На похоронах я стоял в самом дальнем ряду, в траурном костюме и с каменным лицом.

Поскольку Лекса написала отказ от каких-либо религиозных обрядов и процедур, прощание проходило в мемориальном зале Старого кладбища. От белоснежных траурных букетов в зале витал аромат весеннего сада, смешанного со сладковатым запахом восковых свечей, которые полыхали в больших чугунных подсвечниках вокруг пьедестала, где стоял гроб. Негромко звучала какая-то нудная классическая музыка. Живая Лекса пришла бы в ужас. На белые стены транслировались оживленные фото умершей с каких-то официальных мероприятий.

На церемонию гражданской панихиды была приглашена вся корпоративная верхушка, а также знакомые Лексы, которых ее законный представитель посчитал достаточно приличными, чтобы показать общественности в качестве безутешных друзей. Кроме них также присутствовали представители официальных СМИ и следственных органов.

Женщины соревновались друг с другом в траурных изысках. Монашеские платья с вырезами на спине, шляпки, белые платочки в руках. Многие мужчины явились в черных очках, словно для того, чтобы скрыть слезы. Негромко переговариваясь между собой, они рассаживались на креслах, выставленных длинными рядами, и замирали в ожидании официальной части.

Что ж. Омерзительная, фальшивая скорбь на их лицах вполне соответствовала этим фальшивым похоронам фальшивого тела.

Наверное, я бы и вовсе не пошел на это мероприятие, если бы не родившийся в моей голове план.

Сегодня я хотел попробовать сработать на живца. Кинуть приманку для трех главных подозреваемых и посмотреть, что из этого получится. Потому что лезть напролом, как я это делал до сих пор, в сложившейся ситуации мне казалось неправильным и небезопасным делом.

В этот раз действовать нужно было тоньше.

Первым я выловил Никитина. Спросил, как продвигается внутреннее расследование взлома систем наших машин. Тот уверил меня, что работа идет полным ходом, но все было сделано профессионально и на результат можно только надеяться, но никак не рассчитывать. И, помолчав, добавил:

— Я слышал, Данилевский наводит справки касательно различных серверов и уровня их защиты. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я сдержал довольную усмешку.

Значит, не зря я просил Яна создать видимость интереса в этом направлении.

— Нет. Я совершенно ничего не хочу тебе рассказывать, — ответил я Императору, недоверчиво покосившись на него. Не слишком театрально, но достаточно выразительно, чтобы тот заметил.

Никитин кивнул.

— Ясно. Если что, имей в виду — у нас в стране вряд ли найдутся более надежные и защищенные сервера, чем у «Белой Короны».

— Ты не смог защитить человека, но хочешь меня убедить, будто способен защитить сервера? — с тихим злом в голосе проговорил я. — Позволь тебе не поверить.

Никитин вздохнул.

— Что ж… В любом случае, что бы ты ни задумал, делай это не в ближайшее время. Потому что люди Хопкинса…

Тут к Никитину подошли журналисты, и ему пришлось прервать разговор. А я удачно ретировался обратно, на свое место.

Отлично. Похоже, Никитин сделал именно те выводы, на которые я рассчитывал. Мы были достаточно близки с Лексой, чтобы он мог предположить, будто она передала мне на хранение резервную копию Штальмана. Но при этом наши отношения складывались таким образом, что прямое и доверительное откровение с моей стороны по этому поводу могло показаться слишком наигранным. А так все выглядело более-менее естественно.

Я не был уверен, общается ли он со своим старым партнером, но если Никитину стало известно об интересе Данилевского, значит, есть повод надеяться, что и Ладыженский тоже в курсе. Тем более, Локи уверял меня, что «Око» тщательно следит за мной.

Это хорошо.

Получается, двое подозреваемых теперь в курсе моего придуманного секрета.

Оставался еще один.

Анна пришла на похороны в простом черном платье, с гладким пучком на затылке. Без очков и платков. Садиться она не стала, вместо этого подошла ко мне и мягко взяла под локоть.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил я.

— Прими мои соболезнования.

Я кивнул. И добавил:

— Удивлен, что ты пришла. Помнится, ты говорила, что Лекса имеет отношение к твоему заказному убийству.

— Во-первых, я пришла не столько проститься с Александрой Штальман, сколько поддержать тебя. А во-вторых, как оказалось, я ошиблась. Вернее, ошибся мой менталист. Исполнителя очень грамотно обработали — он сам искренне верил в то, что рассказывал. Но потом начал путаться в деталях, и обнаружилось, что у него стоит глубокая двухуровневая ментальная блокировка. Кому-то очень хотелось, чтобы я обвинила Лексу. И я это сделала. Так что… Я в некотором смысле виновата перед ней.

— Ничего. Такое бывает.

Анна немного помолчала и добавила:

— Ты заметил? Мы теперь видимся только на похоронах.

— Да уж. Причем в прошлый раз хотя бы человека хоронили, — ответил я, чувствуя, как уголок рта нервно дернулся в какой-то совершенно неуместной усмешке. — Отвратительного, но настоящего. А тут… Театр какой-то, — сказал я. — Присутствующие дамы так часто подносят к лицу платки, что можно подумать, они эту реплику лично рожали.

— Так известное дело. Некрологи ведь обычно сопровождаются портретами именитых гостей. И поднесенный к лицу платок — это не только эффектная деталь, но и повод поместить в кадр свои самые знаменитые или дорогие украшения, — с усмешкой пояснила Анна. — Одни арендуют уникальные и музейные вещи для таких случаев. Другие выгуливают украшения модных брендов за бешеные деньги. Женская скорбь в нашем мире — хороший рекламный повод, Монгол. Такие дела…

Я внимательней посмотрел на руки гостей.

Сначала — женские.

Потом мое внимание невольно переключилось на мужские.

Я заметил рубиновый перстень на руке Данилевского. И украшения Императора — причудливую печатку с головой сфинкса из белого золота и перстень с прозрачным, как кошачьи глаза, изумрудом. На руке Волкова — глянцево-черный агат в обрамлении какого-то серо-зеленого металла.

— А мужчины? — спросил я. — Они тоже что-то рекламируют?

— Нет. Их перстни, печатки — вещи индивидуальные, статусные, демонстрирующие принадлежность роду, достижения их корпорации, положение внутри семьи.

Тут я перевел взгляд на руки только что вошедшего в зал Ладыженского.

И меня будто обожгло.

Потому что у него на правой руке был точно такой же перстень, как и у Императора!

Как так?

— Индивидуальные и статусные, говоришь?.. — пробормотал я. — Любопытно.

Тогда я принялся внимательней рассматривать других гостей мужского пола, и обнаружил еще одного человека с точно таким же кольцом. Это был немолодой японец в национальном траурно-белом одеянии.

— Знаешь, кто это? — тихо спросил я Анну.

— Конечно. Это Симидзу Хаято, глава японо-китайской медицинской корпорации «Поднебесный Женьшень».

— У него кольцо — точная копия того, что носит Никитин.

— А, это, — отозвалась Анна, и ее тонкие пальцы чуть крепче легли на мою руку. — Таких колец всего четыре в мире. Единый дизайн и очень похожие, но при этом совершенно уникальные камни. Официальный подарок предыдущего президента Соединенных Штатов за вклад в развитие идеи человеческого бессмертия.

— О как.

— Так что точно такое же кольцо есть еще у двух людей, господина Ладыженского и Вишал Наира, главы Пунарджанма Органикс. Здесь его нет, если что.

— Вишал Наир? Из Индии, что ли?

— Совершенно верно.

— И какой такой вклад он внес?

— Разработал нынешнюю технологию выращивания тел для репликации. По крайней мере, официально именно его компании принадлежит существующий регламент. Неофициально — там отметились все, кто только хотел. Дело требовало множества экспериментов, весьма неоднозначных с точки зрения этики. В Индии решить этот вопрос оказалось проще всего.

— Понял. А каким боком туда затесался Ладыженский со своим «Всевидящим Оком»?

Анна хмыкнула.

— Правильней было бы спросить, каким образом туда затесался не Ладыженский, а Никитин. Потому что лаборатории «Всевидящего Ока» в свое время сделали немало для разработки методики переноса сознания с сохранением личности. В то время как «Белая Корона» разве что поглотила «Нейротик».

Я вздохнул.

Потому что она ошибалась.

Судя по всему, Никитин получил свой перстень за человеческие фермы по выращиванию Ока Минервы. И это вполне могло считаться открытием нового способа бессмертия.

Тут на пьедестал поднялся представитель Лексы, встал рядом с гробом — и официальная часть началась.

— Скажи, пожалуйста, а ты не можешь мне ненадолго одолжить своего менталиста? — тихо спросил я у Анны, наклонившись к ее уху.

Анна удивленно посмотрела на меня.

— Зачем?

— В этом деле что-то нечисто. Такое ощущение, будто кому-то было очень нужно поскорее избавиться от тела Лексы. Я хочу хорошенько тряхнуть этого глянцевого юриста вместе с сотрудниками морга и крематория…

Анна взглянула на меня почти с испугом.

— Ты что? Нельзя! Это уголовное дело и сейчас ведется официальное расследование. А ты собрался допрашивать с пристрастием официального представителя интересов потерпевшей!

— Мне плевать, — отозвался я с каменным выражением лица.

— Твой Данилевский хоть знает об этом?

— Нет.

— Но он бы мог прикрыть тебя!..

— Возможно. Но еще он попытается меня остановить, как и ты. А я… не собираюсь останавливаться! — мрачно закончил я.

Анна глубоко вздохнула. Перевела взгляд на Данилевского.

— Ладно. Я подумаю, что можно сделать. Но как по мне, все и так слишком сложно. Награда за твою голову, внезапное нападение якобы террористов на сервера «ГеймМастера», гибель Лексы. Еще и выборы на носу. Зачем тебе сейчас юридические сложности?

— Затем, что мою женщину убили, а я не знаю, кто это сделал! — чуть громче, чем нужно, выпалил я.

Анна мягко погладила меня по локтю.

— Тише, я все поняла.

— Не зря этот щеголь отдал распоряжение уничтожить тело в такой спешке, понимаешь? Что-то там было! Какой-то нюанс. Повреждения от уникальной способности, ДНК или еще что-то. И я любой ценой должен узнать, в чем там было дело.

Она кивнула, поджав губы. И снова взглянула на Данилевского.

Зная отношение Анны ко мне, я не сомневался — теперь она точно поговорит с Яном.

И если тот причастен к этой истории, какая-то реакция точно последует. Пусть неоднозначная, но тем не менее.

От одной только мысли, что я подозреваю Данилевского, мне становилось так гнусно внутри, что я буквально жаждал подтверждения, что он здесь ни при чем.

Но готов был уже ко всему.

Между тем, пока мы разговаривали с Анной, Никитин несколько раз обернулся. Данилевский тоже пару раз нашел нас взглядом. И только Ладыженский сидел на своем кресле рядом с супругой, как изваяние.

Эти трое — моя первая волна проверки.

Второй я собирался прощупать Локи и Тень. Если такая необходимость еще останется.

Юрист, наконец, спустился с пьедестала, и его место занял Ладыженский как партнер и куратор «ГеймМастера».

И он следом за официальным представителем принялся рассказывать, каким прекрасным человеком была Лекса.

— А ты будешь говорить речь над телом? — спросила вдруг меня Анна.

Я хмуро покосился на нее.

— Над этой куклой? Зачем?

Пальцы Анны разжались, рука соскользнула с моего локтя вниз.

— А ты вообще задумывался о том, что эта кукла, как ты выразился, вообще-то тоже человек? Человек, которого лишили права на жизнь еще до рождения. У нее есть такие же руки, ноги, сердце и головной мозг, который остался стерильным лишь потому, что ему годами не давали очнуться. Знаешь, иногда во сне я ловлю обрывки чужих воспоминаний. Теплая субстанция, в которой колышется тело. Страх и боль от уколов. Они ведь развиваются, и все чувствуют… Мы называем их репликами и на законодательном уровне лишили всех прав, но это не меняет главного. В гробу, мой дорогой Монгол, лежит не кукла. А человек. Который был создан, чтобы стать вместилищем чужой личности. Но в итоге его умертвили, чтобы красиво положить в гроб и похоронить вместо этой самой личности. Печальная история. Не находишь?

— Извини. У меня за последнее время человечность изрядно притупилась.

— Ничего.

— Это правда, что Ладыженский пытается раскачать твою лодку? Ну, в связи с особенностями твоей репликации?

Анна вздохнула.

— Не знаю. Пока он просто дышит мне в затылок. Видимо, скоро последует какое-то двусмысленное предложение, на которое мне придется согласиться. Если не найду какой-нибудь равнозначный компромат. В общем, ничего особенного, обычные корпоративные будни…

Я с трудом дождался завершения процедуры прощания и с облегчением вышел на улицу, жадно вдыхая свежий влажный воздух с привкусом ранней оттепели. Резко отшил двух блогеров, метнувшихся ко мне за интервью. Пошарив по карманам, отыскал сигареты и закурил.

Для меня это был хороший повод постоять у выхода и посмотреть, как будут разъезжаться мои подозреваемые.

Император в спешке покинул кладбище первым. За ним последовал Данилевский. Остановился на минуту. Удивленно заметил, что не ожидал увидеть меня курящим.

На что я хмуро ответил:

— Не запил еще — уже хорошо.

Тот понимающе кивнул, пожал мне руку на прощание и уехал.

А вот Ладыженский, похоже, никуда не спешил. Жена повела его в собор, где они провели минут двадцать. Так что мне пришлось позвонить Егору и повисеть на смартфоне, чтобы мое ожидание казалось более естественным.

Когда чета Ладыженских отправилась к своему автомобилю, мне показалось, что глава «Всевидящего Ока» очень раздражен, хоть и старается выглядеть спокойным. В то время как его супруга буквально излучала умиротворение.

Интересно, это церковь на него подействовала, как ладан на черта? Или какие-то новости расстроили?

Закончив разговор, я убрал смартфон в карман и уже собирался было отправиться к своей машине, когда ко мне подошел невысокий мужчина лет пятидесяти с неуловимо знакомым лицом, сединой на висках и слегка проступающим брюшком под пиджаком.

— Здравствуйте, Марат Александрович, — с какой-то непонятной робостью сказал он мне. — Позвольте выразить вам… свои соболезнования.

— Благодарю. Только я Алексеевич, — поправил я мужчину, пытаясь вспомнить, где я мог его видеть.

— Нет-нет. Именно Александрович. Марат Александрович Назаров, — почти торжественно произнес он с таким видом, будто прислушивался к звучанию этих слов. — Хотя могли быть Беловым. Как я. Позвольте представиться. Я — Анатолий Викторович Белов. Ваш брат.

Мои брови изумленно поползли вверх.

В самом деле.

Как я сразу этого не увидел? Ведь его внешность на самом деле — коктейль из черт моей матери и отчима!

Я с интересом окинул его внимательным взглядом. Так вот ты каким стал, маленький орущий комок из синей детской кроватки с гномами на балдахине.

— Господин Никитин уже давно сообщил мне, что вы вернулись. И где вас можно найти. Только я все никак не мог решиться на эту встречу. А тут вдруг это несчастье, и я подумал — жизнь слишком непредсказуема, чтобы откладывать важные вещи на завтра. И вот я здесь…

В моей голове пронеслось: это реакция на мою приманку? Или просто совпадение?

— Вот, значит, как, — проговорил я.

— Странное ощущение, верно? Вроде вы — мой старший брат, а выглядите моложе моего внука, — с дружелюбной и почему-то виноватой улыбкой сказал мне брат, которого я никогда толком не знал.

А еще я не знал, по доброй воле он подошел ко мне или эта робость и неуверенность на самом деле растут из принуждения, которому подвергся он сам или его семья. Тот же внук, о котором он почему-то вдруг вспомнил.

Ведь согласно материалам, собранным для меня Данилевским, Анатолий Белов — старший сотрудник какого-то там отдела «Белой Короны». И у Никитина миллион возможностей дергать его за ниточки.

Вот только я на такое не согласен. В конце концов, этот человек — сын моей матери.

— Рад возможности познакомиться с вами, — сказал я, сотворив на лице самое теплое выражение, на какое только был способен. — Жаль только, что момент на самом деле неподходящий. Давайте встретимся недели через три? Выпьем где-нибудь, поговорим.

— А сейчас?..

— Сейчас я занят и, признаться, совершенно не в настроении для сентиментальных семейных разговоров. Но я непременно свяжусь с вами позже. Всего доброго.

Я пожал руку растерявшегося Анатолия Викторовича и решительно направился к машине.

Нет уж, ваше императорское величество. Если вы все-таки решили на меня поохотиться, придется это сделать самым что ни на есть прямым и недвусмысленным способом. На моей территории и по моим правилам.

* * *

Никитин опаздывал.

Он был очень пунктуальным человеком, и в ситуациях, когда сам по каким-то причинам не мог соответствовать собственным критериям обязательного и пунктуального человека, испытывал глубокий внутренний дискомфорт. Однако внешне это никоим образом не проявлялось.

Император умел сохранять лицо в любых ситуациях.

По пути из дезинфектора в палату он даже немного сбавил шаг и вошел уверенно и величаво, как белый ангел в медицинских одеждах.

Или как смерть, про которую говорят, что она никогда не опаздывает, а напротив, всегда приходит раньше, чем ожидалось.

— Добрый день, Антон Львович, — в привычной расслабленной манере поздоровался он с патриархом. — Как вы себя сегодня чувствуете?

Вопрос прозвучал дружелюбно, но на смысловом уровне запросто мог быть интерпретирован как издевка. Потому что выглядел старик несколько хуже, чем девочка в гробу, над которой совсем недавно Никитин толкал прощальную речь: черные синяки под глазами, синюшный цвет кожи, бесчисленное множество проводов и датчиков на высохшем, почти мумифицированном теле.

Патриарх перевел на Императора холодный, немигающий взгляд своих полупрозрачных глаз. Звуки поршней в аппарате, поддерживающем работу легких, участились. Неравномерный, аритмичный писк контроллера сердцебиения тоже стал быстрее.

— К чему этот вопрос? — просипел голос Антона Львовича в динамике. — Вы ведь уже ознакомились с журналом наблюдений. И, полагаю, изучение было очень тщательным, раз вы задержались на добрую четверть часа.

— Нет, я задержался по иной причине, — с легкостью отозвался Никитин, присаживаясь на стул возле кушетки патриарха. — Небольшая накладка в виде слишком долгих выступлений спикеров на одном официальном мероприятии, которое я никак не мог пропустить. — Он взял в руки лежащий на медицинском столике планшет с танцующими диаграммами. — Но зато она дала вам возможность лишний раз обдумать ваше решение. Поскольку оно в некотором смысле… необратимо, — сказал он, пробегая глазами данные.

— К сожалению, смерть — тоже, — сказал Антон Львович. — Я все так же презираю вашу… — он запнулся, подбирая подходящее слово. — методику. Однако единственная альтернатива ей — умереть в течение ближайших недель. А я не могу себе сейчас этого позволить.

— О да, о вашем презрении я прекрасно осведомлен, — сказал Никитин, откладывая планшет. — Но это все высокие материи. Ваши этические дилеммы к сути процедуры никоим образом не относятся. А вот… некоторые договоренности я бы хотел подтвердить. Вы не доверяете электронным документам, а я — незадокументированным обещаниям.

— Вы о нашем совместном проекте и поставках продовольствия в Москву? — просипел Антон Львович.

— Совершенно верно, — отозвался Никитин, усаживаясь поудобней, нога на ногу. — У меня есть своя заинтересованность и в этом городе, и в его хозяине. А с моей стороны вы получите регулярные поставки всего необходимого и полную конфиденциальность.

Патриарх медленно, устало опустил веки, сухие и тонкие, как листья гербария.

— Справа от кушетки. Внизу, в сейфе. Код три ноля, четыре, триста двадцать шесть. Все с моей заверенной печатью и физической подписью Николая. Этого достаточно?

Никитин достал из сейфа бумаги. Кивнул.

— Да, более чем. Благодарю. Тогда давайте приступим? Процедура у нас с вами будет сложная, состоящая из двух этапов. Поскольку одной… дозы, боюсь, тут будет недостаточно. Но я буду присутствовать от самого начала и до успешного завершения.

По мертвому лицу Свиридова вдруг прошла живая судорога.

— Они… будут кричать? Прямо здесь?..

— Ну что вы, — фыркнул Никитин. — Мы же не в дремучем средневековье. Нет, все носители находятся под наркозом. Отнеситесь к этому как… к хирургической операции. Пересадке. Только и всего.

Он коснулся пальцем инфономика и громко сказал:

— Начинаем.

Через пару минут двери в палату открылись, и двое мужчин в медицинских халатах и масках закатили внутрь две каталки с телами, накрытыми белыми простынями.

Одну из каталок завезли в изголовье патриарха — чтобы не тревожить лишний раз его воображение. Когда простынь откинули, под ней оказалась безмятежно дремлющая, распухшая до нечеловеческих форм женщина. Медик смочил руки в дезинфицирующем растворе и ловким движением вырвал из глазницы большое темно-красное око Минервы. У Антона Львовича широко распахнулись глаза, но второй медик, не обращая на это никакого внимания, с помощью медицинского шпателя разомкнул стиснутые челюсти и, выхватив из окровавленных рук своего напарника око, положил его в рот патриарха.

Из динамика вырвался хриплый вопль. Никитин поспешно нажал на кнопку отключения звука и отвернулся. Первые мгновения слияния — не самая приятная картина.

Но через несколько секунд звук вернулся. Сиплый, хриплый, похожий на скрежет старого, заржавевшего механизма, но теперь он исходил не из динамика. А из перекошенного рта самого Антона Львовича.