На сей раз Адам проснулся перед восходом солнца, хотя ничего не планировал и не надеялся на Фердика. Еще в полусне он ощутил неясное беспокойство ему показалось, что вчера произошло что-то необычное.

Что же это было? Ах да, Ярда!

В тот же миг ему вспомнилось, как менялось поведение Ярды. Временами мальчик сиял от радости, а потом вдруг становился печальным, впадал в безграничное отчаяние, порой казался испуганным. Адаму вспомнилось, как весело он рассказывал о матери, как смеялся с ребятами, а потом — как он, растерянный и пристыженный, бежал к калитке, на ходу надевая тенниску.

«Что это творится с мальчиком? — снова повторял про себя Адам. — Может, у него был невезучий день или случилась какая неприятность? Сегодня наверняка все будет по-иному. Ну что ж, посмотрим. Хватит ломать себе голову».

— Добрый день, Фердик, добрый день. Разве я с тобой еще не поздоровался? Задумался, понимаешь, так что ты уж извини, не сердись.

День занимался чудесный. Раннее солнышко залило комнату свежим голубоватым сиянием, которое Фердику очень по душе. Он проявляет свою радость, стремительно перелетая с места на место. Выпорхнет из клетки и летит через всю комнату к полке, а оттуда — на свой нашест над печкой. Фр-р-р! — и вот он уже сидит на раме картинки, а потом на карнизе занавески и снова на полке.

— Не бесись, малышок, а то совсем выдохнешься. Смотри-ка, сегодня солнышко розовее, чем вчера; может, и дождик соберется.

Адам включил транзистор, и тот подтвердил его надежды:

«…К вечеру возможно увеличение облачности, местами грозовые дожди».

Адам быстро умылся, чуть не бегом вынес одеяла и подушки на улицу, чтобы их проветрить, поспешно приготовил завтрак. Ему ни к чему было торопиться, но его словно что-то подгоняло. То ли сознание того, что вчера из-за Ярды он мало что успел сделать, то ли просто потому, что он хорошо выспался. А скорее всего, он так великолепно чувствовал себя потому, что утро было и в самом деле чудесное, напоенное ароматами. Все вокруг сияло и отовсюду звучало птичье пение.

Едва он поставил на стол тарелку с манной кашей, как Фердик тотчас запрыгал по ее краю, пытаясь выклевать кусочки сахара из шоколадной подливы. Каша была еще слишком горяча, и ему пришлось пока довольствоваться творогом из ватрушки.

Часы отзвенели полпятого, пани Ржигова в соседнем дворе скликала кур.

С дороги послышался шум автомобиля, в окнах отразился ярко-красный свет, и ослепительная красная спортивная машина остановилась у калитки.

«Радек! — мелькнуло в мыслях у Адама. — Это его машина».

Интересно, возвращается ли он из Милина, от родителей, или наоборот? Вот здорово, если он едет в Прагу.

Деревянный тротуарчик застонал под тяжестью ста двадцати килограммов художника Радека Боузека.

— Бог в помощь! — поприветствовал он хозяина еще с улицы, протопал в сенцы и, наклонив голову — иначе ему и не пройти, — вступил в комнату, огромный, могучий. — Ну, Адам, дружище, я едва не стал покойником, — забасил он так, что задрожали кружки на полке. — После меня остались бы сироты, а ты завтра прочитал бы в хронике происшествий: «Не справился с управлением и нашел смерть под обломками машины».

Радек стянул с себя пропотевшую рубашку и, швырнув ее на постель, взволнованно зашагал взад и вперед по комнате. Пол под ним так и прогибался.

— Ты не преувеличиваешь, Радек?

— Я преувеличиваю всегда, но не сейчас. Взгляни-ка, у меня и сейчас еще руки трясутся! Выручило мое прославленное самообладание, не то моя машина уже валялась бы в кювете колесами вверх, а ты вытаскивал бы меня по кусочкам из-под обломков. Да, да, именно тебе пришлось бы вытаскивать, потому что все это произошло здесь, прямо у твоего дома.

Радек и в самом деле был сильно взволнован (правда, у него всегда был возбужденный вид, даже если ничего не происходило). Что-то явно потрясло его. Широко раскрытые глаза блестели.

— Ну, хватит играть на нервах, рассказывай!

Радек наконец сел, схватил свою рубашку, обтер ею лицо, вытер грудь и снова бросил измятую рубашку на постель.

— Ты только представь, Адам. Еду я по вашему проселку, чтобы не тащиться через деревню, притормаживаю из-за кур, словом, еду медленно, и вдруг… — Радек вытаращил глаза, изображая, как он держал руль, — и вдруг, представляешь, на меня кидается ог-ро-ом-ный пес, ростом с быка!

— Может, с теленка?

— Ну, с теленка, — согласился Радек. — Но какой теленок! Зверюга, он даже не тявкнул и бросился прямо на капот. Меня тряхнуло так, что… — Демонстрируя, как его тряхнуло, Радек закачался, стул заскрипел. — В общем, можешь себе представить. Я тут же нажал на тормоза, машина подпрыгнула, и тогда теленок соскользнул по капоту на землю. Это меня спасло, не то зверюга, наверно, откусил бы мне голову.

От кофе Радек отказался:

— В такую жарищу — кофе?

Достав из холодильника кофолу, Радек открыл бутылку, зацепив пробку о край стола, и выпил ее залпом. Открыв другую, он подсел к Адаму и держал ее на коленях, время от времени отпивая прямо из горлышка.

— Адам, дружище, а теперь скажи мне, откуда мог взяться такой пес в этой паршивой деревне? Ведь это не какая-нибудь шавка, такая собака наверняка стоит немалых денег. А на селе обычно держат дворняг, которые облаивают тебя с почтительного расстояния.

Адам задумался. Это наверняка собака Марека — Рэк. Он и вправду громадный, может испугать не на шутку, но в сущности это добрый, безобидный пес. Собственно, он еще щенок, ему поиграть хочется. Он целыми днями скучает один. Марек им совсем не занимается, только по вечерам ездит с ним на машине… На машине! Вот в чем дело!

— Мне все ясно, Радек! Пес подумал, что ты украл его машину.

Радек засмеялся:

— Что за глупости!

— Да, да, Радек, дело именно в этом. У зоотехника Марека, его хозяина, точно такая же машина, как у тебя. Та же марка, цвет — все как у тебя. И зоотехник возит этого красавца на сиденье рядом с собой.

— Минутку. А как зоотехника зовут?

— Марек. Ты что, знаешь его?

— Ну-ка, расскажи, что это за человек.

Адам выложил все, что знал о зоотехнике местного сельскохозяйственного кооператива. Поговаривают, что это чудак, каких мало. Семья у него живет неподалеку, он мог бы ежедневно ездить домой, но он снял комнату у старухи Мразковой. Говорят, Рэка ему подарил какой-то собаковод — у пса что-то не соответствует требованиям, предъявляемым к чистой породе: вроде бы он вырос крупнее, чем положено, и еще что-то, еще какой-то изъян. Марек одно время брал Рэка с собой, когда объезжал фермы — они разбросаны в нескольких местах, далеко одна от другой, — но правление кооператива ему это запретило. Женщины боялись такой большой собаки, да и скот, мол, тоже иногда пугался. Вот Марек и стал оставлять его у Мразковой во дворе не привязанным; он и слышать не желает о том, что пса надо держать на привязи. Он считает, что раз усадьба обнесена забором, этого достаточно. Вечерами он выезжает с Рэком на прогулку. Пес сидит рядом с Мареком, и его голова возвышается над головой Марека; выглядит это весьма эффектно.

Сам Адам видел Марека не больше трех раз. Зоотехник не показался ему чудаком, как говорят люди; скорее, это просто экстравагантный человек.

С Рэком Адам повстречался лишь однажды и в первый момент тоже сильно испугался. Рэк встал на задние лапы, передние положил ему на плечи и лизнул его в лицо. Хотел подружиться. Сосед Ржига говорит, что Рэк, в сущности, несчастное существо. Нельзя было отдавать его Мареку, ведь он совсем не умеет обращаться с собаками. Ну, а глухая бабка Мразкова… Ей наплевать на то, как развлекается Рэк. Она даже не подозревает, что он играючи перескакивает через забор и пугает людей. К счастью, мимо ее усадьбы почти никто не ходит.

Адама удивило, что Радек так терпеливо и даже с интересом слушает его. И что ему дался Марек?

— Этому Мареку лет тридцать пять? И зовут его Лудвик?

— Да, все сходится. Он невысокого роста, черноволосый.

— Ну, так я его знаю, дружище. Вернее — знал. Вот уж добрых десять лет я его не видал. После того как переехал в Прагу. Зато отец знает его как свои пять пальцев. Лудвик был как бы под его опекой. Наши отцы были как братья. Они оба родом из Милина, вместе ходили в школу, вместе учились в Праге. Марек-старший был превосходный человек, папа даже написал о нем книжку. — Радек посерьезнел. — Понимаешь, друг, это трагическая история, настоящая трагедия. Доктора Марека — он был великолепным врачом — в конце войны казнили нацисты; его жена тогда же умерла в концлагере, Лудвик остался совсем один. Тогда ему не было и десяти, а мне исполнилось шесть. Я плохо помню, в чем было дело. Но если тебя это интересует — а это поразительная история, — папа с удовольствием тебе все расскажет. Ты ведь и так обещал ему, что заедешь, и он все время спрашивает о тебе. Понимаешь, для моего отца история Марека все еще не закончилась.

Радек пошел взглянуть на тюльпаны — в милинской вилле родителей они у него не такие яркие и пестрые.

— Не сидит ли у меня в волосах твоя козявка? — вспомнил он в сенцах.

Но Ферда, сидя на клетке, чистил свой фрак.

Радек остановился, глядя на стену, которую ровно год назад разрисовал веселыми зверятами.

— Что это за маляр испортил тебе стену?

Адам пошел срезать ему несколько роз для жены, но, когда вернулся, Радек уже исчез. Уехал, не простившись, даже рубашку забыл на постели.

Однако минут через десять он воротился с охапкой рассады.

— Самое главное я и забыл. Ну-ка, держи. Это мама посылает тебе какие-то цветочки, они-де тебе приглянулись. Но их надо сразу же посадить.

Адам протянул ему забытую рубашку. Радек смял ее, бросил на сиденье и сел за руль.

— Минутку, Радек. Ты, наверно, поедешь через Градиште, возьми меня с собой. Мне надо купить камеры для велосипеда.

— По-твоему, я не смогу их купить? Чего тебе утруждаться, я в два счета привезу. Привет!

Радек уехал окольным путем — через деревню, а оттуда на шоссе.

Камеры он скоро привез. В полдень велосипед уже был готов. Теперь Ярда может кататься, сколько его душе угодно.

«Интересно, подтвердится ли утренний прогноз погоды?» — Адам вышел взглянуть на небо. В Праге это ему и в голову не приходит, а здесь он изучает небо по десять раз на дню.

Оно уже слегка помутнело, синева посерела, в воздухе не было вчерашней прозрачности, но и туч не видать — ни на востоке, ни на западе.

— Не тешьте себя надеждой, пан сосед, так быстро дождь не пойдет! — крикнул Ржига через забор. — В лучшем случае к ночи соберется.

Ржига подошел к забору и, раздвинув ветви жасмина, жестом подозвал Адама, видимо желая сказать что-то доверительное.

— Я поговорил с парнями на стройке. Про Ярду. Они его не трогали. В пятницу утром, когда я видел его в таком растерзанном виде, с ними был мастер, а при нем они бы не посмели удрать со стройки.

Ржига явно досадовал, что пошел по ложному следу.

— Значит, это не драка, а что-то другое… Может, парнишка откуда-нибудь свалился…

Вот уже неделя, как не выпало ни капли дождя, и все время стоит ужасная жара. Поливаешь-поливаешь, а проку мало. Посмотрев на увядающие цветы, Адам погрустнел.

Но очень скоро снова приободрился.

От дороги к дому доносились веселые крики молодого поколения Шиманевых, грохот и скрип странной тележки, сделанной из основания какой-то древней детской коляски. Тележка качалась из стороны в сторону, готовая вот-вот развалиться, и, казалось, ехала по своему разумению. Она была доверху нагружена большими мокрыми камнями. Эмил тащил тележку, а Петрик подталкивал сзади. Всякий раз, как только тележка сворачивала с назначенного пути, норовя свалиться в кювет, ребята орали во всю глотку.

Они уже были у калитки и сияли от счастья, что ветхая тележка не рассыпалась по дороге.

— Куда это вы везете, ребята?

— Как это — куда? К вам!

Эмил открыл калитку, едва не толкнув Адама, и груз, покачиваясь, въехал в дворик.

— Вы же говорили, что мы сделаем гору. Вот вам камни.

Ну и ребята! Сло́ва нельзя при них сказать. Как-то Адам упомянул, что собирается устроить в садике альпийскую горку. Но он планировал это сделать вовсе не сейчас, а может, через месяц-два. Он еще даже не решил, где ее соорудить.

«Вот тебе и на! Дворик еще не убран как следует, а на нем уже появится груда валунов. Эти ребята меня уморят. Но, по правде говоря, камни отличные, будто специально созданы для альпийской горки».

— А где, по-вашему, ее надо устроить, молодые люди?

Эмил, не раздумывая, показал на середину двора, где был ухоженный газон.

Адам рассмеялся — именно там горка мешала бы больше всего.

Ребята ни разу в жизни не видели ни одной альпийской горки или, может, видели, но не обратили внимания, поэтому Адам разъяснил им, для чего в садах устраивают альпийские горки и как они выглядят.

Братья не могли скрыть разочарование: они-то представляли себе высоченную гору камней — ну, хотя бы в два раза выше Петрика. Настоящую гору, по которой можно лазить. Они ведь вытащили из речки в три раза больше камней, чем привезли, и часть хотели перевезти уже сегодня, а остальные — завтра.

Адаму не хотелось обижать их.

— Что ж, везите, только возьмите нормальную тележку, мою… А что с Ярдой, ребята?

Они Ярду не видели, в школе он не был.

— А еще обещал учительнице в понедельник, что сегодня придет обязательно, — с укоризной сказал Эмил.

— У него наши тетрадки, учительница хотела их посмотреть! — сердито добавил первоклашка Петрик.

Что это с мальчиком? Может, он заболел? Вчера он сильно перегрелся. Адам словно опять увидел красную спину Ярды, когда он в панике побежал к калитке, на бегу надевая тенниску. Наверно, у него температура, вот тетя и не пустила его в школу.

Петрик потянул Адама за рукав рубашки. Поскольку никого, кроме родителей и учительницы, он никак не называл, ему приходилось привлекать к себе внимание таким вот способом: Адама он потянет за рукав и только потом начинает говорить. Впрочем, и Эмил еще ни разу не сказал «пан Адам» или «пан Ржига», обращения он не признавал. Никто еще не объяснил ему, что это некрасиво.

Адам размышлял о Ярде, и карапузу пришлось еще раз потянуть его за рукав.

— В чем дело, Петрик?

— А у нас что-то есть, — сказал малыш с улыбкой заговорщика. — Ох и удивитесь вы!

— Заткнись! — прикрикнул на него Эмил и, нахмурившись, замахнулся на братишку.

— Ну, значит, нет у нас ничего нового, — прошептал Петрик сокрушенно, — ничего, раз мне нельзя рассказывать. — Он лукаво подмигнул пану Адаму и добавил еще тише: — Ох и удивитесь же вы!

Подзатыльник он все же получил, но даже не огорчился.

Они сложили камни вдоль забора и помчались вернуть тележку, которую одолжили у кого-то. Пустая, она грохотала и скрипела еще больше.

Мальчики вошли на удивление тихо, и Эмил с торжественным видом протянул Адаму длинную красивую рейку. Вид у него при этом был важный и гордый. Петрик ухмылялся.

Рейка и впрямь была очень красивая; во всю длину ее украшал резной орнамент.

— Вот вам подпорка вместо той, сломанной, — пробурчал Эмил.

— Он сам ее сделал, — сказал Петрик, гордясь братом.

— Ты молодчина, Эмил! Подпорка что надо, — оценил Адам его умение.

Старательно изготовленная и украшенная резьбой, рейка заслуживала похвалы. Настоящая мачта, метра четыре в длину. Хоть и тонкая, она всё же не годилась для подпорки. Ну, да какое-нибудь применение для нее найдется.

— Что тебе вчера сказали дома, когда ты вернулся без ремня?

Эмил только махнул рукой — такой пустяк, не стоит и говорить.

— Если б вы сушили сено, окучивали свеклу, кормили скот… что еще?.. и доили, и… и ухаживали за поросенком, и заботились о нас, так вы бы тоже не думали, где у Эмила ремень, — рассудительно заметил Петрик.

Рейку они на время положили в сарай; Петрик хотел обернуть ее бумагой, не то, мол, еще воробьи запачкают.

Был уже вечер, а обещанный дождь так и не дошел до Хутора. Где-то задержался либо выпал в другом месте. Солнце село так же поздно, как и вчера. Никакие тучи не принудили его спрятаться раньше. Газон на разогретом дворике источал тяжелый аромат.

Адам закрыл домик на ключ, повесил на открытые окна рамы с сетками, взял велосипед и вышел в теплые сумерки. Он не сел на велосипед, не было смысла — ведь идти тут недалеко. С тропинки Адам свернул вправо, куда почти никогда не ходил. Там у дороги стоят всего четыре дома. Последний, тот, что меньше всех, и есть домик Вожены, тети Ярды.

А чуть ближе, перед ним, — красивый дом с большим двором, где живет старуха Мразкова. Со двора как раз выезжал на ярко-красной машине зоотехник Марек, рядом с ним гордо восседал красавец Рэк.

Марек направился к шоссе. «Поехал поражать турновских дам», — говорят обычно жители Девины, когда видят его в машине с собакой.

Адаму вспомнился Радек Боузек и его драматичное описание утреннего происшествия. Радек ведь и в самом деле был напуган.

Пыль, поднятая машиной, осела, и Адам впервые увидел вблизи домик тети Вожены. Картина была унылая, особенно теперь, в сумерках. Запущенный домишко казался почти черным и нежилым. Черепица на крыше в некоторых местах разошлась, покрылась мхом. Дворик весь зарос лебедой и крапивой, только посреди — жалкий газон да островок случайно выросших цветов. В углу пышно расцвел куст жасмина.

Калитка была распахнута настежь, вероятно, она и не закрывалась; дверь в дом тоже открыта, но в окнах темно.

Адам положил велосипед в высокую лебеду, но не успел дойти до завалинки, как навстречу ему вышла тетя. Она узнала его, робко улыбнулась и смущенно остановилась перед дверью. Было видно, что она не догадывается, зачем явился этот пражанин. О его знакомстве с Ярдой она, видимо, не знала и думала, что Адам поговорит с ней на дворе.

— Я пришел узнать, что с Ярдой.

— Ярда? И не напоминайте мне о нем! — ответила она недовольно. — Сперва он рассказывал мне сказки, что проспал, а потом сказал, что ему было нехорошо. Вы хотите повидать его? Вы его знаете?

Адам утвердительно кивнул. У него отлегло от сердца: ведь он-то думал, что увидит Ярду в постели, с высокой температурой, а тетя говорит о племяннике так, словно его болезнь — пустая отговорка.

Стоя в сенях, тетя протянула руку за дверь комнаты, повернула выключатель и пропустила Адама в дом. Большую комнату слабо освещала маленькая лампочка под обшарпанным жестяным абажуром-тарелкой. За большим деревенским столом, накрытым клеенкой, с виноватым видом, съежившись, сидел Ярда.

— Мне в самом деле было нехорошо, — начал он не очень уверенно, робко и только потом уже поздоровался с Адамом.

Вид у мальчика был несчастный, он смущенно прятал глаза. Видимо, ему было стыдно и больно, что Адам видит его в такой обстановке и что тетя говорила о его недомогании с явным недоверием.

Адам вступился за него, сказав, что нечему удивляться, если у него после вчерашнего перегрева была температура и головная боль. Ну, да ничего, он полежит немного и дня через два-три опять будет здоров и весел. А в том, что он пропустил школу, ничего страшного нет.

— Ты не был в школе? — удивилась тетя.

И Ярда опять виновато опустил голову.

— Сейчас у меня уже ничего не болит, но утром мне и вправду было очень плохо, — ответил он горько. Руки его, лежавшие на столе, слегка дрожали. По столу ползали мухи, Ярда не отгонял их. Прядка светлых волос упала ему на лоб.

— Ничего себе больной! — тихо ворчала тетя. — Умял двенадцать оладий и говорит, что был болен. Ничего себе больной!

Оладий ей уже не жалко, но надо объяснить Адаму, как было дело. Она испекла их утром, рано-ранешенько, пять для Ярды, а остальные — для свекрови, чтобы отнести ей вечером. И вот пришла с работы, а оладий нет.

— Что я отнесу маме? Что она подумает обо мне — ведь меня так долго нет…

Адам вспомнил разговор, услышанный им в здешнем сельмаге.

«Дивлюсь я на эту Божку Горачкову, — сказала в тот раз старая Седлачкова. — Она слишком добра, а простота ведь хуже воровства. Муж от нее удрал, а она столько лет заботится о его матери. И не страшно ей ночью ходить лесом…»

«Да ведь эта чересчур добрая женщина и есть тетя Ярды, — понял Адам. — Бедняжка, уже полдевятого, а она, видать, еще побежит в Лготку. Час туда, час обратно».

Адам сидел с Ярдой за столом, а тетя суетливо бегала по комнате, открывала шкафчики, выдвигала ящики, что-то тщетно искала.

— Очень беспокоит меня — скверно спит.

Кто? Свекровь или Ярда? Выяснилось, что речь идет о Ярде. Оказывается, он мечется во сне, будто от кого-то отбивается, порой вскрикивает, и тетя совсем не высыпается.

Если Ярда спит в этой душной и страшно унылой комнате, то ничего удивительного, что сон у него беспокойный. А другой комнаты в доме, наверно, нет. Здесь стоят две кровати, ветхий гардероб и дорогой буфет, какие обычно в кухню никто не ставит. Почти у самого окна цветет жасмин, но его аромат сюда не проникает и не может заглушить тяжелый запах сырости и плесени. А сколько мух ползает по давно не беленному и потрескавшемуся потолку! От старой печи пахнет дымом.

Тетя наконец нашла, что искала, быстро завернула в газету, и голос ее вдруг смягчился. Она извинилась, что вынуждена уйти — торопится к свекрови.

Ярда заметно приободрился.

— Пойдемте лучше на улицу, тут задохнуться можно.

— А почему ты не откроешь окна?

— Что вы, тогда будет скандал! Когда тети нет дома, я проветриваю, но на ночь открыть нельзя. Тетя боится, что рамы рассыплются, если подует ветер. — Ярда горестно усмехнулся.

Они сели на траву у забора, недалеко от жасмина. На небе появились первые звезды, огни деревни светились снизу сквозь завесу тумана; по шоссе неподалеку отсюда шла колонна грузовиков с солдатами. Они пели, стараясь перекричать шум моторов. Сразу за забором недвижимо стояла пшеница.

— Послушай, Ярда, ты ведь многое умеешь делать, почему же ты совсем не помогаешь тете? Взгляни хоть на калитку: не дай бог, на нее сядет курица, — калитка ведь развалится.

— Что вы, пан Адам, тетя такого жару мне задаст! — ответил мальчик грустно. — Я, как только приехал, сразу раздобыл молоток, гвозди и проволоку, думал привести в порядок эту калитку… Слышали бы вы тетю! «Только посмей дотронуться! — кричала она. — Если ты ее тронешь, весь забор повалится».

Да, пожалуй, тетя права. Забор трухлявый, и стои́т только потому, что всей тяжестью опирается на открытую, вросшую в землю калитку. И прежде чем починить ее, надо сначала обновить весь забор.

Ярда признался, что взялся было тайком чинить окно, которое не открывается. Но едва он попытался выставить раму, как она сразу же обрушилась.

— И тут все такое! А во всем виновата эта бабка из Лготки! — вдруг возмутился Ярда. В голосе его звучала горечь. — Тетя хорошая, даже чересчур хорошая. Только глупая. Поверила сказкам старой Горачковой и не понимает, что все ее обещания — это чепуха.

— Ну, ну, Ярда, не надо так. Откуда тебе знать…

Эта внезапная вспышка поразила Адама. До сих пор Ярда говорил о тете только хорошее — и вдруг осмелился сказать, что она глупая и верит дурацким обещаниям. Тетя наверняка очень самоотверженна, это оценила и Седлачкова. Она сказала тогда, что тетя слишком добра. И в ее тоне слышалось удивление, но она не осуждала тетю.

— Почему это тебя так трогает, Ярда? Скажи мне. Только спокойно, не злись. — Адаму пришло в голову, что, может быть, жизнь у тети и тяготит Ярду. Может, в этом причина?

Мальчик успокоился не сразу и лишь немного погодя заговорил ровно. Он рассказал, что тетя ходит к свекрови каждый день после работы, а нередко и в воскресенье. Она там убирает, стирает, готовит, да, наверно, и покупает все на свои деньги. И все это потому, что свекровь ей наговорила, будто тетин муж, который давно ее бросил, строит дом где-то в Словакии. И как только достроит, то якобы приедет за матерью и женой. Тетя верит всему этому, и теперь все ее мысли — о том, как она уедет в Словакию, а о своем домике она и не думает. Поэтому он так запущен и совсем обветшал.

— А может, ее муж и в самом деле строит дом, откуда тебе знать?

— А почему этот Горачек сам не напишет тете? — Ярда не сказал «дядя», видимо не считая того своим дядей. — Он пишет только своей матери, но, по-моему, бабка все выдумывает, чтобы жить за тетин счет.

Значит, и это мучит мальчика. «Я не насмехаюсь над тобой, Ярда, зря ты смотришь на меня так укоризненно, просто я думаю, что эти заботы следует оставить взрослым».

— Жаль, что ты не смог прийти сегодня. Ты б уже гонял на велосипеде.

Ярда встрепенулся, глаза его засияли, но тотчас погасли. Он с тоской сказал, что ему очень жаль, только он не мог прийти. Ночью он совсем не спал из-за духоты, болела голова. Рано утром, когда тетя ушла, он открыл окна и проспал до самого обеда.

«Наверно, у него была температура, — подумал Адам. — А когда ему полегчало, он почувствовал голод и съел эти двенадцать оплакиваемых тетей оладий».

— Ну-ка, взгляни вон туда, что это там у калитки на траве, а?

Ярда неуверенно встал, словно не понимая, о чем Адам говорит, но тут же заметил в лебеде поблескивающий никель и помчался к калитке.

— Велосипед! Вот здорово! — закричал он с восторгом.