Солнце припекало, как в июле, и в сарае стало жарко. Адам пилил доски, пот лил с него градом. Капли падали на мелкие опилки, образуя шарики, похожие на дробинки.

Время от времени Адам выходил из сарая и смотрел в сторону калитки: Ярды нет уже добрых полчаса. Для пробной поездки это, пожалуй, многовато. Либо он совсем освоился и отправился на небольшую экскурсию, либо с ним что-то случилось. Надо было сказать, чтоб не ездил слишком далеко.

До чего ж он был счастлив, что ему удалось починить камеру и теперь у него есть желанный велосипед! Ярда поехал в сторону деревни. Он ехал умело и осторожно. Вероятно, хотел похвалиться перед тетей.

Дрозды в саду опять шумно проявляли радость, посвистывали от удовольствия, дружно пируя на посадках клубники. Адам поднял полешко и швырнул его в клубничник. Воришки тотчас взметнулись на забор, с минуту озирались, любопытствуя, что это грохнуло, а потом снова вернулись к прерванному пиру как ни в чем не бывало.

Близился полдень, а Ярды все не было. Ну, малый, не до смеха тебе будет сегодня ночью, когда спина запылает огнем. Обгорит мальчишка, сильно обгорит. Хоть бы тенниску надел.

Прошло еще полчаса, настало самое пекло, когда у ворот сарая вдруг появился Ярда. Потный, измученный и крайне несчастный. Он вел велосипед — одно колесо спустило.

— Ло-пну-ла, — задыхаясь, выговорил он, совсем убитый.

К счастью, камера лопнула уже на обратном пути, внизу, в деревне, — бог знает, где Ярда успел побывать, — но и так ему пришлось изрядно попотеть на этой жарище. Он ведь, в сущности, совсем ребенок, а дорога на Хутор идет круто в гору и по самому солнцепеку; ольховые заросли почти не дают тени.

— Не беда, Ярда, не горюй. Отдохни малость, а потом снова за дело. Я тебе помогу. Знаешь, друг, главное — не терять надежды.

Но парнишка не внял уговорам и, едва переведя дух, снова принялся разбирать колесо; вынул камеру и увидел дыру величиной с ладонь. Нервы у него сдали, и он расплакался. Забравшись в угол сарая, Он сел на чурбак и плакал тихо, молча: слезы стекали по побледневшему лицу.

Да что это с парнем? Каждый мальчишка мечтает о велосипеде, но проливать слезы из-за лопнувшей камеры? Правда, эту камеру и волшебнику не починить, но ведь можно купить новую!

— Возьми себя в руки, Ярда! — сказал Адам резче, чем ему хотелось бы. — Я съезжу в Милин и привезу тебе новые камеры.

— Завтра? — вырвалось у Ярды, глаза его засияли.

С ума сойти! Что за спешка? Почему непременно завтра? Куда так торопится сей юноша? Уж не к маме ли?

Его усердие и нетерпение слишком бросаются в глаза. Видимо, у мальчугана и в самом деле есть серьезная причина, наверное, ему и в самом деле необходим велосипед. Два дня он возился с теткиным велосипедом, а камеру Адама так спешил заклеить, словно уже сегодня хотел умчаться за тридевять земель.

— У тебя что, срочное дело, тебе надо куда-то съездить?

Ярда покраснел и отвел взгляд, мученически сжав губы. «У него наверняка какая-то серьезная цель», — понял Адам. Однако парнишка не признался; сидел с несчастным видом, совсем отчаявшись, смущенно мял в руках стружки, вздыхал, но уже не плакал. Он явно стыдился своих слез.

— Наберись терпения, Ярда, камеры я достану.

Когда в домик Адама приходит сосед Ржига, он всегда слегка покашливает под окном — дескать, это я, а не какой-нибудь редкий гость, так что не извольте беспокоиться.

Но зато когда к Адаму вваливаются ребята Шиманевы, они устраивают такой гвалт, что старый орех начинает дрожать. Ребята не поют, не ругаются, просто сильно шумят; это и смех, и пение, и крик — всё вместе. В дворик они не входят, а врываются. В комнату они вваливаются уже спокойнее, но их «добрый день» разбудил бы и мертвого.

В этом году они уже научились здороваться — привыкли, а еще прошлым летом в свои одиннадцать лет Эмил считал, что здороваться — это бессмысленное чудачество.

— …брый день! — весело загомонили они в сенях, но на пороге тотчас умолкли: увидели Ярду.

Круглая мордашка Петрика тут же снова засияла, но Эмил был чернее тучи. «Чего он здесь ошивается, этот чужак? Неужто не мог подождать, пока я сам приведу его сюда? Втерся за нашей спиной как ни в чем не бывало да еще осмелился развлекаться с Фердой!»

Адам и Ярда как раз кончали обедать. Обед получился поздний, потому что Ярда не внял убеждениям и снова принялся чинить камеру. Впрочем, его усилия оказались тщетными — такую дыру не заклеишь.

— Привет, ребята, проходите, садитесь. — Адам показал гостям на тарелку ватрушек и кувшин молока; на столе стояли и бутылки кофолы[1].

У Петрика уже готова была сорваться с языка очередная новость — он всегда сообщал самое главное прямо от дверей. Например, что он поймал ящерицу, или заработал у мамы подзатыльник, или в школе получил пятерку. На этот раз он прежде взглянул на братца и, заметив его напряженный взгляд, устремленный на Ярду, не произнес ни слова, а уселся к столу и принялся усердно уминать ватрушки.

Эмил бросил укоризненный взгляд в сторону Адама. Мол, надо же — стоит только отойти от дома, как Адам уже тащит кого-то в гости. При всем при том Эмил хорошо относился к Ярде и несколько раз даже рассказывал о нем Адаму, говорил, что этот пражанин — парень что надо. Ярда тоже сказал сегодня Адаму, что самый лучший мальчишка в школе «какой-то Эмил, похожий на цыгана».

Эмил медленно подошел к столу, но не сел и отверг стакан с кофолой, протянутый Ярдой; он все еще продолжал хмуриться.

— Да это же Ярда, — сказал Петрик, словно брат мог не заметить товарища. У карапуза рот был набит ватрушкой, которую он делил с Фердиком.

— Ну и что? — протянул Эмил, нарочито не глядя на Ярду.

Адам весело наблюдал за ребятами: он понял, почему Эмил не в духе.

— Да ведь он же учит меня читать и проверяет домашние задания, — продолжал Петрик и расхохотался: — Ведь он же мой учитель.

Эмил ткнул Ярду в бок, Ярда — Эмила, и мальчики рассмеялись. Они снова стали друзьями.

— Ты, Ярда, не больно-то воображай. Ты тоже будешь поливать с нами, — заметил Эмил строго. Дескать, коль уж ты втерся к нам, придется тебе вкалывать. А командую парадом здесь я, ясно?

Ярда понял и то, что Эмил не досказал, и с готовностью кивнул в знак согласия. Эмила это удовлетворило, теперь он уже мог спокойно сесть за стол и выпить кофолы. Он опорожнил стакан одним духом.

Ребята явились сюда прямо с экскурсии. Дома все равно никого нет, никто и ничто их не ждет. Оба брата — крепыши, кровь с молоком. Петрик прямо как колобок из сказки; и волосы, и глаза, и кожа у него светлее, чем у Эмила, который похож на цыганенка. У Эмила для его возраста очень широкие плечи и сильные руки; из-под густых бровей смотрят темные проницательные глаза. У Петрика никогда не сходит с лица добродушная ухмылка, в глазах прыгают озорные огоньки, а Эмил хмурится, даже когда шутит.

— Ну, как экскурсия, ребята? Петрик что-то собирался нам рассказать, да?

Петрик покосился на братца — дескать, можно? Ты не задашь мне трепку?

«Ладно уж, карапуз, так и быть», — говорил благосклонный взгляд Эмила, и малыш начал:

— А братану экскурсия стоила ремня.

Петрику все кажется смешным, он любит рассказывать, и рассказывает интересно, но при этом всегда смеется, и его трудно понять.

А произошло следующее. Дети поднялись на гору к развалинам замка, и тут Рудла, страстный коллекционер-филуменист, заметил под скалой спичечный коробок с этикеткой, которой в его коллекции не было. Он перелез через перила и по откосу карабкался за коробком. Вдруг он поскользнулся, ребята завизжали от страха, а учительница едва не упала в обморок. Один Эмил сохранил присутствие духа. Перескочив через перила, он схватил незадачливого коллекционера сзади за ремень и потащил наверх. Но тут ремень лопнул, и Рудла сполз еще ниже. Эмилу пришлось спуститься за ним. Он все же вытащил мальчишку, возможно, даже спас ему жизнь — эта скала просто ужас какая высокая. Но в довершение всего Эмилу пришлось отдать Рудле свой ремень: тот ревмя ревел, что отец выдерет его, приди он домой без ремня.

— А учительница сказала, что с такими озорниками она больше никогда ни на какую экскурсию не поедет, — закончил Петрик и взял следующую ватрушку.

— Да ты у нас герой! — сказал Ярда Эмилу.

— Охота тебе трепаться! — отрезал Эмил: он вовсе не жаждал похвал. — По-твоему, я не могу сделать сто́ящий ремень? Вот погоди немного — увидишь! Ну, пошли, займемся каким-нибудь делом.

Эмил терпеть не мог безделья и решительно встал, ожидая, что остальные тоже поднимутся.

Пробило пять часов, бо́льшая часть дворика была уже в тени, но сад был залит солнцем. Поливать еще рано.

Адам вспомнил, что сегодня следует обойтись с ребятами построже — вчера один из них выкинул очередной номер. Сейчас был бы уместен строгий тон, но после Петрикова смешного рассказа это как-то не получалось. Впрочем, обойти молчанием их выходку Адаму тоже не хотелось: ребята могут совсем распуститься. И он решил, что, если они станут выкручиваться, он заговорит ледяным тоном, а может, и прикрикнет. Или уйдет от них в сарай и не даст никакого поручения.

— Послушайте-ка, молодые люди, кто это вчера сломал подпорку у вьюна?

Эмил снова сел, опустив плечи, и уставился на скатерть. Петрик, опершись локтями о стол и подперев щеки ладонями, краем глаза наблюдал за братом. Ярда сидел с нейтральным видом и играл с Фердиком, выказывая лишь легкое любопытство — ведь его это прямо не касалось.

Стояла тишина, только часы тикали как-то слишком громко.

— На нее часто садится горлинка Ржиги, — произнес Петрик почти шепотом, на сей раз уже без улыбки.

И снова тишина. Тик-так, тик-так!

Адам засмеялся про себя выдумке карапуза.

— Горлинка не могла сломать подпорку.

Петрик снова посмотрел на Эмила, желая заглянуть ему в глаза, но Эмил опустил взгляд на скатерть.

— Ну да, горлинка не могла сломать… но ведь она могла уронить подпорку, а потом кто-нибудь мог наступить на нее, а может, и не… — Петрик вдруг замолк: Эмил толкнул его коленом.

Адам со спокойным видом поднялся.

— Ну, вот что, ребята, вы припомните, как было дело, мне это очень интересно. А потом приходите в сарай, мне еще надо кое-что закончить.

Адам вышел. Спустя некоторое время ребята последовали за ним, но остались во дворе, усевшись на траву. Эмил со злостью сорвал травинку, смял ее и бросил в сторону. Потом сорвал и бросил следующую, ни на кого не глядя.

— Подумаешь! Я принесу подпорку получше! — проворчал он с озлоблением и пнул ногой братишку. — «Горлинка, горлинка»! Чего ты приплел сюда горлинку! — Эмил насмешливо передразнил малыша, произносившего «р» немного картаво. Нет, он, Эмил, не нуждается в том, чтоб его выручали таким дурацким способом.

Петрик, чувствуя себя задетым, сел в сторонку с грустным видом.

— А ты зачем отпираешься, дурачина? — вмешался Ярда. — Надо было сразу признаться, ты же все равно врать не умеешь.

— А с чего это мне признаваться? Что тут, собственно, такого? — Вырвав горсть травы, Эмил швырнул ее на землю.

До него не доходило, в чем его упрекает этот чужак. По мнению Эмила, когда дело идет о таких пустяках, как сломанная подпорка, соврать можно, надо только, чтоб тебя не уличили.

— Пан Адам на тебя рассердился. Разве тебе это безразлично?

— Сделаю новую подпорку, и дело с концом. Или, по-твоему, я не сумею?

— Это другое дело. Ты так и не ответил, безразлично тебе или нет, что пан Адам на тебя рассердился.

— Черт!.. Ну, рассердился. Так что с того? — закричал Эмил.

— Ты врун, и это ты сломал подпорку, — сказал Петрик плаксиво.

— Петрик прав, ты врун, — поддержал малыша Ярда.

— Врун? Это я-то врун? — разозлился Эмил.

Да, он отпирался, он согласен, но он не врун. Ведь Ярда только что назвал его героем, и вдруг на́ тебе — он врун!

Ярда ждал, что Эмил пустит в ход кулаки. Опасался этого и Адам, который в сарае слышал этот разговор. Эмил был выше и сильнее Ярды. Но, как ни странно, он вдруг утихомирился и совсем кротко сказал, что сейчас же пойдет домой и сделает новую подпорку.

Адам умышленно громко стучал молотком — пусть ребята не думают, что он подслушивает их разговор. Впрочем, теперь они говорили тихо и уже не о подпорке. Шептались они долго. Будь это обычный день, ребята Шиманевы уже давно занялись бы каким-нибудь делом: стали бы что-нибудь сбивать, косить траву или колоть дрова. Усердия и самостоятельности им не занимать. Жаль только, что они вечно что-нибудь ломают, приводят в негодность. Просто так, из озорства и по неразумению.

Адам точил нож рубанка. Жу-у-у-жу-у-у-жу! — пел влажный брусок.

Вдруг поверх головы Адама скользнула тень. Он догадался, что это Эмил, но глаз не поднял. «Пусть парнишка поймет, что я еще сержусь».

Жу-у-у-жу-жу-жу!

Эмил кашлянул, сделал еще шаг и снова кашлянул. Краем глаза Адам заметил, что за Эмилом стоит Петрик, а за малышом — Ярда. Эмил был смущен, растерян, лицо красное, руки неловко висели вдоль тела, словно чужие. Петрик таращил глаза, а Ярда слегка улыбался.

— Эту подпорку… знаете, эту подпорку…

Жу-жу-у-у-жу!

— Это я ее сломал, — выдавил наконец Эмил из себя целое предложение. Голос его звучал особенно глубоко и громко.

«Видимо, Ярда вмешался, — подумал Адам. — Но не следует торопиться с прощением».

— Что ж, очень хорошо, что ты вспомнил, — отозвался он, глядя на брусок. — А почему ты не признался сразу?

Эмил с минуту искал ответа и оглянулся на Ярду, ожидая от него помощи.

— Потому что, потому что… Потому что я осел! — почти выкрикнул он.

Карапуз расхохотался, толкнул братана и захохотал еще громче.

Ярда тоже рассмеялся, засмеялся и Адам. Лишь Эмил сохранял серьезность. Он стоял как вкопанный, и на лбу у него выступили капли пота.

— Я рад, что горлинка тут ни при чем, — заметил Адам весело.

Теперь уж расхохотался Эмил и проявил радость привычным для него образом: подтолкнул карапуза и повалил его на траву, потом с громким криком толкнул на землю и Ярду, устроив кучу малу.

— А теперь пора поливать! — закричал он весело.

И вот уже оба брата помчались за ведрами.

— Пан Адам, скажите, пожалуйста, сколько сейчас времени? — ни с того ни с сего вдруг с испугом спросил Ярда.

— Полшестого.

— С ума сойти, мне уже надо бежать домой!

Ярду охватила паника. Он стал поспешно искать тенниску и надел ее уже на бегу; в сторону братьев он даже не взглянул.

— До свидания! — крикнул он, выбегая за калитку.

Адам недоуменно смотрел ему вслед. Что это опять приключилось с парнем? Неужто тетя и впрямь держит его в ежовых рукавицах?

Братья тоже поразились: чего это Ярда помчался сломя голову?