хлестал о подоконник, намочив развевающиеся занавески. Стекло в одну минуту помутнело, порывы ветра в коротких интервалах обрушивали потоки воды, и с каждой волной все сильнее шумела крона ореха, а ствол дерева почернел и казался выкованным из железа.

— Ну как это святому Петру не стыдно выкидывать такие штучки, а, Фердик? Наверняка его подучил какой-нибудь зловредный черт.

Птичка, съежившаяся и грустная, сидела на столе, на краю кувшина, укоризненно глядя в окно на этот потоп.

Грязные подолы серых туч тащились низко над землей, цеплялись за кусты, задевали за розы и тюльпаны.

Вчера всё сияло золотым светом, а сегодня… Как такое возможно в разгар лета?

Июньскому дождю положено быть голубым и зеленым, теплым и душистым, и следом за ним всегда появляются радуга и солнышко. Он должен нежно барабанить в кронах деревьев — шептать, а не противно свистеть, как этот разбойник. Разве поля и сады ждали такого урагана?

Адама даже зазнобило — какая несправедливость!

Серая комната неприветлива и уныла, словно и сюда проникла холодная сырость. Часы несмело отзвенели половину восьмого. Поникшие розы стучались в мокрое стекло.

Такую погоду можно вынести только в Праге. Там сейчас каждый ищет зонтик. «Где мой зонтик?», «Не забудь взять зонтик!», «Хорошо еще, что у меня есть с собой зонтик». Когда начинается такой дождь (Адам представил себе Вацлавскую площадь), все тут же раскрывают зонтики. Десять, пятьдесят, тысячу зонтиков. Теперь их гораздо меньше, но много лет назад, во времена его молодости, на Вацлавской площади в одну минуту раскрывались сотни зонтиков. Черных — тогда были только черные. А черное всегда напоминает похороны.

Адам зажег свет, чтобы прогнать неприятные мысли.

И вдруг послышался отчаянный крик. Адаму даже стало больно. Вскрик — и вслед за этим что-то задребезжало. Адам вздрогнул. Фердик тоже испугался и быстро взлетел на полку.

Господи, что случилось?

Адам схватил в сенцах плащ и прямо в шлепанцах выбежал из дома к калитке.

С минуту он прислушивался, ослепленный дождем. Было тихо, лишь ветер раскачивал кроны деревьев да дождь барабанил по лужам.

«Уж не схожу ли я с ума?.. Нет, кто-то отчаянно закричал. Но откуда донесся крик?»

Он побежал по тропке к дороге почти вслепую, ноги скользили по мокрой траве. Куда теперь — вниз, к деревне, или направо, наверх? Он оглянулся и заметил неясную фигуру, склонившуюся к земле. А на земле что-то поблескивало.

— Пан сосед, идите скорее, помогите мне!

Да ведь это Ржига! Что с ним случилось? Но этот вскрик — нет, это был совсем другой голос.

Адам спохватился, что бежит босиком — шлепанцы потерялись.

— Что тут…

Возле упавшего велосипеда неподвижно лежал мальчик в красной куртке.

— Да это же Ярда!.. Ярда!

— Да, Ярда, — сказал Ржига, задыхаясь. — Давайте поднимем его, только осторожно: что, если…

— Я сам, — отозвался мальчик еле слышно.

Он лежал на размокшей дороге лицом вниз, ноги — на велосипеде, заднее колесо все еще крутилось. Опершись руками, он медленно поднял голову, лицо было в крови и грязи.

Они подняли его, осторожно повернули лицом вверх, от дождя грязь и кровь стекали с лица на волосы и на шею.

Ярда застонал, пытаясь что-то сказать.

— Лучше будет вот так, — сказал Ржига, взял мальчика на руки и медленно пошел с ним к дому Адама. Кровь капала в лужи, расплываясь большими пятнами.

Адам вернулся за велосипедом. Он был так разбит, что Адаму пришлось нести его. На тропинке он споткнулся о свой шлепанец, поднял его, но второй искать не стал.

Откуда тут взялся Ржига? Он совсем промок: видимо, уже давно под дождем. Наверно, возвращался из деревни и услышал крик Ярды.

Адам отбросил велосипед и поспешил открыть калитку.

— Это было ужасно! — прошептал Ярда.

— Сейчас помолчи, потом расскажешь.

Ржига положил мальчика на постель Адама. Ярда был очень бледен, его била дрожь, из носа и большой раны на лбу сочилась кровь. Со страдальческим и виноватым выражением он посмотрел на Адама.

— Я тут сам справлюсь, — сказал Ржига, — посмотрю, что и как. Наверно, ничего страшного. Перелома, пожалуй, нет. Я бы уже увидел, будь перелом… Но хорошо бы вызвать врача.

Адам наскоро оделся и побежал на почту. Дождь все еще лил, деревня внизу казалась лежащей на дне большого серого озера.

И что это мальчику взбрело в голову ехать на велосипеде в такое ненастье? Видимо, он направлялся в школу, куда же еще. Адам вспомнил, что заметил у Ярды под курткой тетради. В школу! Такое небольшое расстояние — и на велосипеде! Неужели он хотел похвастаться перед ребятами? Но в деревне этим никого не удивишь, здесь велосипед есть в каждом доме. Какое нетерпение, какая спешка — срочно, сейчас же велосипед! А теперь велосипед приказал долго жить. Ну, да черт с ним, с велосипедом!.. Ярда выглядел ужасно. Словно при смерти… Ржига просто поразительный человек, никогда-то он не теряется, во всем знает толк. Как уверенно он сказал: «Перелома, пожалуй, нет, будь перелом, я бы уже увидел».

А дурацкая почта, как назло, страшно далеко. И столько луж здесь тоже никогда не бывало.

Вот если бы в поликлинике дежурил Мирек!

— Тебе везет, приятель, — прохрипел в трубке голос Мирека, — я как раз поеду мимо вашей дыры и загляну… Да, да, я уже выезжаю.

Ржига наклонился над Ярдой, держа в руке мокрое полотенце; на полу возле кровати стоял таз, полный красной воды.

— Я немного обмыл его, кровь из носа уже не течет.

Ярда лежал раздетый, очень бледный, с прежним виноватым выражением. Но он не плакал. На лбу у него была большая, глубокая ссадина, из которой беспрестанно сочилась кровь, вторая рана была на плече.

Адам и Ржига в сенцах дожидались врача. Под ногами на красных плитках была лужа; Ржига смотрел через открытую дверь на дождь, который уже переставал.

— Теперь мне все ясно, — произнес он.

— Велосипед пошел юзом, да?

— Нет, нет, все было хуже. — Вид у Ржиги был озабоченный. — Его сбил пес Марека.

И Ржига рассказал, что Рэк уже дважды повалил парнишку на землю. И тогда, в пятницу, когда Ярда, растерзанный, мчался в школу, никакой драки, как предполагал Ржига, не было. Тогда его свалил Рэк. И еще один раз, раньше.

— Он признался мне, что страшно боялся огромной собаки, потому-то и мечтал так о велосипеде: надеялся, дурачок, что Рэк не догонит его, если он поедет на велосипеде. Вчера он не пошел в школу только из-за Рэка. Он сам признался мне, что не из-за болезни, просто он боялся пса.

Вот почему Ярда был так озабочен и запуган, вот почему он отмалчивался и не отвечал на некоторые вопросы. Он стыдился признаться, что Рэк наводит на него ужас. Да, Рэк может напугать до смерти. Адам вспомнил Радека. И еще вспомнил, как тетя рассказывала, что Ярда беспокойно спит — мечется, словно от кого-то отбивается, иногда вскрикивает. Рэк пугал его и во сне.

— Мне стало так жаль его, — сказал Ржига. — Он плакал, как маленький, ему нужно было все рассказать и выплакаться.

— Проклятый пес!

Нахмурившись, Ржига с укором взглянул на Адама:

— При чем тут пес! Это все Марек. Он виноват во всем. Такому человеку нельзя заводить собаку, коли он не способен ее обучить и держать под присмотром… Придется с ним потолковать.

Ярда только тихо постанывал, стиснув зубы, когда врач обрабатывал ему раны, вымывал застрявшие в них песчинки. Особенно сильно болело раненое плечо. Когда врач делал укол, Ярда даже не пикнул. Повязка скрыла почти всю голову мальчика.

— Разбился ты здорово, дальше некуда. Ну, да не бойся, умереть мы тебе не дадим, — пошутил врач. — К счастью, пес не укусил его и даже не поцарапал, а это главное. Иначе все бы осложнилось, — прошептал он Адаму. — Но сообщить об этом мне придется. Понимаешь, друг, правила есть правила.

И он исчез, ушел в дождь, оставив в комнате запахи больницы.

Когда через полчаса пришел Ржига, чтобы передать Ярде, что́ ему послала тетя (старик съездил к ней на мотоцикле), мальчик уже спокойно спал.

— Она всплакнула, известное дело. У Вожены, можно сказать, глаза на мокром месте. Она вам будет очень благодарна, если вы оставите парнишку у себя на несколько дней.

Дождь кончился, холодное солнце временами проглядывало из-за туч, сразу освещая всю комнату. Весь в бинтах и наклейках пластыря, Ярда спал, слабо дыша. Фердик сидел над ним на спинке кровати и молчал: сегодня ему было не до песен.

«Почему мальчик ничего не сказал мне? Ведь этого можно было избежать. Или хоть бы Эмилу открыл свою тайну, тот уж наверняка нашел бы способ защитить его от Рэка или сказал бы мне, что́ тяготит Ярду… Ну, да где там, ребята — они все такие. Стыдятся признать свои слабости. Я и сам был таким», — размышлял Адам.

Комната уже совсем посветлела, вновь засверкали солнечные блики на латунных ступках и подсвечниках, солнечные лучи потоками проникали сквозь крону ореха, золотистые зайчики снова запрыгали по полу.

Газон на дворе искрился от капель; они то и дело угасали, когда по ним проплывали тени туч, торопливо летящих по бледному небу. Ветер мял их, рвал и гнал на запад.

Адам читал у окна, Ярда спокойно спал, Фердик занимался уборкой клетки, вынося из нее обрывки листьев подорожника и выбрасывая их на пол. Уборку он производил весьма тщательно: если какой-нибудь листок падал на подоконник, Фердик не ленился и, выскочив из клетки, сбрасывал непослушный обрывок вниз, следя, чтобы он обязательно упал на пол.

Вчера попугайчик удивил Адама и даже немного разозлил, а сегодня все уже казалось смешным.

Когда Адам вернулся от Ярды, уже совсем стемнело. И, еще не включив свет, он заметил на середине стола какой-то белый комок. Адам даже слегка испугался — комок шевелился и раздувался. Это «нечто» было очень легкое, воздушное, как перья или пух, и, когда Адам, войдя, открыл дверь, от порыва ветра оно затрепетало, всколыхнулось.

Адам мгновенно включил свет, надел очки и осторожно, снедаемый любопытством, удивленный, подошел к столу.

— Ах ты бездельник, безобразник, да ведь ты изорвал книжку!

Бездельник и безобразник даже не шелохнулся на своей клетке, притворяясь спящим, а может, он и в самом деле спал, устав от трудов праведных.

Он изорвал клювиком на мелкие кусочки несколько страниц книги, которую Адам оставил на столе, и из тысячи обрывков смастерил тот странный шевелящийся шар.

— Ну и натворил же ты дел, Ферда! — произнес Адам раздосадованно.

Фердик повернул головку на спинку, уткнул клювик в перья, глазки были закрыты, но в них голубела узенькая щелка. Он не спал. И если птицы способны ехидно смеяться, то Фердик наверняка смеялся.

Интерес к литературе он проявлял и прежде, но удовлетворял его обкусыванием краев страниц, словно желая украсить их, сделав зубчики. Эву это порой раздражало, она оскорбленно говорила Адаму (словно это он обкусал): «Полюбуйся-ка на это! Ну разве я могу вернуть такую общипанную книгу?» А иногда и смеялась, если Фердик «обрабатывал» книгу Адама.

Но эта книга была ее… Ну погоди, Фердик, достанется тебе на орехи!

Адам потрогал лицо Ярды — оно прямо горело, но температуры у него, видимо, не было; спал он спокойно, время от времени слабо постанывая, но не просыпался. Врач сказал, что мальчик будет спать долго — он позаботился об этом.

Адаму сегодня не хотелось работать, и он сел на скамеечку у завалинки. Он частенько расхваливал тишину, царившую на Хуторе. В этих семи домах на склоне холма поселилась горсточка людей, большей частью пожилых. Женщины тут утром уходят на работу (все они работают в кооперативе), мужчины уезжают на автобусе в город. Хутор, осиротев, затихает, и целый день царит покой, тот райский покой, о котором говорила Эва. Лишь вечером снова раздается скрип насосов: соседи поливают огороды, готовят ужин. Кто-нибудь включит радио, молодой Маняс, единственный парень на Хуторе, иногда проверяет мотор мотоцикла, а в субботу вечером включает магнитофон. В десять вечера снова воцаряется тишина: жители Хутора рано встают и поэтому рано ложатся спать.

В таком тихом и заброшенном селенье есть свое очарование, но Ярде это запустение стоило дорого, а сегодня он мог жестоко пострадать. Что, если бы в довершение всего Рэк укусил его? Не окажись Ржига случайно рядом, мальчик истек бы кровью. По этой дороге сегодня наверняка еще никто не прошел, некому было бы помочь Ярде.

К счастью, с ним ничего такого ужасного не произошло… Не проснулся ли он? Пора дать ему пенициллин, да и поесть надо. Он с самого завтрака ничего не ел, а часы уже отзвенели два.

Адам встал со скамейки и тут же увидел за забором две головы в кепках. Мальчишки?! Невероятно! Неужели это Шиманевы — они ведь ни разу не пришли тихо. Только бы они не раскричались под окнами и не разбудили Ярду. Вот удивятся они, когда узнают, что́ с ним приключилось!

На всякий случай Адам пошел их встретить. Он был рад, что они пришли, сегодня ему не хватало их беззаботных проказ. Подчас он мысленно посылает их к черту, когда они очень уж расшалятся, но сейчас, довольный, шел предупредить их, чтоб они не шумели.

У Эмила вид был унылый, словно что-то угнетало его, да и Петрик не ухмылялся, как обычно. Видать, напроказили и поэтому сейчас были тише воды, ниже травы.

— Как Ярда? — нетерпеливо прошептал Эмил еще за калиткой.

— Здорово он расшибся? — тихо спросил Петрик, смешно вытаращив глаза.

Оба они поглядывали на окна, озабоченные и напуганные. Ну вот, извольте, ребята уже знают, что Ярда расшибся! — Что вы об этом знаете?

Эмил насупился, надув губы. Не хватало еще, чтобы именно они не знали, что случилось с Ярдой!

— Нам рассказала учительница, когда ушел Ржига, — прошептал Петрик. — Все-все нам рассказала.

Ну и молодец все же Ржига! И об этом подумал.

Ребят никак нельзя было удержать. Петрик был уже на тротуарчике и пытался всунуть голову в окно.

— Ярда еще спит, ребята, ему сделали укол. Не бойтесь, я не прячу его от вас. Как только он проснется, вы зайдете к нему.

Адам предложил им пока пойти в сарай что-нибудь смастерить. Обычно они мчались туда с восторгом, но сейчас совсем не рвались. Они хотели увидеть Ярду хотя бы через окно.

Забинтованная голова Ярды произвела на них сильное впечатление.

— С ума сойти! — воскликнул Эмил с уважением.

— Го-осподи, как его разделали! — вымолвил младший, и глаза у него еще больше округлились.

Теперь они уже поверили, что он спит, и задумчиво побрели к сараю.

У двери сарая Петрик, схватив Эмила за рукав, остановил его и зашептал:

— Вот увидим этого Рэка, я так двину его камнем, братан, что…

— Оставьте, ребята, Рэк ни в чем не виноват. И не вздумайте бросать в него камнями.

Петрик сидел у раскрытых ворот сарая на солнышке, наблюдая за жучком, который карабкался с травинки на травинку. «Ну и глупый же ты! — думал он о жучке. — Чего ты лезешь наверх, а потом снова вниз? Все равно ты там ничего не найдешь».

Было не так тепло, как вчера. Сырая трава холодила. Петрик снял свитер и осторожно уселся на него, стараясь не задеть этого глупого жучка. Потом подставил ему листок клевера и стал внимательно следить за ним. Петрик долго молчал с озабоченным видом. На него это было непохоже, обыкновенно он если не говорит; то хотя бы мурлычет песенку.

Эмил занимался в сарае важным делом, в процессе которого ему приходилось и думать, поэтому он не обращал внимания на братишку. Адам поручил эту важную работу им обоим, но Эмил не захотел, чтобы братишка мешал ему. Стоя у верстака, Эмил сортировал шурупчики, валявшиеся на нем. Адам показал ему, что такое болт и что такое шуруп, дал две банки: в одну складывать болты, в другую — шурупы. Эмил считал, что это просто чепуха — ну какие тут еще болты и шурупы! То, на чем есть нарезка, для Эмила — шуруп, и баста. Но раз ему поручили работу, он выполнял ее на совесть.

— Болт, болт, шуруп, болт, шуруп, шуруп… — шептал он, бросая болты и шурупы в соответствующие банки.

Ему нравилось, как они позвякивали. Если какой-нибудь из них не звякал, Эмил недовольно вынимал его и бросал снова, чтобы он звякнул как следует.

— Шуруп, шуруп, болт, шуруп…

— Эмил, знаешь, что нам сначала надо сделать?

— Ну, что нам надо сделать? — спросил Эмил, после того как уже рассортировал все шурупы, которые держал в руке.

— Нам надо теперь сделать ящик.

— Шуруп, болт, болт, шуруп… — шептал Эмил, не взглянув на Петрика. — Какой ящик? Для чего ящик?

— Для Ярды, конечно, гроб, — ответил братишка спокойно, продолжая следить за жучком на листочке клевера.

Эмил нахмурился, медленно повернулся и кольнул Петрика недружелюбным взглядом.

— Тебя, случаем, не мешком ли трахнули по голове? — спросил он, повысив голос, и тотчас же с сосредоточенным видом снова принялся сортировать шурупы и болты.

Звяк, звяк, звяк!

— Ярда помрет, — продолжал Петрик невозмутимо, будто обращался к жучку, а не к кому иному. — Ты что, не видел, какой он белый-пребелый? Он точно умрет, вот увидишь.

Эмил рассвирепел и со злостью бросил шурупы и болты на доску, некоторые из них отскочили и разлетелись по сторонам.

— Дурачина! Из-за твоей болтовни я сбился! Это был не болт, а шуруп.

— Какой болт, что еще за болт? — спокойно спросил Петрик. Он не понимал, чего братан так злится и разбрасывает шурупы по сараю. — Ты не можешь сделать гроб, вот и все.

Эмил подошел к Петрику, решив сперва объяснить ему все добром. Ведь он же не понимает, какую чушь порет.

— Слушай, малявка, Ярда вовсе не белый, это бинты белые, ясно?.. С чего бы ему помирать?

Решительно вернувшись к верстаку, он с раздражением высыпал содержимое обеих банок и начал все сначала. Звяк, звяк, звяк!

Петрик по-прежнему невозмутимо сидел на свитере; теперь он завязывал узелки на травинках; а что брат так разозлился, его ничуть не испугало. Он вдруг посмотрел на солнышко, почесал голову и с блаженной улыбкой произнес:

— Адам пошел за покупками в магазин. Может, он принесет нам шоколад… А Ярда все равно помрет, вот увидишь.

Именно в этот момент у Эмила уже созрело решение прекратить разговор о смерти Ярды основательным подзатыльником. Положив шурупы на верстак, он вытер ладонь правой руки о штаны и не спеша направился к Петрику, который с ясной улыбкой следил за ним. При этом он еще раз взглянул на ладонь, поплевал на нее и снова вытер о штаны. Все это он делал медленно и продуманно, даже хмурился не больше обычного и не отрывал глаз от Петрика.

— Глянь-ка, Адам уже идет, — сказал вдруг карапуз невозмутимо и показал пальцем в сторону калитки.

Рука Эмила опустилась, вид у него был огорченный.

— Везет тебе, дураку, — заметил Эмил.

…Ярда наконец проснулся. Его разбудили шаги Адама по тротуарчику и позвякивание бутылок в сумке с покупками. И, конечно, радостный щебет Фердика, которым тот приветствовал возвращение Адама.

Мальчик смущенно посмотрел на Адама. Лицо его горело от жара, полуприкрытые глаза под повязкой лихорадочно блестели.

— Ну что, больной, как дела?.. Надеюсь, ты не плакал?

Ярда улыбнулся и слабым голосом ответил, что ему не из-за чего плакать: у него ничего не болит, когда он лежит неподвижно.

И вдруг глаза и лицо у него засияли, выразив неописуемое блаженство, и он с горячностью произнес:

— Я… так… я такой счастливый!

Бог мой, что это ему взбрело в голову? Весь в синяках и ссадинах, все у него болит, лежит тут, не в силах шевельнуться, — и, видите ли, счастлив! Непонятно.

— Знаете, почему я счастливый?.. Потому что теперь вы обо мне знаете все и мне уже не надо ничего скрывать… — тихо произнес он.

«Только бы ты у меня не расплакался, мальчик», — подумал Адам. У Ярды сорвался голос, но глаза и в самом деле сияли от счастья, словно он избавился от мучительной тяжести.

— …и я уже… мне уже не надо врать вам и изворачиваться. Знаете, мне было так не по себе, что я не смог сказать вам правду… понимаете… что я боюсь. Я ужасно боялся, да и стыдно… А теперь вы знаете все, — докончил он, облегченно вздохнув, и крепко сжал веки. Хотя он и чувствовал себя счастливым, ему захотелось плакать.

— Это здорово, Ярда, — сказал Адам преувеличенно бодрым тоном. Признание мальчика привело его в смятение и растрогало, но ему не хотелось, чтобы Ярда заметил это. — Выздоравливай поскорей, и все будет в порядке. — Он постарался закончить эту душещипательную сцену и перевести мысли мальчика в более приятное русло. — Тебя пришли навестить Шиманевы. Я пойду позову их, — добавил он весело.

Первым помчался толстячок Петрик. На бегу он показал Эмилу язык. Но, обернувшись к нему, споткнулся и влетел в сенцы, едва не расшибившись. Дверь в комнату была открыта, но Петрик дальше не пошел, а дождался брата.

— Ну, чего ты струхнул, малявка? — пробурчал Эмил. — Он же не покойник. — И втолкнул братишку в комнату.

— Ребята, идите сюда, — позвал их Ярда слабым голосом.

Громче говорить он не мог, двигаться тоже и, стыдясь своего бессилия, старался улыбаться — а то еще ребята подумают, что он слабак, смеяться станут.

— Привет! — выпалили Шиманевы одновременно.

Оба они были словно не в своей тарелке, какие-то чересчур тихие и робкие. С любопытством разглядывая Ярду, они даже не решались сесть на стулья, которые Адам поставил для них около постели Ярды.

— Ты, говорят, разбил велосипед, — начал разговор Эмил, осторожно присев на край стула.

— Гм… да, разбил. И голову тоже.

— А здорово ты его разбил? Починить можно? Знаешь, я так умею чинить велосипеды, что ты только ахнешь.

А Ярда и не знал, что же стало с велосипедом. Утром он спросил Адама, но тот сказал, чтоб он не беспокоился. Слова Эмила расстроили Ярду, и он перевел разговор на другое:

— Эмил, скажи в школе, что у меня уважительная причина, не забудь.

— Уже сказали, учительница все знает, — вмешался Петрик и рассказал, как в школу пришел Ржига, вызвал учительницу из класса, и они долго разговаривали в коридоре. Потом учительница вернулась очень расстроенная и рассказала ребятам, что случилось с Ярдой. — Мы уже думали, она скажет, что ты разбился насмерть, — продолжал Петрик веселым голосом. Он сидел на стуле, болтая ногами, и радостно ухмылялся.

Эмил ткнул его в живот и нахмурился:

— Опять понес околесицу!

— А что, мы ведь так думали, — защищался Петрик. — Почему же тогда учительница была такая скучная? Почему Павла Суликова заревела?

— Павла в самом деле плакала? — спросил Ярда, покраснев.

Фердик, заскучав без общества, прилетел и сел Ярде на забинтованную голову.

— Он наделает на тебя по-большому! — крикнул Петрик со смехом, и брат снова ткнул его.

Адам готовил Ярде обед в углу у печки и вроде бы не обращал внимания на ребят, но готов был в любой момент вмешаться, если они чересчур развеселятся.

— Твое счастье, Ярда, что Рэк тебя не укусил… А что ты думаешь? Он вчера перевернул машину какого-то усача из Праги и свалил его в кювет вместе с машиной.

Петрик любил пугать, рассказывать ужасы.

— Откуда ты это знаешь, Петрик? — спросил Адам.

— А, Ержабек в лавке рассказывал, — ответили в один голос братья, словно они и сами были при этом.

Ержабек и Адаму рассказал вчера об этом, да с каким удовольствием!

Пан Ержабек — заведующий сельмагом. Его магазин — это местное агентство новостей. Ержабек знает все. Он знает, кто женится и кто выходит замуж, кто покупает «шкоду», «трабант» или «Волгу», он всегда располагает подробной информацией о вчерашней ссоре в корчме. Ержабек страшно болтлив и безумно любопытен.

«Пан Адам, слышали вы об этой аварии?»

Судя по выражению лица Ержабека, это была авария века — десятки мертвых и сотни раненых.

«Представьте себе, пан Адам, пес этого ненормального Марека — да вы же его знаете, правда? — так вот, этот огромный пес сегодня утром напал на одного автомобилиста. Ей-богу! Разбил ветровое стекло, пробил капот, а водителю — причем этот усач, я вам скажу, здоровяк, каких поискать, — так вот, водителю он едва не откусил руку. Усач струхнул — тут бы любой испугался, разве нет? — и со страху влетел с машиной в кювет».

Петрик излагал рассказ Ержабека в еще более драматичной форме, и всякий раз, как он хватал через край, Эмил толкал его в бок.

Ребята, вначале сидевшие около Ярды чинно, как при посещении в больнице, постепенно освоились и снова держались как дома. Они болтали о школе, о том, какой был утром дождь и какой ветер — даже повалило тополь у мельницы. Похвалились и тем, что Эмил сделал рейку взамен сломанной подпорки. Они все больше расходились, и Адам вынужден был напомнить им, что Ярде нужен покой. Самое время было призвать их к порядку, потому что Ярда все чаще смеялся и всякий раз вздыхал, скрывая боль и стараясь сдержать стон. Он заметно побледнел и осунулся.

— Ребята, если хотите гуляш из сосисок, то принимайтесь за дело, — сказал Адам.

Обычно раз в неделю он делал на ужин гуляш из сосисок, главным образом ради ребят. Они очень любили это блюдо.

Эмил помчался за дровами, Петрик побежал к насосу чистить картошку, восторженно выкрикивая:

— Гуляш из сосисок! Гуляш из сосисок!

Ребята вместе с Адамом перенесли из маленькой боковушки в комнату раскладушку, на которой будет спать Ярда. Поставили ее под окнами, выходящими во двор, чтобы его не будило утреннее солнце. Они уже вымыли под насосом тарелки после гуляша сначала горячей, а потом холодной водой и теперь вытирали их снова и снова, потому что не хотели нести посуду в дом, пока тетка не «свалит» — как выразился Эмил.

Тетя принесла Ярде белье и учебники. Ребята надеялись, что она не задержится — только положит сверток и уйдет. Братья не любили ее за то, что она такая молчунья, никому не улыбнется и всегда страшно мрачная. Пока она не уйдет, они к Ярде не пойдут, а им еще надо потолковать с ним и договориться с Адамом о планах на завтра. Может, они привезут еще камней для альпийской горки?

Дворик тем временем стал синеватым от сумерек, солнце распростилось с ним, освещая лишь верхушки деревьев. Стройная ель в соседнем саду сияла, как свеча.

Стало холодно, Эмил неохотно надел свитер.

— Тетя уже действует мне на нервы, — сказал он раздраженно.

— А что это такое — «нанелвы»?

— Почем я знаю? — проворчал старший брат. — Так говорят. В общем, она меня злит.

— Знаешь что? — заговорщически прошептал Петрик. — Давай я закричу, что у нее дом горит.

— Она тебе врежет, а я добавлю.

Им надоело ждать. Эмил взял часть посуды, Петрик — остальную, и они с надутым видом вошли в комнату.

— Так мы пошли домой, — заявил Эмил холодно.

Братья смотрели на Ярду, словно завидуя ему. Он уже лежал на раскладушке и пытался помахать им, но едва приподнял руку, как тут же охнул и болезненно наморщил лоб.

— Лежи, лежи! — строго приказала тетя. — Не шевелись, ребята ведь могут подойти к тебе.

Им ничего не оставалось, как подойти к постели, а что дальше? Уж не думает ли тетя, что они будут прощаться, будто какие-нибудь старики!

Эмил снова повторил:

— Так мы пошли, — и нахмурился еще больше, потому что тетя вывела его из себя.

Адам заметил их растерянность, и ему стало жалко братьев.

— Ребята, приходите завтра, я придумал одну замечательную вещь. Передавайте родителям привет.

— Пока, — сказал Ярда.

Братья тоже буркнули «пока», «спокойной ночи» и умчались.

Тетя Божена сегодня приятно поразила Адама. Она уже не выглядела такой запуганной и несчастной, а даже рассмеялась несколько раз и извинилась перед Ярдой за те оладьи. Оказалось, Ярда ни при чем. Просто она утром спрятала их в буфет и забыла об этом, а нашла, только когда пришел Адам. Адам вспомнил, как она поспешно заворачивала что-то в газету. Наверно, ей было стыдно признаться в своей ошибке прямо тогда же, при нем.

С Ярдой она была очень ласкова, но не могла ему простить, что он ничего не сказал ей о своих страхах.

— Скажи ты только слово, глупыш, и я бы сразу сходила к пану Мареку, попросила бы привязать пса. Пан Марек такой обходительный человек, такой обходительный!

Адам возвращался от дедушки Эйема, к которому ходил за яйцами. Дом Эйема стоит на холме ниже всех домов Хутора. Светил месяц, напоминавший начатую краюшку хлеба, — у него уже не хватало изрядного ломтя, но светил он хорошо. Внизу, в деревне, можно было не только различить каждое строение, но и сосчитать окна школы; зато на дороге, которую с одной стороны затеняли заросли ольхи, а с другой — кусты садов, была полная тьма.

И из этой тьмы к Адаму приближалась фигура в шляпе с полями, брюках галифе и высоких кавалерийских сапогах. Адам видел только силуэт.

«Ковбой, да и только», — подумал Адам и засмеялся про себя. В Чешском раю — и ковбой! Он надеялся, что успеет свернуть на свою тропку, ведущую к его дому, прежде чем повстречается с этой странной фигурой.

Но ковбой прибавил шагу, и его кавалерийские сапоги остановились перед тропкой в нескольких метрах от Адама.

— Как раз вы-то мне и нужны, — заявил мужчина в шляпе, держа руки в карманах. — Я — Марек.

Адам и так уже догадался, что это и есть, наверно, экстравагантный зоотехник, который однажды уже поразил деревню своим необычным нарядом. Вспомнился ему и рассказ Радека об отце Марека, казненном нацистами. И в эту минуту Адам готов был простить Мареку все.

Может, он хочет извиниться? Или справиться о самочувствии Ярды? Правда, тон Марека не назовешь ни дружеским, ни извиняющимся. Адам насторожился, невольно отметив про себя, что Марек с ним не поздоровался, хотя был моложе.

— Что вам от меня надо, пан Марек? — спросил он спокойно, стараясь приглушить оттенок иронии, невольно прозвучавший в его голосе.

Медленно подходя к Мареку, он пытался разглядеть под шляпой выражение его глаз. А разглядев — погрустнел. Глаза смотрели вызывающе и нагло.

— Вы, значит, написали на меня заявление… — начал Марек с бешенством.

— Такое мне и в голову не пришло, — перебил его Адам, усмехнувшись при мысли об этой идее, и с огорчением подумал, что самое лучшее — это избежать дальнейшего разговора. Марек слишком раздражен.

И Адам уже обошел широко расставленные ноги в сапогах, как вдруг Марек снова заговорил:

— Минуту, я еще не договорил.

— Вы хотите извиниться?

— Я? За что это я должен извиняться?

— В таком случае, нам действительно не о чем говорить, пан Марек. Я очень сожалею.

Адам так же медленно шел по тропинке к дому. Но он отнюдь не был так спокоен, как старался это показать, и испытал облегчение, услышав, что шаги Марека быстро удаляются.

Так вот он каков, этот «очень обходительный пан Марек», вспомнил Адам слова тети. Его охватило чувство такой горечи, словно на его долю выпали сегодня одни неприятности. Хорошо, если Ярда спит. Адам хотел отдохнуть, почитать или послушать хорошую музыку.

Он шел по тротуарчику очень тихо, осторожно открыл дверь комнаты и легонько прикрыл ее за собой. На стене над Ярдой горела маленькая лампа, глаза у мальчика были закрыты, на губах застыла слабая улыбка.

«Слава богу, спит. Для него это сейчас самое полезное», — сказал про себя Адам, осторожно поставив корзинку с яйцами на стол.

Фердик подлетел и сел ему на плечо.

— Как здорово, что вы уже вернулись, — неожиданно заговорил Ярда. — Мне совсем неохота спать.

— А что тебе охота?

— Расскажите мне о Фердике. Давно он у вас? Вы его купили?

Фердик. Пожалуй, это единственное, о чем Адаму сейчас хотелось говорить. Он сварил себе кофе и пододвинул кресло к постели Ярды.

Как это, собственно, тогда было?

Пришло рождество, сверкала украшенная елка, звучали рождественские колядки, и Эвичка преподнесла папе подарок. А потом извиняющимся тоном и в то же время с лукавым видом добавила, что второй подарок, к сожалению, еще не подрос и не научился говорить. «Ты получишь его дней через десять, папа». Удивленный Адам больше ничего от нее не дознался, потому что подарки, мол, должны быть приятным сюрпризом.

Пробежало две недели. Адам и думать забыл об обещанном подарке, но однажды, придя с работы, увидел в своей комнате на письменном столе маленькую клетку, а в ней — крохотную птичку.

Фердик — правда, тогда Адам еще не знал, что попугая зовут Фердик, — сидел в открытой клетке на жердочке, разглядывая новое жилище. И пока что он еще не издал ни звука. «Вот поистине с тобой будет веселье, если ты вечно будешь так сидеть и дожидаться, когда кто-то откроет окно, чтобы ты мог улететь. Из-за тебя небось и не проветришь?». И Адам глядел на птичку молча, без всякого восторга, прикидывая, кому он доставит радость таким подарком. Птенец вдруг подмигнул ему, и из его горлышка зазвучало нежное: «Фердичек».

Адам от изумления едва не задохнулся. «И в самом деле разговаривает!» — сказал он себе с восторгом и невольно протянул руку к клетке. Птенец бодро выскочил из клетки и сел Адаму на указательный палец.

— Добрый день, добрый день! — кричал он весело, вполне отчетливо, дружески глядя Адаму в глаза.

Адама это умилило. Осторожно подняв палец, на котором сидел птенец, он поднес его к самому лицу, и Фердик прежде всего основательно рассмотрел нового друга. Убедившись, что Адам смотрит вполне доброжелательно, он взобрался по его руке на плечо, потом на второе и снова стал дожидаться, когда ему подставят палец. Потом он отлетел к ближайшему шкафу — он еще не умел летать по-настоящему — и стал звать: «Иди сюда, иди сюда», нетерпеливо дожидаясь, пока Адам подойдет и подставит ему палец.

Так они играли долго, птенец летал с места на место, щебетал, звал: «Иди сюда, иди сюда», и Адам послушно маршировал за ним.

Взглянуть на то, как они быстро сдружились, пришли обе Эвы, Фердик пококетничал и с ними, похваставшись им, что умеет говорить «добрый день» и «Ферди-и-ичек», а потом еще посидел у них на пальце и на плече.

— И теперь вы наверняка никому Ферду не отдадите, — сказал Ярда.

— Ни за что.

Фердик как раз бегал по столу. Он завладел куском рогалика и, подкидывая его в клювике, боролся с ним, словно это был живой противник. Потом обхватил кусок лапками, катался с ним, пока совершенно не выбился из сил. Во время схватки он то и дело издавал боевой клич. Фердик применял и различные хитрости: то отойдет от соперника — дескать, ты мне уже надоел, — то снова подскочит к нему. Под конец он несколько раз ударил противника о стол, а потом с победоносным видом сбросил его со стола на пол.

Ярда вскоре уснул. Адам раскрыл книгу, ту самую, которую вчера изорвал Фердик.