Деревня, лежавшая в долине, плавала в прозрачном тумане, а Хутор уже осветило розовое сияние с востока. Отчетливее всего на фоне деревьев и крыш выделялась величественная, стройная ель-одиночка. Солнце еще не взошло; оно выкатилось из-за голубых холмов, когда Ржига и Адам уже входили в тихий мокрый лес, сверкавший от росы.

Адам, полагаясь на опыт Ржиги, которого считал хорошим грибником, шел за ним сквозь редкие заросли кустарника. В густой траве то тут, то там росли молодые березки. Увидев блестящую аппетитную головку подосиновика, Адам наклонялся, но тут же разочарованно выпрямлялся, а Ржига знай себе посмеивался.

— Неужто вам не ясно, что после такого холода, какой был позавчера, подосиновики не вырастут? — спросил Ржига; глаза его лукаво посмеивались.

— Так зачем же мы сюда пошли?

Ржига показал вперед, в глубь леса, там-де они наверняка найдут что-нибудь. Он вел Адама к рослым елям, под которыми землю устилал мох. Теперь он сам стал частенько нагибаться, но отнюдь не зря.

— Если эти боровички вам не по вкусу, пан сосед, так хоть не топчите их, — сказал он с усмешкой, указав на мох.

Там красовался великолепный боровичок с коричневой головкой, а рядом с ним второй, но раздавленный.

Адам быстро «перестроился», искал теперь только эти грибы и ни на один больше не наступил. Он вдруг стал находить грибы даже там, где прошел прежде, ничего не заметив. Не прошло и часа, как у него в сумке набралось около двадцати превосходных боровичков, чем он был весьма доволен. Ржиге повезло, его корзинка была почти полна.

— Пожалуй, можно и по домам, а? Что вы на это скажете? — Ржига с удовольствием поглядел на свою корзинку. — Мне этого довольно.

Адам охотно согласился: он запланировал на сегодня много работы и ему был дорог каждый час. Но пока что не представлялась возможность для того разговора, ради которого он так легко согласился пойти на эту прогулку. Он хотел рассказать Ржиге о Мареке, а для этого необходимо было сесть хоть на несколько минут.

— Вон там присядем на минутку и поговорим, — сказал Ржига, словно угадав желание Адама.

Они сели, Ржига оперся спиной о сосну, достал из кармана нож и принялся чистить грибы.

— Так что рассказал вам профессор Боузек?

— Откуда вы знаете, что я говорил с ним?

— Очень просто, — засмеялся сосед, — я был у него. Он говорит: «Чего я буду вам рассказывать, я все уже сказал Адаму, пусть он расскажет это вам…» Понимаете, к нему как раз кто-то пришел.

Перед глазами Адама возник кабинет в доме архивариуса Боузека, заполненный книгами. Стеллажи располагались не только по стенам, но и поперек комнаты, лишь около письменного стола, стоящего у окна, было место для двух стульев. Над дверью и около окна, выходившего в сад, висели гравюры — одна возле другой, некоторые были без рам, просто прибиты гвоздями. Тут не было ни одной, даже маленькой, картины сына Боузека — Радека. Но зато в коридоре и в остальных комнатах, а особенно в мансарде Радека была настоящая галерея его произведений.

Боузек был худощавый и высокий старик с поредевшими седыми волосами и темными глазами, смотревшими из-за очков. Сын унаследовал от него только глаза. Архивариус был в белом застиранном и довольно грязном халате без единой пуговицы. Зато рубашка на нем была безукоризненно чистая и наглаженная.

Полную доверху пепельницу он высыпал из окна в сад и поставил ее перед Адамом вместе с большой старомодной зажигалкой, а себе взял поддон из-под цветочного горшка, стоявшего на окне.

Боузек искренне обрадовался Адаму, был разговорчив и весел, пока не прозвучало имя Лудвика Марека. Он нахмурился, медленно закрыл папку со старыми рукописями и отодвинул ее к окну.

— Еще бы мне не знать его, — сказал он угрюмо. — Его отца, Ладислава Марека, я, разумеется, знал гораздо лучше. С Ладей мы вместе росли и учились, о нем я рассказал бы с удовольствием, а вот Лудвик…

Адам коротко повторил то, что уже знал от Радека, чтобы не слишком затруднять старого пана.

— Наш Радек вряд ли помнит доктора Марека — он был еще маленьким, когда тот ходил сюда. А его Лудвика он, собственно, тоже не знал. Придется мне рассказать вам все…

После окончания института Боузек остался в родном Милине, а Марек нашел место в маленьком городке в Судетах, работая помощником старого немецкого врача Таубера. Это был уставший от жизни человек лет шестидесяти, которого на склоне лет музыка интересовала больше, чем его частная практика, кабинет и прием больных. Страстный любитель скрипки, он организовал квартет. Марек в этом квартете играл на виолончели, а дочь Таубера Эрна — партию второй скрипки. Спустя некоторое время Марек и Эрна поженились, и Марек стал преемником тестя. Это был не бог весть какой мед — ходить по отдаленным и разбросанным в горах деревушкам, но молодой врач был доволен, и вскоре его все полюбили. Спустя год у Мареков родился сын Лудвик.

Очень скоро, однако, семью постиг жестокий удар: пограничье было присоединено к германской империи, и чешские семьи вынуждены были срочно эвакуироваться, взяв только то, что успели положить в чемоданы.

Марек возвратился в родной город с женой и сыном и оказался совсем без средств. Его родители тем временем умерли, осталась лишь сестра, у которой они и поселились, теснясь в маленькой квартире. Эрна хотя и была немкой, бегло говорила по-чешски и сравнительно быстро вошла в новую среду. У нее было несколько учеников, которым она давала уроки игры на фортепьяно.

Хуже было с Мареком. У него не было денег, чтобы начать частную практику, о месте в больнице он не мог и мечтать. И к тому же жизнь становилась все тяжелей — во всем ощущалось приближение войны.

К счастью, очень скоро Марек познакомился с коллегой, у которого в Пацлове, расположенном неподалеку, была богатая практика и кабинет.

Это был известный во всем крае и весьма уважаемый врач Ламер. Он собирался эмигрировать. Поэтому и предложил Мареку свой кабинет вместе с виллой. Формально он все это продал, но на самом деле отдал даром. Он только потребовал от Марека расписку, что, когда он вернется из эмиграции, Марек возвратит ему кабинет и виллу.

С этой распиской в кармане Ламер с семьей выехал в Париж, а Марек поселился на вилле и начал практиковать. Очень способный и самоотверженный, он быстро приобрел в крае хорошую репутацию и, казалось, все образовалось. Тяготы и унижения насильственной эвакуации из Таннвальда Марековы начали понемногу забывать.

Но тут разразилась война, и Марек стал оказывать помощь всем и каждому: молодым выдавал всякие справки, помогая уклоняться от отправки на принудительные работы в Германию, семьям арестованных давал деньги, лечил партизан.

— Я сам неоднократно брал у него деньги для нуждающихся людей, которые пострадали; у меня есть доказательства его честности и самоотверженности, — сказал доктор Боузек и загасил следующий окурок, прижав его к поддону. — У меня есть свидетельства многих людей, которые с благодарностью вспоминают о его помощи.

Война продолжалась, гитлеровская армия оккупировала Европу; пал Париж.

В 1944 году в один июльский день перед кабинетом доктора Марека вдруг остановилось несколько машин, из которых выскочили гестаповцы. Марека и его жену арестовали и отправили в концентрационный лагерь. Маленького Лудвика они, вероятно, забыли забрать или у них не было такого приказа. Словом, Лудва — ему было тогда лет десять — остался один. Его приютила тетя, сестра Марека, которая осталась с тремя детьми; муж ее был в концлагере.

— Почему Марековых арестовали? Потому что в далекой Франции арестовали доктора Ламера и всю его семью, а при обыске нашли расписку Марека о том, что после войны он возвратит всю собственность ее владельцу… Марека приговорили к смертной казни — здесь у меня есть копия приговора. Эрна умерла в концлагере примерно в то же время, когда был казнен Ладя. Конца войны не дождался и доктор Ламер. Он погиб в газовой камере, как и вся его семья. Лудвику исполнилось одиннадцать лет, когда кончилась война, — продолжал доктор Боузек грустно. — Принято считать, что на детей в его возрасте подобные трагедии не накладывают такого отпечатка, как на взрослых. Лудвик был мальчик как мальчик, правда слабенький и чересчур возбудимый, рассеянный, но очень способный. Я часто навещал его, и у меня возникло впечатление, что постепенно все утрясется.

Но Лудвик стал терять интерес к школе, учителя приходили в отчаяние — все они были убеждены в том, что он обладает необыкновенными способностями. Лудвик же ничуть не стремился проявить свою одаренность. Он ушел в себя, порвал с родственниками, растерял друзей, часто болел…

И намучился же я с ним!.. Короче говоря, у него нарушения нервной системы, лечение до сих пор ничего не дало, потому что у Лудвика нет желания выздороветь…

Адам старался как можно ближе передать взволнованный рассказ Боузека, но это ему не удалось. По крайней мере у него возникло такое чувство. Он судил о воздействии своих слов на Ржигу по выражению его лица. Ржига сидел с отсутствующим видом, и, казалось, мысли его были далеко. «Наверно, опять вспомнил о Рэке, — подумал Адам. — А впрочем, может, он давно знает все, что я рассказал. Ведь Пацлов совсем недалеко отсюда, а необычные истории, случающиеся с людьми, становятся достоянием многих далеко вокруг».

— Вот видите, пан сосед, — подытожил Адам, — видите, как получается, когда осуждаешь человека, ничего о нем не зная…

И он снова замолчал, задумчиво глядя перед собой. Где-то невдалеке куковала кукушка, корзинка Ржиги приманивала бабочку, она опустилась на ручку, подрагивая крыльями.

— Жаль, что мы не знали этого раньше… Ну, да мы-то с вами, я думаю, вреда ему не принесли, не обидели… Что ж, пойдемте, пан сосед.

Воробьи, испугавшись, подняли крик, и дрозды вдруг взлетели и долго не возвращались.

Адам отнес рамы в тень под орех и принялся красить их белилами. Он торопился. Еще в среду суббота казалась ему страшно далекой, и вдруг вот она, уже за дверями. Надо еще вымыть как следует пол, отскоблить добела, сменить одну доску — она подгнила и прогибается. Словом, еще полно работы, а завтра приедут девчата.

Адам выставил рамы, отблески яркого солнца заиграли на стене дома.

После десяти рамы уже были покрыты первым слоем белил и лежали прямо на траве. Адам был без рубашки и все равно исходил по́том. «Только бы ко мне никто не пришел, только бы никто не отрывал меня от работы».

И тут пришла почтальонша Ярмила. Она несла длинный сверток, напоминавший трубу. Увидев, что руки Адама измазаны краской, она засмеялась и не доверила ему сверток, а сама положила его на крышку колодца, присоединив и письмо.

— Этот мальчик еще у вас? Для него у меня тоже есть письмецо.

Адам ответил, что Ярда сегодня на экскурсии со школой, но наверняка придет сюда, так что она может оставить ему письмо здесь.

— Как раз вчера он говорил, что сегодня вы обязательно принесете ему письмо. Вот обрадуется мальчуган — это ведь наверняка от мамы.

— А он знает, из-за кого он пострадал? — спросила Ярмила очень серьезно.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете — его подозревали, что он ранил Рэка.

— А теперь не подозревают?

— Да ведь это же сделал Ванек.

Ярмилу явно порадовало, что она первой принесла эту новость. Она торопливо рассказала, как все случилось, и ее описание в точности совпадало с рассказом учительницы Балачковой.

— Он сам признался?

Нет, молодой Ванек, к сожалению, обманул ожидания своей бывшей учительницы. Если бы в том же автобусе, в котором ехала учительница, не оказался еще и кузнец Орт, Ванек, наверное, молчал бы до сих пор. Орт, хотя и видел все, сначала тоже молчал: видимо, ожидал, что Ванек признается сам. Лишь вчера вечером в закусочной Орт заметил Ванеку, что не дело оставлять под подозрением ни в чем не повинного парнишку. Он сказал это в присутствии нескольких посетителей, так что теперь правду уже нельзя было замолчать.

Адам вздохнул с облегчением — значит, и эта загадка наконец-то прояснилась.

После обеда зашел Ржига — взглянуть, как Адам отремонтировал пол. О Ванеке он не хотел и слышать; он уже все знал, для него это было дело решенное.

— Ну, я думаю, с Рэком все наладится. Он заметно повеселел, сейчас я как раз немного покормил его.

Молча поглядев на приведенный в порядок пол, он погладил колючий подбородок и сказал, лукаво посмеиваясь:

— Что ж, я видал работу и похуже… Ну, да ничего, в углу это будет не слишком заметно.

Тут Ржига заметил на столе сверток, доставленный Ярмилой. Упаковка была уже разорвана, под ней поблескивала фольга.

— С ума сойти, сколько же это будет флюгеров! Не деревня, а сплошные флюгеры.

Ржига был в хорошем настроении, шутил, добродушно улыбался, его ничто уже не тревожило.

Буфетчик Махач перед калиткой огляделся, словно ему не хотелось, чтобы кто-то увидел, как он идет к Адаму в дом. Вошел он, ступая медленно и тяжело.

Адам красил окна. Увидев Махача, он вытер руки тряпкой и позвал гостя в комнату. «Он несет мне известие, которое для меня уже не новость, — подумал Адам. — Ведь именно в закусочной Ванек признался, что это он ударил Рэка вилами».

Лицо Махача было хмурым, его что-то тяготило. Он удрученно сел, озабоченно вздохнув; светлые глаза глядели на Адама с тоской. Вытерев лоб большим носовым платком, он снова вздохнул:

— Вы ведь знаете, с парнем просто мука… сущий крест.

Адам вспомнил, как в воскресенье утром Махач лупил Рудлу, и взгляд, которым мальчишка «одарил» тогда Адама.

— Он бывал тут у вас в последнее время?

— Вообще ни разу не был.

— Тем хуже… Вот, значит, какие дела, — произнес Махач. Сунув руку в карман, он положил перед Адамом пропавший футляр с карандашами: — Мне пришло в голову, что это небось ваше.

Адам утвердительно кивнул. Ему было жаль буфетчика, и он прикидывал, не лучше ли сказать, что потерял футляр.

— Вот паршивец!.. Я сразу подумал, что он стянул это у вас… Я из-за сигарет догадался. Он и сигареты стащил, да?

Теперь уже невозможно было отпираться. Адам молча слушал взволнованного Махача. Его срочно вызвали — дело, мол, очень серьезное. Махач поехал утром в Милин и узнал, что его сын продает одноклассникам австрийские сигареты и предлагал купить автоматические карандаши.

— Все австрийские сигареты я продал вам, пан Адам, у меня не осталось ни одной штуки… так что… Э, да что тут говорить… Мальчишка, видать, сведет меня в могилу.

Адам рассказал, как обнаружил дырку в сетке на окне, но ему и в голову не пришло подозревать Рудлу, которого он даже ни разу не видел в этих местах. О записке с предупреждением, что надо остерегаться ребят Шиманевых, Адам не обмолвился.

— Не хочет учиться. И делает все, чтобы остаться на второй год, говорит: пусть, мол, выгоняют из школы. Вбил себе в голову, что будет каменщиком, а для этого-де учиться ни к чему. Он хочет поскорее начать зарабатывать… А такой хороший парнишка был…

«Все проясняется, — сказал про себя Адам с облегчением, — теперь, пожалуй, и в самом деле наконец-то наступит райский покой».

Он вымыл пол, отскоблив его, вставил покрашенные рамы и, усталый, грязный, пахнущий краской, грустно насвистывал. Фердику его свист совсем не нравился, и он кричал:

— Ферда злится! Ферда злится!

Голубая тень покрывала уже весь дворик — и вот наконец ребята вернулись с экскурсии. То-то было шуму! Они с жадным любопытством осмотрели все, исследуя перемены в доме, потрогали и белила на окнах, оставив, разумеется, темные пятна.

Ребята живо делились впечатлениями. На сей раз никто никуда не свалился, Эмил не лишился ремня, все было здорово, и они еще сэкономили шесть крон.

— Знаете, это для Эмила, когда он поедет в Прагу, — сказал Петрик, гордясь, что эти деньги они сэкономили благодаря ему. — Просто я не дал Эмилу на мороженое, вот и все!

Эмил с Петриком принесли потом дров для печки — будет гуляш из сосисок! — и, схватив ведро, побежали к колодцу чистить картошку. Ярда в это время резал в горнице лук, утирая слезы.

— Я вам кое-что скажу, пан Адам, — начал он заговорщически, — только не выдавайте меня ребятам.

— Что такое, Ярда? — Адам чистил грибы и был задумчив, он слушал только краем уха.

— Ребята хотят поставить мачту с флюгерами только утром. Понимаете, это должно быть в честь приезда вашей жены и Эвички.

— А твое выздоровление — его мы отмечать не будем?

— И это тоже!

— А дружбу с Рэком?

— Тоже!

— По-моему, мы отпразднуем еще кое-что. — Адам достал из стола письмо и подал его Ярде.

Мальчик в один момент бросил лук, распечатал конверт и стал жадно читать.

— Да, вы правы, пан Адам! — радостно выкрикнул он. — Мама уже выписалась из больницы и сейчас дома! И пишет, что будет рада Эмилу.

— Чего ты там кричишь, в чем дело? — закричал Эмил со двора.

Ярда так ликовал, что его было слышно и на улице.

Он высунулся в окно и крикнул:

— Ребята, мама выздоровела! Через неделю она приедет сюда! Эмил, ты едешь с нами!