Адам решил, что завтра встанет чуть свет.

— Разбуди меня перед восходом солнца, Фердик, — наказал он, закрывая книгу, и погасил свет.

Фердик не отозвался — он уже давно уснул.

«Эва, наверно, тоже спит», — подумал Адам. Три часа назад он проводил жену на автобус, она поехала домой. На сей раз одна, без него.

«У тебя тут благодать, как в раю, — сказала она на автобусной остановке. — Едва подумаю, какая теперь в Праге духота, пылища, гарь, как вспомню суматоху на работе, так сразу и неохота возвращаться. Я, пожалуй, завидую тебе, что ты можешь остаться. Ах, какая тут райская тишина!.. Смотри отдохни как следует».

«Само собой разумеется, здесь будет райская тишина. Надеюсь, ураган мою хату не унесет, молния в нее не ударит — а что еще может со мной приключиться? К тому же нынче такой чудесный июнь, а это мой самый любимый месяц. Отдыхать? Ну уж нет, отдыхать-то меня и не тянет. Буду что-нибудь мастерить, словом — займусь тем, к чему лежит душа. И буду наслаждаться тишиной и покоем».

Он уснул, предвкушая удовольствие от такого времяпрепровождения.

Внизу, в деревне, давно погасли все окна. Скаты крыш, обращенные на юг, и кроны деревьев казались в лунном свете матово-белыми; все остальное — синим-синим. Легкий ветерок доносил сюда, в открытые окна домика Адама, аромат цветущих лип и жасмина.

Домик стоит на вершине невысокого холма, в окружении нескольких домов, укрытых разросшимися грушами и яблонями, а вся местность называется «Хутор». Из самой середины этой лохматой шапки, венчающей холм, к небу тянется единственная ель, стройная и высокая, а немного ниже, у домика Адама, возвышается куполообразная крона единственного орехового дерева.

Мимо палисадников Хутора к деревне спускается проселочная дорога, обрамленная зарослями ольхи. Миновав дома, она выходит за площадью к сельмагу. Если смотреть на холм из деревни, то видны крыши только трех домов Хутора — тех, что стоят прямо у проселка. Остальные четыре скрыты кустарником и деревьями; от дороги к ним ведут поросшие травой тропки.

Рассказывают, что первоначально эти семь домов на холме и составляли деревню Девину. Но сто лет назад внизу, у речки, построили мельницу, и потомки семей, живших тут, стали селиться вдоль берега. Выросла новая Девина, растянувшаяся, длинная, как зимняя ночь. Для ее жителей солнце заходит над Хутором, сумерки спускаются на них раньше, а восходящее солнце озаряет их позже, потому что и на востоке за деревней тоже подымается холм.

Адам хотя и решил подняться чуть свет, однако расписные фарфоровые часы прозвенели четыре, а он знай себе спал. Вскоре солнышко залило своим светом всю горницу, Фердик уже много раз повторил: «Добрый день, добрый день!» — всюду кукарекали петухи, пели дрозды, ворковали горлинки, из деревни доносился шум тракторов и лай собак.

— Добрый день, добрый день! — беспрестанно твердил неутомимый Фердик у самого уха заспавшегося хозяина, а потом прыгнул на постель и стал теребить его за волосы.

Адам наконец зашевелился и повернулся на бок, не открывая глаз.

— Отвяжись, Фердик! — пробормотал он сонно. — Да знаю я, знаю… Ну хорошо, добрый день… Проклятие, да не лезь ты мне на голову! Да отстань же!

Фердик не стал дожидаться, пока Адам поднимет руку, чтоб согнать его. Озорно покрикивая, он перепрыгнул через стул, который обычно стоит около постели Адама, и тотчас на пол упали часы и сигареты. Адам, открыв глаза, с удивлением смотрел на залитые солнцем окна.

— Ну и ну, Фердик, как же это ты дал мне проспать? — произнес он с укоризной. — Я ведь хотел увидеть восход солнца.

Адам наклонился, поднял с пола часы — вот тебе и на́: почти половина пятого! «Теперь мне уже некуда спешить, — сказал он себе, — восход солнца я проспал, а поливать еще рано. А может, выпала роса, тогда и не понадобится поливать». Спать уже не хотелось, вставать — тоже. Он лежал, наблюдая, как горница становится все светлее и веселее, и прислушивался к звукам, доносившимся с улицы. Сосед, старый пан Ржига, отбивал косу, его жена звала кур: «Цып, цып, цып!» — собираясь их кормить. Он слышал ее так отчетливо, словно она говорила у него под окнами: «Опять деретесь, ненасытные! Сыплешь вам, как в прорву!» Она выговаривала своим курам каждый день, а особенно корила петуха: «Ну чего уставился? Ишь ты, нахохлился! Я тебя…» Но говорила беззлобно и, наверно, с улыбкой — ведь пани Ржигова совсем не умеет сердиться.

Соседка с другой стороны качала воду; насос скрипел, и скрип этот напоминал лай старой собаки. Хлопнула калитка — это сын соседки отправился на работу. Сейчас она наверняка окликнет его. Так и есть: «Ты поел?» Обычно он отвечает: «Ясное дело», но сегодня не произнес ни звука.

На деревянном карнизе над окнами загомонили молодые дрозды. Фердик тотчас подлетел к окну и стал подражать их голодным крикам. Он проделал это с таким совершенством, что старая дроздиха пришла в смятение и с жалобным посвистом засуетилась около окна — она испугалась, что ее птенец выпал из гнезда.

— Перестань. Фердик, не балуй! — строго окликнул озорника Адам и, встав с постели, закрыл окно. — Не надо так безобразничать. Смотри-ка, дроздиха совсем расстроилась.

Фердик — это волнистый попугайчик, молодой самец, красивая и ужасно симпатичная птаха. У него белая головка с серыми волнообразными полосками, которые проходят по спине до самого хвоста, зеленовато-синего. Полоски на спинке постепенно темнеют: светло-серые у самой головки, у хвоста они кажутся почти черными. На животике перышки сияют великолепной голубизной цвета морской волны, крылышки синие, с металлическим блеском. Под клювиком у Фердика — белое жабо с двумя большими синими пятнами по обеим сторонам и шестью черными пятнышками поменьше. И весь он сверкает, словно отлит из стекла. Словом, франт, да и только, писаный красавец.

Когда Адаму принесли его (это был преподнесенный с запозданием рождественский подарок), он было растерялся: «Красивая птичка, да на что он мне? Кому бы мне тебя подарить, дружок?»

Это было четыре месяца назад. Теперь Адам не отдал бы Фердика ни за что на свете. Они подружились, птичка научилась хорошо говорить, была весела, ласкова и мила. Когда Адам уезжает на дачу, с ним отправляется и Фердик. Они ездят сюда с ранней весны, вначале на день-два, в мае — на неделю, на две, а июнь проживут здесь целиком.

Клетка Фердика стоит на окне, обращенном к востоку. Снаружи на окне укреплена рама с сеткой от комаров и прочей пакости, да и от кошек — вдруг какой-нибудь из них придет в голову полакомиться заморской птичкой. Пока что такого не было, поэтому Фердик чувствует себя в безопасности. Клетка его никогда не закрывается, и он летает по всей комнате. То и дело садится Адаму на плечо, но чаще всего стоит на жердочке, укрепленной на раме, и распевает, наблюдая жизнь в садике и перед домом; покрикивает на ласточек и дроздов, подражая их голосам.

Расписные часы отзвенели пять. Адам торопливо умылся, оделся и приготовил завтрак. Попугай ел вместе с ним — бегал по краю тарелки, отклевывая понемногу от омлета, и выбрасывал на салфетку листочки петрушки. Черный кофе Фердик не любит, однако соблюдает ритуал — сделает глоток из чашки, а потом, содрогаясь от отвращения, встряхивает головой.

— Ну, Ферда, придется мне браться за поливку, ничего не поделаешь. Росы нет, дождя не будет. Ступай в свой домик и будь умницей.

Адам вышел на поросший травой дворик, ровный, как стол, лишь после сарая начинался небольшой подъем — там и был садик. С краю — цветник, царство тюльпанов, гвоздик и роз, а за клумбами — грядки овощей и три рядка клубники. За ней, у самого забора, — кусты жасмина и золотого дождя, по обеим сторонам пышно разросся крыжовник и смородина.

Адам поглядел на небо, усеянное множеством маленьких облачков, легких и почти недвижимых; не пройдет и часа, как они бесследно растают. «Опять будет душно и жарко, — подумал он. — Нечего и надеяться на дождь, пора приниматься за работу».

Адам направился к сараю, открыл ворота и выкатил во двор двухколесную тележку. Колеса хоть и резиновые, а траву на дворике попортят, это как пить дать. Конечно, очень жаль газона — трава-то просто шелковая, да делать нечего: не таскать же воду ведрами через весь двор. Адам подвез тележку к насосу, стоявшему под окнами, выходившими на восток, под развесистым орехом, напротив калитки, и накачал два ведра и лейку. Поставив их на тележку, он повез этот плескавшийся груз в сад. Когда он подошел совсем близко, с рядков клубники взлетело шесть дроздов, а немного погодя и седьмой. Они даже и не подумали улетать далеко от клубники — еще чего, тем более что некоторые ягоды уже покраснели, — а сели на забор, дожидаясь, когда же наконец Адам польет грядки и исчезнет.

— Ах, паршивцы! Вы сажали эту клубнику? А ну, кыш!

Дрозды раскричались, протестуя, перелетали с кола на кол, но улетать и не подумали. Едва Адам вышел из садика за следующим грузом, дрозды снова принялись за ягоды.

Надо что-то предпринять, не то эти черные разбойники склюют все, ни одной ягодки не оставят для Фердика и девчат. А они, наверно, приедут в субботу.

Адам поливал уже последний участок — палисадник под окнами около калитки. Крупные красные розы и желтые, помельче, вытянулись к самым окнам, словно хотели заглянуть в комнату. Солнце они тут видят только утром, а вон как вымахали.

Над пышными гвоздиками летал махаон.

— Лети отсюда, глупый, а не то я тебя полью!

Фердик стоял в окошке, на клетке, сосредоточенно наблюдая за бабочкой, и звал ее: «Иди сюда, иди сюда, ну иди сюда-а-а».

Адам пошел было к насосу, чтобы набрать следующее ведро, как вдруг заметил на тропке за забором незнакомого мальчугана. Он стоял в нескольких шагах от калитки и смотрел на окна домика. На вид ему было лет одиннадцать; на лицо его падала тень от куста сирени, светлые волосы золотило солнце. Мальчик был в тенниске, спортивных трусах и босоножках, он аккуратный и подтянутый — не то, что здешние ребята.

«Его приманил Фердик, — мелькнула у Адама мысль, когда мальчик нерешительно шагнул к калитке. — Наверно, он заметил птицу в окне и хочет рассмотреть ее поближе. Что ж, не стесняйся, мальчик, проходи. Ферда очень общителен и гостей любит».

Мальчуган сделал еще один шаг, немного смелее, оглянулся на Адама, негромко поздоровался и улыбнулся, но в улыбке его, едва заметной и робкой, была грусть, а голубые глаза глядели печально.

«Что это с тобой, человечек? — спросил про себя Адам и, поставив лейку, пошел открыть калитку. — Нет, он не из-за Ферды пришел — мальчик не глядел бы на попугая такими печальными глазами. Вероятно, ему что-то надо».

— Проходи, паренек, познакомься с Фердиком.

Мальчик растерялся и смущенно оглядывался по сторонам, но на окна даже не взглянул.

Теперь уже ясно, что он и не подозревает о существовании Фердика. Попугайчик невелик, за розами его и не видно, ну, а голосок его вряд ли долетает до тропки.

Фердика мальчуган заметил только тогда, когда оказался уже в дворике перед палисадником.

— Это и есть Фердик? — удивленно спросил он, показав на окно.

— А ты разве еще не слышал о нем? Да, это наш Ферда. Пойдем в дом.

Они пошли рядом по дощатому тротуарчику. Мальчик ступал несмело, сгорая от любопытства. На пороге, в сенях, он было остановился в смущении, заметив, что пол чисто вымыт. Потом снял босоножки и вошел в дом босиком.

— Не пугайся, если он сядет тебе на плечо. Он это любит.

Но на сей раз Фердик не полетел навстречу, а стоял на клетке в ожидании гостя.

Мальчик приблизился к нему на цыпочках, медленно, видимо опасаясь, что может спугнуть птичку и она улетит.

Они глядели друг на друга молча, несколько напряженно. На лице мальчика появилась зачарованная улыбка, он восхищенно разглядывал птицу, будто в жизни не видел ничего подобного.

«Да заговори же, — наверняка подумал Ферда, когда молчание слишком затянулось. — Похвали меня, я к этому привык и люблю похвалы. Ну ладно, раз не хочешь говорить ты, я сам начну».

— Добрый день, добрый день, — произнес попугай нежно и напевно.

— Он умеет говорить! — воскликнул мальчик в восторге и повторил приветствие, стараясь произносить слова так же нежно и певуче.

— До чего же ты красивый…

— Фердичек, — представился Ферда, наклонив головку и глядя сбоку, словно кокетничая с мальчиком.

— А я — Ярда, Фердичек. Скажи мне «Ярда».

— Ну что ты, мальчик, попугай никогда не скажет тебе то, что хочешь ты. — Адам, улыбаясь, стоял у Ярды за спиной.

Ярда со смущенной улыбкой взглянул на Адама, и в эту минуту Фердик сел ему на плечо. Мальчик слегка вздрогнул и покраснел. Видимо, его порадовала благосклонность Фердика. Ярда растроганно смотрел на птицу и несмело поднял руку, чтобы погладить ее. Но Ферда таких вольностей не терпит — гладить его по спинке не смеет даже самый близкий друг, Адам. Попугай вспорхнул и вернулся на старое место, на свою клетку. Глядя в окно, он принялся распевать. Тем самым он дал понять, что аудиенция окончена.

Ярда медленно оглядывал комнату, сначала несмело, искоса, а потом — словно поглаживая предметы глазами. Расписные фаянсовые кружки и тарелки на полках, фигурки и старинные картинки на стенах, в углу, вокруг стола, — резные деревенские стулья. Он посмотрел в окна, обращенные на юг, во двор, потом в окна восточной стороны — туда заглядывали розы.

— Как здесь красиво! — произнес он тихо, скорее про себя:

— Ты из Праги, Ярда, да? — Адам закурил сигарету, сел к столу и подвинул стул мальчику.

Тот без всякого ломания — не то что деревенские ребята при первом посещении — сел и без стеснения стал отвечать на вопросы. Да, он из Праги, с Панкраца; приехал сюда в позапрошлую пятницу — маму положили в больницу. Он живет здесь у тети, маминой сестры. Тетя у него что надо, жаль только, что ей вечно некогда и совсем не до него. Она работает в кооперативе дояркой…

Адаму вспомнился разговор двух здешних кумушек, который он услышал на прошлой неделе в автобусе.

«Такой красивый мальчик, весь в отца, — говорила одна. — Мать отправила его сюда, к Боженке, а сама легла в больницу».

«Говорят, дела ее плохи, — подхватила другая, — знаете, как это бывает: доктора ведь ничего не скажут, но это небось рак. Такая молодая…»

«Они наверняка говорили об этом парнишке, — подумал Адам, и ему стало жаль Ярду. — Потому-то, наверно, он такой грустный».

— Ты здесь ходишь в школу? Школа у нас занятная, верно? — сказал он преувеличенно весело. Впрочем, о здешней школе можно было говорить только с улыбкой.

Ярда засмеялся:

— Смех, а не школа! Представляете, нас в школе всего восемь учеников вместе со мной. Я — единственный пятиклассник.

— А сегодня вы не учились?

(Был вторник.)

— Ребята поехали на экскурсию в Троски.

Ярда, оказывается, был в этом за́мке ровно год назад со своей пражской школой, и здешняя учительница сказала, что если он не хочет, то может не ездить с ними.

Ярда принялся рассказывать о школе. Сам он, собственно, и не учится, а учит малышей из первого класса — учительница поручила их ему. Первоклашек всего двое. Впрочем, июнь — последний месяц перед каникулами, и ни в одной школе все равно уже нет обычных занятий. Только экскурсии, прогулки. Мальчик разговорился, и печаль в его глазах растаяла. Речь его лилась свободно, он говорил легко и остроумно, будто был старше своих одиннадцати лет. Деревенских ребят не высмеивал, как это обычно делают пражские мальчишки. Он не задирал нос, а, скорее, жалел своих новых товарищей по школе: ведь у них тут скука смертная.

— А тебе не скучно? Чем ты занимаешься?

И Ярду вдруг словно подменили. Он посерьезнел, сжал губы, глаза опять стали грустными, и весь он как-то сник. Словно не расслышав вопроса, он попросил у Адама гаечный ключ.

«Так вот оно что — он пришел не из-за Фердика и не потому, что ему скучно».

— А зачем тебе ключ?

Ярда с убитым видом ответил, что у тети есть велосипед, совсем старый — пора в металлолом, на нем давно никто не ездил. Нужен ключ, чтобы отвинтить переднее колесо.

«Значит, парнишке все же скучно в деревне, если он так мечтает о велосипеде», — мелькнула у Адама мысль.

— Давай веди сюда свой велосипед, посмотрим, что там можно сделать.

Адам не боялся за ключ, просто он решил, что одним гаечным ключом тут не обойтись.

— Из этого ничего не выйдет: вилка сбита, погнулась, и колесо совсем не проворачивается. Разве что тащить велосипед на спине.

— Нет, это тебе не под силу, Ярда.

Адам знал, где живет его тетя — ее домик стоял последним, на самом краю Хутора, на склоне холма.

— Ну, друг, если сбита вилка, то ты сам не справишься.

Ему стало жаль мальчика — Ярда сидел с таким убитым видом; видать, велосипед ему и впрямь необходим.

— Знаешь что, Ярда, — сказал Адам, взяв его за плечо и подводя к окну, выходящему во двор, — видишь вон тот сарай, где открыты ворота? Там стоит велосипед. Он в полном порядке, только в передней камере дырка. Камеру ты починить можешь?

Ярда радостно кивнул: это ж сущий пустяк — починить камеру.

Ну конечно, заплату наклеить легче, чем выпрямить вилку. К тому же бог знает, что еще сломано у тетиного велосипеда. А уж камеры наверняка дырявые.

— Когда починишь камеру, можешь ездить на этом велосипеде хоть все каникулы.

Мальчик покраснел, смутился. Он не знал, как выразить благодарность, и в то же время, видимо, не мог побороть сомнения. Неужели такое возможно — совсем чужой человек одолжит ему велосипед на долгий срок?

— Ты приехал на все лето, да?

— Наверно, нет. Когда мама вернется из больницы, я поеду в Прагу. Она говорила, что ее выпишут в начале июля.

Они направились в сарай.

— Я скоро вернусь, Фердик, — доложил Адам об уходе.

А Фердик беседовал со своим приятелем в зеркале, висевшем над умывальником. Под зеркалом была полочка, Фердик любил сидеть на ней. Два попугая тихо и доверительно разговаривали, кивая головками и касаясь друг друга клювами.

Понимает ли это милое создание, что тот, второй попугай в зеркале, — это он сам?

Адам решил, что будет работать в сарае. Это его мастерская, где все пропитано запахом дерева и красок. Там у него стоит верстак, сложен инструмент, запас досок. И всегда царит приятная прохлада. Сперва он сделает новые дверцы для чердачного окна: Эву раздражает, что старые совсем перекосились и у них разные петли. Теперь-то Эва не скажет: «Может, кто-нибудь переделает нам эти дверцы, может, в деревне найдется мастер…» «Как же, жди… Правда, вот сосед Ржига… Но нет, его я приберегу для дела посложнее. А дверцы сделаю сам. И заодно понаблюдаю за Ярдой — а вдруг да раскушу этот орешек? И помощь мальчонке, наверное, потребуется».

Ярда уже взялся за дело. Снял тенниску, велосипед положил на траву у ворот сарая, слегка ослабил вилку. Помощник ему пока что не требовался, действовал он весьма умело и ловко. Сняв шину, вынул камеру и, положив ее в таз с водой, стал искать дырку. Причем так торопился, словно хотел закончить все за несколько минут.

«Парнишка наверняка в деревне скучает, — решил Адам, — поэтому-то ему так и загорелось. Как он просиял, когда я предложил ему свой велосипед! Наверно, хочет покататься, побольше увидеть, мечтает о приключениях. А окрестности здесь и впрямь красивые, так и манят».

Адам выбирал доски для дверок. Эта прогнулась, та с трещиной… Фу, черт, а где же метр? Это небось опять дело рук Шиманевых. Наверняка они куда-то засунули. Да, Шиманевы сорванцы, каких поискать, оторви да брось!

Они в этом доме учились бегать, познавать мир. Эмил пошел отсюда в первый раз в школу, Петрик тут впервые увидел курицу и в первый раз свалился в навозную яму.

Еще четыре года назад домик был их собственностью, поэтому они и сегодня предъявляют на него свои права. Ходят сюда чуть ли не каждый день, чувствуют себя как дома, хотя теперь это совсем другой дом, другой дворик и другой сад; только большой орех в палисаднике тот же, но и он стал раскидистее и старше.

Впервые ребята появились у Адама два года назад, спустя неделю после того, как Адам и обе Эвы первый раз провели здесь субботу и воскресенье. В тот день Адам был один, занимался благоустройством большой комнаты. Она была уже побелена и дышала чистотой; там стояли две кровати, новая печка, стол, покрытый скатертью, на стенах уже висело несколько картинок. Сквозь трепещущую на ветру крону ореха в комнату проникало солнце, на выскобленном полу прыгали солнечные зайчики.

Ребята представились весьма оригинальным образом, ничего не скажешь.

Эмил решительно вошел, огляделся по сторонам и, не здороваясь, произнес серьезным и строгим тоном:

— У вас небось подпол полон воды.

Вид у него был хмурый, держался он как добросовестный ремесленник, мастер, который пришел навести порядок.

Адам не сразу понял, с кем имеет честь разговаривать. Эмила он видел только однажды, когда договаривался с его отцом о покупке дома. Адам вспомнил, что у этого смуглого мальчика есть еще младший братишка, толстый карапуз Петрик.

— Наверно, ты прав, мальчик. Я туда еще не заглядывал.

Адам был совсем неискушенным домовладельцем, он просто забыл, что в доме есть и подпол.

Эмил укоризненно взглянул на него, решительно вышел в сени и рывком приподнял фанерную крышку над ступеньками, ведущими в подпол. Ему тогда было девять лет, и такая сила и решимость — как у взрослого!

Адам взял фонарик, и полоса света упала на леденяще холодную гладь. Вот тебе на! Четыре из восьми каменных ступенек были под водой. Море воды! Что же делать?

— Сток засорился. Ведро у вас есть? — сурово спросил Эмил.

— Что ты собираешься делать? Ведрами нам столько воды не перетаскать.

Между тем у хода в подпол появился и Петрик. Ему исполнилось тогда четыре года, и он еще немного шепелявил.

— Ну да, зашолилашь дылка, — поучающе сказал он Адаму, показывая пальчиком, что сбоку в подполе есть отверстие для стока. Было ужасно смешно, как старательно он пытался объяснить суть дела.

— Есть у вас ведро? — повторил Эмил, повысив голос.

— Черт возьми, неужто ты собираешься вычерпать всю эту воду? С ума сойти!

— Тоже мне разговорчики! — отрезал Эмил, задетый его словами. — Мне это не впервой. Ну, где ведро?

Адам был убежден, что браться за такую работу просто безумие — в подполе наверняка сотни ведер воды. «Надо от нее как-то избавиться, а не то подмокнет фундамент, и дом обрушится мне на голову, — подумал Адам. — Но как это сделать? Помпы у меня нет… А может, парнишка знает какой-то способ, раз он так настаивает?»

Адама так обескуражило суровое обращение Эмила, что он послушно поспешил к насосу. Петрик тоже заковылял туда, но, увидев ведро, обогнал Адама, схватил ведро и помчался к брату.

«Надо бы зайти к Ржиге, посоветоваться, — подумал Адам, — может, у него есть какой-нибудь насос».

— Ребята! Погодите, ничего не делайте! — закричал он в сторону дома и отправился к соседу.

Но — безрезультатно: Ржиги не оказалось дома.

Расстроенный, он вернулся к себе и над ступеньками, ведущими в подпол, увидел только Петрика.

— А где братишка?

— Да там, — показал Петрик вниз.

Адам едва не упал в обморок. Заглянув в темноту под полом, он увидел лишь отблески света фонарика на неспокойной черной глади воды.

— Оттекает? — гулко прозвучал голос Эмила откуда-то из глубины подполья. — Эй, Петрик, глянь-ка на ступеньки! Спадает вода?

— Шпадает, шпадает! — ликовал Петрик.

— Сейчас же вылезай наверх! — сердито закричал Адам.

Вода и в самом деле убывала, но теперь это его не волновало, он испугался за мальчика.

— Он влез туда в одежде? — спросил Адам.

— Дулак он, сто ли, — возразил Петрик, улыбаясь, и показал на одежду Эмила, лежавшую кучкой.

Адама затрясло как в лихорадке.

— Фу, дьявол, ты же там закоченеешь, парень! Вылезай наверх!

— Шейчаш он не мозет, он долзен плочиштить эту дылу, — спокойно разъяснил мальчик с пальчик. — Эмил, вода шпадает!

Адам в волнении прикидывал: лезть ему тоже в эту ледяную воду и прямо там задать трепку мальчишке или…

— Ну, вот и порядок, — с удовлетворением доложил Эмил, поднося к ступенькам ведро грязи. Вода была ему по грудь, но он застенчиво улыбался, словно барахтался в теплом пруду.

Адам заторопился взять ведро, поскользнулся на скользких ступеньках, покачнулся и едва не упал в воду.

Ребята озорно захохотали.

Адам взял тяжелое ведро и снова покачнулся.

— Быстренько вылейте это и давайте мне сюда ведро, — приказал Эмил.

— Ничего я тебе не дам, вылезай наверх! — ответил Адам раздраженно и поспешил вылить грязь.

Но злился он впустую, упрямый Эмил стоял на своем. Он набрал еще одно ведро грязи, радуясь, что вода так быстро уходит — она покрывала уже только две ступеньки.

Адам тем временем грел воду во всех кастрюлях, какие нашел. Он торопливо бросал в печку целые связки лучины, чтобы огонь как можно скорее разгорелся, и в трубе уже стоял такой гул, словно по ней шел нескончаемый скорый поезд. Нервничая, Адам прикидывал, в чем бы выкупать мальчугана — ванны в доме не было, — и даже не поглядел, чем занимаются ребята.

А они вдруг очутились у него за спиной — Эмил уже был одет, щеки его горели.

— Где ты помылся?

Эмил лишь ухмыльнулся в ответ, насмешливо взглянув на кастрюли с кипящей водой.

— Где зэ, у нашоша, конесно, — ответил Петрик, — я его намылил и вылил на него тли ведла. — У Петрика в глазах прыгали озорные огоньки, — впрочем, как всегда.

По густому дыму, валившему из трубы, как из жерла вулкана, сосед Ржига понял, что у Адама стряслось что-то чрезвычайное, и пришел взглянуть. Сетования Адама он выслушал невозмутимо: действия Эмила его ничуть не удивили.

Заглянув в подполье, он рассудил, что оставшаяся вода сама собой не вытечет, надо ее вычерпать. Он подмигнул ребятам, и они куда-то ушли вместе с ним, а через минуту Ржига принес на плече электронасос; следом ребята тащили длиннющий шланг.

Жар из комнаты тем временем разогрел и сени, заполнив их густым паром.

Воды в подполье осталось чуть выше колен, но насос быстро ее откачивал. Ржига стоял у насоса, а шланг доверил ребятам, чтобы они протянули его к неглубокой канаве, проходившей мимо усадьбы соседки, вдовы Тумовой. Они вскоре пришли сообщить, что вода течет как нельзя лучше; настроение у братьев было отличное, они бегали по двору, иногда заглядывали в подпол, и Петрик ликовал, что там «уже почти ничего нет».

Адам успокоился — парнишка не простыл, не заболел, вода из подпола исчезает, дом спасен. Слава богу, что эта нервотрепка позади.

Но вдруг по всему Хутору разнесся пронзительный, визгливый крик:

— Исусе Христе, что же это такое! Поросята мои поплыли!

Ребята в тот же миг незаметно исчезли за сараем. Ржига и Адам поспешили к соседке Тумовой, чтобы узнать, в чем дело.

Они подоспели к забору в самый драматический момент. Соседка в панике открыла хлев, и во двор вырвался поток воды, смешавшейся с навозом. И тут же из хлева выбежали четыре поросенка и, повалив загородку, стремглав с визгом помчались в поле.

— Ну и сорванцы! — сказал Ржига, тихонько посмеиваясь.

Он поспешил назад в проулок и вытащил из стены хлева вдовы Тумовой шланг, который торчал в отдушине.

А ребята Шиманевы тем временем с восторгом гнали поросят с поля назад во двор, удивляясь, с чего это такой потоп во дворе вдовы.

— Теперь у вас в хлеву чисто, — сказал Эмил одобрительно. — И откуда только там взялась вода?

— Они просто сущие разбойники, эти ребята Шиманевы, — сказал Ржига Адаму, когда они возвращались, — за ними нужен глаз да глаз. — А через минуту добавил с добродушной улыбкой: — Но, в общем-то, они ребята что надо, я их люблю, озорников.

«Да, ребята они что надо, но только ни разу в жизни еще ничего не положили на свое место. Вечно смотри за ними, вечно все убирай», — сказал себе Адам уже без раздражения, потому что нашел наконец проклятый метр.

— Ну что, Ярда, как у тебя подвигается дело? Может, помочь?

Глаза Ярды сияли от радости: он обнаружил наконец дырку в камере и собирался ее заклеить. Помощь ему не нужна, он справится сам. Ярда весь вспотел, лицо раскраснелось, Адаму пришлось уговаривать его перенести свою мастерскую в тень. Мальчик не хотел этого делать, чтобы не задерживаться даже на несколько минут, но послушался.

— Немного загореть мне совсем не вредно. По сравнению со здешними ребятами я совсем белый.

Адам пошел взглянуть на Фердика — попугай не любил оставаться в комнате один. Адам включил ему транзистор, и птица принялась распевать.

Под окнами раздалось знакомое покашливание — так предупреждает о своем приходе сосед Ржига: он ходит в тапочках совсем неслышно, стесняется застать врасплох.

— Доброго здоровья! — Ржига заглянул в окно, добродушно улыбаясь, белые волосы его блестели на солнце. — Я гляжу, у вас в сарае помощник. Наверно, тот маленький пражанин?

Войти в дом он не захотел — мол, натопчет. Они сели у дверей, там была лавочка. Ржига год назад сам сделал ее и сам покрасил в красный цвет. «Перед старым чешским домом непременно должна стоять лавочка», — сказал он тогда.

— Он промаялся с Боженкиным велосипедом всю субботу и воскресенье, да так и не смог починить, — заметил Ржига, глядя на Ярду.

Адам вдруг сообразил, что Боженку, тетю Ярды, он немного знает. В прошлом году он раза два встречал ее, и они обменялись несколькими словами. Она не из разговорчивых, да и Адам не говорун. К тому же тетя Ярды вечно куда-то торопится. Не в ее правилах чесать языком около сельмага или где-нибудь у плетня, как это любит делать большинство здешних жительниц. Видно, что женщина она хорошая, но уж больно незаметная и тихая, словно запуганная, просто отшельница какая-то. От нее давно ушел муж, а в деревне поговаривают, что она все еще ждет его.

— Надо спросить парнишку, что с ним стряслось в пятницу утром. Хотя, наверно, он все равно не расскажет. Вид у него был такой, словно его кто-то побил. Он бежал в школу весь перепачканный, в грязи; пожалуй, он меня даже не заметил, так был напуган… Но кто же здесь, на Хуторе, мог побить мальчика? Больших ребят здесь нет. Вот разве только ученики каменщика, которые работают на строительстве склада. Они ходят сюда рвать черешню; задиристые ребята, драчуны. Но с какой стати им обижать парнишку?

По тону соседа было ясно — он озабочен.

— Ну ничего, потом все разузнаем.

Горлинка Ржиги узнала своего благодетеля, покружила над двориком и опустилась на газон в двух шагах от лавочки. Повернув голову, она с любопытством глядела на Адама. Видимо, изучала его — заслуживает ли он такого же доверия, как Ржига. Она была еще совсем молоденькая, светло-каштановая, а лапки — будто ярко-красные сапожки.

— Не пристало тебе побираться, — укорил ее Ржига, — ведь дома у тебя полная кормушка.

Но она не побираться прилетела, она хотела только показаться, покрасоваться. Прошлась по газону и улетела.

— Вы знаете мать Ярды?

— Она ведь с моей старшей дочерью ходила в школу. Часто бывала у нас до того, как уехала в Прагу и вышла замуж, Муж у нее был хороший. Он погиб во время аварии — упал кран… Мальчик вряд ли помнит отца. Ему было лет пять, когда случилось несчастье.

Ярда уже наклеил заплату и ждал, пока она высохнет.

— Пошли поедим, Ярда, ты наверняка голоден. Тут от тебя ничто не убежит, а заплата тем временем высохнет.

Он пошел охотно — был уже одиннадцатый час, а он завтракал бог знает когда.

Они вошли в комнату. Мальчик тотчас направился к Фердику, который все еще стоял на транзисторе и своим тонким голоском подпевал оркестру. Ярда подставил ему палец, а Ферда, проигнорировав палец, сел мальчику на плечо.

Адам подогрел сосиски и нарезал хлеб.

— Ты здесь дней десять, Ярда? А маме ты написал?

— Вот бы она удивилась! — ответил Ярда со смехом. — Нет, моя мама не привыкла, чтоб я часто ей писал. И не думайте, она не сердится на меня. Только скажет: «Похоже, что сын у меня неграмотный». Мама у меня просто замечательная, вы бы поразились, увидев ее.

Он произнес это гордо, с воодушевлением.

«Ясно, что маму он любит», — подумал Адам.

Ярда разговорился и рассказал, что мама — медсестра, работает в больнице, ей там нравится, но, к сожалению, у нее такие длинные дежурства… Ярда иногда остается дома один и по два дня. Но он не боится: они живут в большом доме, а там ведь и в голову никому не придет бояться даже в самую темную ночь, потому что кругом полно людей.

Он еще не доел, а уже стрелял глазами в сторону сарая. С куском хлеба в одной руке и сосиской в другой он поспешил к своему велосипеду.