Июнь, казалось, опомнился, утро в четверг предвещало, что последующие дни опять будут теплыми и ясными, как и положено быть июньским дням. Это утро обещало, что оно уже не потерпит вмешательства дерзких холодных ветров, серых туч и ливней.

Адам чувствовал это и словно помолодел от приятной перемены. Он с удовольствием раскрыл ворота сарая и с наслаждением вдохнул полузабытый запах фанеры, досок, стружек, лаков и скипидара.

Повесив клетку с Фердой на ворота, Адам принялся за работу, которая доставляла ему удовольствие, потому что была для него новой, в корне отличной от той, которой он занимался столько лет. Та работа не была неприятной, но проходило много, страшно много времени, прежде чем он видел ее результат. А здесь все просто — сегодня он доделает обычную дверцу для слухового окна, придет Ржига и скажет: «Да, в целом это совсем неплохо». Такого признания достаточно — Ржига еще никогда не сказал: «Как красиво». Да и что красивого может быть в обычной дверке слухового окна!

Адам строгал рубанком, пилил, порой выходил в сад подышать другими ароматами, высказать похвалу цветам, пожелать дроздам приятного аппетита — все равно бесполезно гонять их с клубники — и иногда ходил взглянуть на Рэка. С ним уже возникли новые проблемы: он вдруг начинает вставать на передние лапы, но тут же заскулит и упадет, то пытается сорвать повязки с раны, а главное, ни на минуту не хочет оставаться один. После долгой отшельнической жизни на дворе пани Мразковой он привык к обществу, и это пришлось ему весьма по вкусу. Ржига, чтобы не бездельничать, находясь около Рэка, точил пилки, серпы, ножницы и все время говорил, говорил — о чем придется, потому что Рэк постоянно хотел слышать человеческий голос. Ржига мог говорить о погоде или ругать никуда не годные бруски, но в этих разговорах должно было то и дело повторяться имя «Рэк», «Рэчек», и тогда пес был доволен.

Фердик распевал, играя стружкой, которую дал ему Адам. Фердику нравилось в сарае.

Ближе к десяти часам Адам то и дело посматривал на часы и даже выходил из сарая и глядел в сторону калитки. Во время переменки должен был прийти Ярда с ответом от учительницы. Адам утром послал ей записку, но не сказал Ярде, о чем пишет. Поэтому мальчуган чувствовал себя не в своей тарелке, когда в десять прибежал с сообщением, что учительница просит пана Адама прийти к ней сразу после полудня.

— Это из-за той записки, что ребята Шиманевы воруют? — спросил Ярда несмело.

Адам рассмеялся:

— Нет, Ярда, что ты! Об этом я почти забыл.

Пустая и тихая школа выглядит тоскливо и как-то бессмысленно, как, скажем, летний санаторий в сентябре. Здесь, правда, школа маленькая, всего лишь один класс и несколько учеников, но все же это школа. Как и всюду, тут есть коридор с вешалками и картиной, изображающей Градчаны, класс с партами, на возвышении стоит учительский столик, висит доска. И физкультурный зал есть, и даже кабинет с картами и чучелами птиц.

Адам был тут впервые и сразу увидел все, потому что школа как раз проветривалась, окна и двери были раскрыты настежь. Лишь дверь в кабинет была слегка приоткрыта, и там у маленького столика стояла учительница Балачкова, ожидая посетителя.

Учительница, миловидная, очень спокойная и вежливая женщина, предложила Адаму стул напротив своего и внимательно посмотрела на него. И все же у Адама было такое чувство, что она не слишком рада его приходу. Она выслушала его так, словно заранее знала, что́ он скажет, и в то же время будто готова была возражать. Она не стала дожидаться, пока Адам договорит до конца, но не перебила его, а лишь воспользовалась небольшой паузой и мягко сказала:

— Не ждите, что я скажу вам, кто это сделал.

— Вы и сами, значит, не знаете, да?

— Знаю, я видела эту отвратительную сцену. — Учительница несколько ссутулилась, морщинка между бровями углубилась, она нахмурилась и наморщила лоб, словно вновь увидела эту неприятную сцену. — Я видела сама, но не могу вам сказать, кто это был…

Адама удивило — и это говорит учительница. Неужели она не осуждает этот поступок? Или хочет покрыть кого-то, а то, может, и боится?

— …пока не узнаю ваши намерения, причины, по которым вы так интересуетесь этим человеком.

— Но ведь причина ясна, эта причина — единственная, пани учительница: я хочу оправдать Ярду, доказать, что он этого не делал.

Учительницу, видимо, успокоили эти слова, лицо ее прояснилось.

— Я понимаю вас, пан Адам. Но я думаю, что Ярослава не будет нужды оправдывать. Видите ли, я верю, что уже сегодня многие узнают, на чьей совести бедный пес.

— Пожалуй, тем более вы могли бы мне сказать…

— Нет, я не могу, — перебила она Адама, задумалась и некоторое время смотрела в окно на площадь.

В солнечном свете было видно, какое у нее взволнованное лицо. Адам заметил, что в ее темных волосах уже много серебряных нитей, и ему вдруг подумалось, что она уже давно могла бы уйти на заслуженный отдых.

Учительница снова взглянула на Адама и слегка наклонилась над столом.

— Позвольте мне задать вам один вопрос, — сказала она мягко, — стали бы вы защищать свою жену, если бы на нее набросился огромный пес?

— Разумеется. Я защищал бы любого человека.

Вот, значит, как было дело. Рэк бросился на какую-то женщину, и ее муж взялся за вилы, догадался Адам.

— Я видела все из автобуса, дорога проходит близко от того места. Возможно, пес не хотел причинить женщине зла, но ее муж не мог этого знать. Все случилось так внезапно и неожиданно: он оглянулся и увидел, что жена его упала на землю, а над ней — огромная овчарка. Наверняка он испугался. На плече у него были вилы; может, он хотел только припугнуть пса, отогнать, но пес собрался прыгнуть и на него…

— Я понимаю, пани учительница. Пожалуй, я действовал бы так же, но…

— Понимаю, что вы хотите сказать. Он не должен был уйти, оставив раненого пса без помощи. За это я его осуждаю, даже еще больше, чем вы, потому что… — она помолчала, — потому что это мой бывший ученик. Поэтому я не хочу его называть и не назову. Дело в том, что я хочу, чтобы он признался сам. Я верю, что он это сделает.

Голос учительницы сорвался, оба они долго молчали. «Я понимаю ее, — говорил про себя Адам, — она будет считать своим личным поражением, если ее бывший ученик — а она наверняка любила его или хотя бы уважала — проявит себя так некрасиво, не признается, оставив под подозрением невинного человека».

Адам встал:

— Я буду рад, если ваши надежды оправдаются.

Она грустно улыбнулась — губы ее едва заметно дрогнули — и проводила Адама до двери.

— В конце концов, подлинный виновник — это не Рэк и не мой бывший ученик, а кое-кто другой.

Адам не чувствовал ни разочарования, ни недовольства, но не испытал и удовлетворения. И все же у него стало легче на душе, и он решил больше ничего не доискиваться, независимо от того, признается этот бывший ученик или нет. Но ради учительницы он бы очень хотел, чтобы тот признался.

Ярда и Эмил мастерили что-то в сарае. Адам ушел с час назад, они даже не знали, когда он исчез и куда отправился. Петрик пошел взглянуть на Рэка.

В сарае было прохладно, пахло олифой: Адам наконец доделал дверцу к слуховому окошку и покрыл ее олифой; теперь она сохнет на столе, мешая ребятам. Ярда хотел заняться починкой велосипеда, но Эмил сказал, что у него, видать, не все дома — разве этот велосипед починишь без новых-то деталей? Тогда он нашел себе другое занятие: решил усовершенствовать флюгеры. Эмил приделал к верхней части шеста две перекладины и на них прикрепил флюгеры, которые до этого были внизу. Теперь непосредственно на шесте остались только четыре флюгера, а остальные четыре — на концах перекладин. Потом Эмил спрятал шест — это сюрприз для Адама.

— Рэк уже встает на передние лапы, но сразу же и ложится. Наверно, ему еще больно, — доложил Петрик, вернувшись.

— А теперь пойду я, — сказал Ярда; была его очередь. И вдруг спросил: — Ребята, вы поможете мне переселиться?

Шиманевы изумленно переглянулись.

— Ты что, дурак? С чего это ты вздумал переселяться к тете? — изрек Эмил.

— Да она хочет. Что поделаешь. Она освободила кладовку — там будет моя комнатка. Я уже видел ее.

Ярда прежде и не подозревал, что за той коричневой ободранной дверью в сенях есть еще одно жилое помещение. Он думал, что там просто кладовка для старого хлама. Дверь всегда была закрыта, и тетя никогда туда не входила. Лишь сегодня, когда Ярда зашел взглянуть на тетин домик, он увидел, что эта комнатка побелена, вымыта, в ней уже стоит его постель. Ярде комнатка понравилась, и звезды будут видны, когда он ляжет спать. Да, будут видны. Ярду это ужасно обрадовало.

— Здорово, когда есть своя комнатка, — согласился Эмил, — но я бы все равно не переехал от Адама.

— Ну, я приготовлю тележку, — заметил Петрик.

— Тележку? Зачем тележку? — Ярду его идея рассмешила.

— Для переселения всегда нужна тележка, — решительно сказал Петрик, и брат поддержал его.

— Запомни, Ярда, что для переселения всегда нужна телега. Я еще не видал, чтобы кто-то переселялся без телеги.

— Ребята, да вы просто свихнулись, ей-богу! У меня всех вещей — две-три рубашки, тетрадки и книжки… Да мы шутя унесем и так. Без всякой тележки.

Но братья дружно стояли на том, что для переселения нужна тележка, и все тут. Их неуступчивость и непреклонная уверенность поколебали Ярду. Может, в этих краях есть такая примета: переезжать обязательно на телеге?

— Ну хорошо, возьмем вот эту двухколесную тележку. Но она же будет почти пустая!

— Не будет, — заявил Петрик, — я сяду в нее, а вы положите вещи мне на колени. Когда мы переселялись, я тоже ехал.

Было решено, что так Ярда и переселится, но ближе к вечеру, когда пан Адам будет дома. А после переезда все займутся поливкой.

— А теперь пошли к Рэку. По-моему, Ржига пустит нас всех, — сказал Эмил.

Дорогой он вдруг остановился, подождал ребят и заявил:

— Я считаю, что это глупость.

— Что я переезжаю?

— Это тоже глупость, а вторая глупость — то, что Рэк лежит в мастерской. В такую прекрасную погоду ему бы надо быть на улице.

Петрик захохотал как безумный, Эмил и Ярда с удивлением уставились на него — что это нашло на парня?

— А знаешь, какая третья глупость? — закричал Петрик Эмилу, все еще смеясь. — Третья глупость — то, что ты дурачок, потому что Рэк уже давно на солнышке. Погляди-ка вон туда!

Рэк был не на солнышке, как говорил Петрик, а в тени под грушей. Он сидел в старом манежике для младенцев и пристально смотрел на ребят.

Они оглядывались по сторонам, не видать ли Ржиги или Адама, но двор был пуст. Мальчики нерешительно направились к Рэку, они не были уверены в том, что могут пойти к нему все вместе. Когда они проходили мимо дома, открылось окно, и пани Ржигова, отодвинув горшок с фуксией, высунула голову.

— Молодые люди, не вздумайте чем-нибудь кормить Рэка.

— Не бойтесь, пани Ржигова, у нас ничего нет, — заверил ее Ярда.

— Мы сами не прочь поесть. — Петрик сказал это просто так, в шутку, но пани Ржигова приняла его слова всерьез.

Она позвала ребят в сени и вынесла на тарелке оладьи с повидлом, творогом и сметаной.

— Коли голодны, так ешьте. Но съешьте здесь, а то Рэк начнет у вас клянчить.

Ярда было смутился и хотел извиниться за нахальство Петрика, но, увидев, как братья без малейшего смущения взялись за еду и как рада хозяйка дома, что они едят с удовольствием, тоже взял оладью.

— Если бы мы дали оладью Рэку, то ему бы небось было плохо, а вам этого не хочется, да? — сказал Петрик с набитым ртом.

Теперь мальчикам уже было ясно, что они могут позволить себе навестить Рэка все втроем. Ведь пани Ржигова не сказала им: не ходите к нему все сразу, а это значит, что она им разрешила. Они доели, снова поблагодарили и пошли к Рэку.

Адам повстречался с Ржигой в деревне. Было жарко, но старик был в пальто, застегнутом на все пуговицы, на шее кашне: он все еще покашливал и хрипел.

Они пошли очень медленно. Ржига часто останавливался, он не любил говорить на ходу, это его утомляло. Он рассказал, что услышал минуту назад. За мельницей он встретил дедушку Эйема, который шел в сопровождении Балды к коровникам.

— Иозеф, если ты разыскиваешь Марека, то не трудись, парень.

Дедушка на пятнадцать лет старше Ржиги, они знают друг друга с юности, в те времена Эйем называл Ржигу парнем да так и остался верен этому обращению.

— Парень он хворый, вот и укатил. Я думаю, что он укатил насовсем, к нам уже не вернется. Я в этом не смыслю, но, по-моему, у Марека неладно с нервами.

Адам знал, что Марек должен уехать на лечение, это сказал ему доктор Боузек. Но Боузек сказал, что Марек уедет позднее, наверно, в июле. Адаму пришло в голову, что надо бы рассказать соседу о болезни Марека, но в эту минуту ему как-то не хотелось начинать такой разговор. «Подожду более удобного случая, приглашу Ржигу на ужин, и мы спокойно поговорим об этом».

— Вот теперь все и прояснилось, — сказал Ржига с облегчением и снова остановился. Сняв с шеи кашне, он вытер им вспотевший лоб.

— Прояснилось, — согласился Адам, — но ведь еще неизвестно, кто ударил Рэка.

— Вы так думаете? — Ржига горько усмехнулся. — А что, если я это знаю?.. Но только… лучше пойдемте, пан сосед, я все равно вам ничего не скажу.

Нет смысла добиваться чего-либо от Ржиги. Что Ржига упрям, Адам понял давно. Он скажет, только когда сочтет нужным.

— Вот так-то, пан сосед. Если я не знаю наверняка, то не говорю. Так что вы уж не сердитесь.

«Выходит, я не могу пригласить его поужинать, — подумал Адам, — он еще решит, что я хочу дознаться, что у него за секрет».

Адам нес на ладони два красивых подосиновика. Он нашел их в березовом лесочке над деревней, куда зашел проветрить легкие. Подосиновики случайно попались ему на глаза. Ржига косился на них уже давно, но теперь оглядел их и, улыбнувшись, заметил, что неплохо бы утром выбраться в лес. Адам охотно согласился.

— Но только совсем рано! По грибы ходят на рассвете. В четыре я вас разбужу.

«Чего это вытворяют ребята?» — подумал Адам, увидев у дверей тележку. Мальчики были в горнице, они стояли около Фердиковой клетки какие-то на удивление тихие.

С того времени, как пропали сигареты, Адам их еще не видел. Ему вдруг подумалось: как бы он держался с ними, если бы заподозрил их в краже? Он наверняка испытывал бы теперь другие чувства, потому что и они вели бы себя иначе. Такие ребятишки вряд ли смогли бы скрывать свою провинность.

— Что с вами, молодые люди? Я вас не узнаю.

— Почему мы не орем? Да потому, что Ярда переселяется, — доложил Петрик.

На столе лежали два свертка — все имущество Ярды. Рубашки и футболки были связаны бечевкой, тетради и книги стянуты резинкой.

— И надолго ты переселяешься, Ярда? — Адам улыбался, и Ярда, не выдержав, рассмеялся.

— На час, наверно. Ребята помогут мне, а потом мы придем поливать.

Петрик схватил сверток с бельем и хотел было бежать, но Эмил взял его за руку и силой усадил на скамью. Сам он сел рядом, заставив сесть и Ярду.

— Так положено, — сказал он хмуро.

Ярде эта традиция показалась смешной и нелепой, он не хотел подчиняться — ведь он не верит во всякие глупые приметы, — поэтому и сел с неохотой.

Эмил уставился в пол, словно молился про себя, Петрик плутовски косился на Адама, уголки губ у него подергивались от еле сдерживаемого смеха. Ярда со страдальческим видом уставился в потолок.

Стояла абсолютная тишина, лишь Фердик прошелестел крыльями, потянувшись.

Адам, смеясь про себя, наблюдал за ребятами. Он тоже сел, с любопытством ожидая, что же будет дальше. «Эмил, видимо, что-то спутал, — подумал он, — ведь так садятся на минуту помолчать при расставании, а не при переезде. Впрочем, Эмил любит напустить на себя важность».

— Ну, а теперь поехали! — заявил минуту спустя Эмил.

Все поднялись, взяли имущество Ярды и пошли к тележке. Петрик сел в нее, положив свертки на колени. Ярда и Эмил взялись за ручки тележки.

— Вам надо было поставить мачту с флюгерами, — заметил Адам, — тогда переезд был бы торжественнее. Вы совсем забыли о флюгерах…

— Вовсе нет, — возразил Эмил. — Ничего мы не забыли, просто всему свое время.

Ярду так и подмывало проболтаться, но Эмил хмуро глянул на него и резко тронул тележку с места.

— Это секрет! — кричал Петрик, махая на прощанье.

Секрет! И у этих мальчуганов свои секреты. У учительницы, у Ржиги — у всех секреты. Да еще вдобавок этот таинственный вор…

Ребята уже довезли тележку до калитки, как вдруг Петрик внезапно выскочил, крича:

— Пан Адам, пан Адам! — и побежал к Адаму.

— В чем дело, Петрик?

— Мы же не увидимся завтра, мы поедем на экскурсию! — доложил Петрик и торжественно протянув Адаму руку.

— Ты прав, тогда нам надо проститься, как положено. Они энергично потрясли друг другу руки. Это была торжественная минута — Петрик впервые почувствовал себя взрослым мужчиной. О том, что он через час вернется, мальчик, видимо, забыл.