В огромной лаборатории было сумеречно — в последнее время глаза патриарха скверно воспринимали яркий свет. Приборы на стенах подмигивали датчиками и светились экранами, вдоль которых суетились медики в белой униформе. Патриарх полулежал на кушетке, опутанный сетью трубок и проводов — полностью обнаженный под тонкой, гладкой хирургической простыней и покрытый густым слоем регенерирующего состава. За спиной у него стоял новый фаворит, Федор Свиридов — крепкий, плечистый мужчина лет тридцати со светлыми вьющимися волосами и маленькой интеллигентной бородкой.

И слезящимися, воспаленными глазами наблюдал за тем, как Николай, пристегнутый к тяжелому допросному креслу, жадно хватает воздух всей грудью.

Тот ревел и стонал, извиваясь в кресле, как на электрическом стуле, и четыре человека из числа семейных бодигардов первого уровня с усилием удерживали его могучее тело вместе с шатающимся, грохочущим стулом.

Лаборанты прятали смущенные взгляды и старательно делали вид, что ничего не происходит и они заняты исключительно контролем медустройств.

Телохранители тоже выглядели какими-то растерянными.

Федор то бледнел, то краснел, переминаясь с ноги на ногу. И

старался не смотреть на происходящее прямо перед собой.

И только Антона Львовича совершенно ничего не смущало. В связи с особенностями своего физического состояния он настолько привык к фоновому присутствию обслуживающего персонала, что вовсе перестал его замечать. Все эти лаборанты, доктора, и охранники, постоянно вьющиеся вокруг его персоны, уже давно воспринимались патриархом скорее как элементы обстановки.

Так что для Антона Львовича прямо сейчас в его палате была только его семья.

Он не видел Федора, но чувствовал спиной, как тот корчится от ужаса и вздрагивает всякий раз, когда из груди Николая с новой силой вырывался особенно громкий крик.

Слабое семя. Такой не сможет удержать семью крепкой рукой. Впрочем, Антон Львович всерьез и не планировал передавать Федору какие-то реальные полномочия. Единственная роль, которую ему предстояло сыграть, была сугубо воспитательной. Между тем расширенные зрачки Николая бешено дергались, белки сверкали, тело, судорожно пыталось вырваться из скрипучих кожаных оков.

Крестоносец скрипел зубами от боли, но всеми силами старался не потерять сознание, чтобы вместе с ним не утратить связь с реальностью.

— Ты… Ты меня! Предал!!! — вырвался вопль из его груди, низкий и громкий.

— Ты — моя плоть и кровь, — последовал ответ Патриарха. — Часть меня. Часть семьи. И распоряжаться тобой, как и определить твое место и роль внутри рода — мое законное право, а не предательство.

— Я — не часть тебя… Я сам!!! — взревел Николай.

— Как ты смеешь в таком тоне говорить с патриархом! — донесся из-за спины Антона Львовича возглас Федора, который на фоне рычания Николая показался тонким и каким-то детским.

Губы Антона Львовича еле заметно дрогнули.

Вот поэтому его выбор и пал на Николая. Сильное, дерзкое семя. Только молодость еще слишком бурлит в его жилах, но крепкие корни скоро возьмут свое.

— Наступит время, и ты сам станешь распоряжаться телом семьи, как своим собственным, — прозвучал голос Антона Львовича из динамиков. — Иначе не бывает. Если ноги не слушаются головы, и руки творят, что им угодно, это тело никуда не сможет прийти, и ничего не сможет сделать. Твое право решить, чем ты станешь: сердцем семьи, ее мозгом — или больным, отравленным органом, который нужно удалить, чтобы все остальное осталось здоровым.

— Ты осквернил меня! — взревел Николай. — Храм тела… Храм тела Господень!.. Ты осквернил!

— Довольно бреда, ты не среди недоумков в пустоши! — на повышенной громкости вырвался голос патриарха из встроенных динамиков.

И в этот момент тело Николая замерло, крики стихли. Глаза расширились, потемнели, радужки заискрились неестественно-лазурным светом.

— Я… вижу… — прошептал он. — Вижу… Божью истину… — глаза его распахнулись еще шире.

— Николай? — окликнул его Антон Львович, и в этот раз в электронном синтезаторе голоса послышались тревожные нотки. — Николай!

В груди патриарха шевельнулась уже знакомая боль — предвестник очередного приступа.

Крестоносец тем временем медленно перевел невидящий взгляд на отца.

— Больше нет, — тихо проговорил он. — Как пешка, дошедшая до края доски, становится ферзем… Так рыцарь мечей, прошедший врата прозрения… стал пророком. Я вижу, отец. Вижу твой грех! — прошипел он, судорожно сжимая руками подлокотники своего кресла. — Кровь на губах. Кровавые руки… Как можно… Как можно хлеб раздавать такими руками?..

— Уколите уже ему сыворотку, мой сын бредит! — прикрикнул Антон Львович, чувствуя, как боль в груди нарастает. Пара лаборантов поспешили исполнять его поручение. В отблесках мониторов блеснула иголка шприца, и через минуту Николай Свиридов отключился, обмякнув на стуле.

— Отец, — дрогнувшим голосом проговорил Федор. — Он… он что, снова сошел с ума? Из-за этого интерфейса?

Антон Львович проигнорировал его вопрос. Вместо ответа он перевел взгляд на охрану:

— И выведите этого, — медленно, с трудом проговорил патриарх. — Он здесь больше не нужен. Сейчас же.

Когда охрана покинула лабораторию, из динамиков Антона Львовича донесся хрип.

— Начинается приступ! — встревоженно крикнула одна из лаборанток, прильнув к мониторам приборов жизнеобеспечения. — Вызовите профессора Агеева!..

Голоса медперсонала тонули в нарастающем звоне внутри черепной коробки, по венам разливалась яростная, обжигающая боль, терпеть которую больше не было сил.

И вдруг — облегчение.

Антон Львович открыл глаза… И понял, что видит лабораторию откуда-то сверху.

Немощное тело, лежащее на кушетке. Мечущийся вокруг персонал в белой униформе. Дверь открылась, и в лабораторию вбежал профессор Агеев. Взглянул на показатели, что-то выкрикнул остальным…

Неужели… конец?..

Эта страшная мысль всколыхнула все оставшиеся силы внутри патриарха.

Нет, он не может сейчас умереть. Он должен жить! Жить любой ценой, чтобы увидеть то, что должно наступить!..

Боль вновь охватила патриарха, и он потерял сознание.

* * *

Локи не солгал.

Готовил он быстро и уверенно. Стейки в его руках шипели и парили, источая густой, будоражащий аромат хорошей говядины.

Ловко разложив мясо по тарелкам, он щедро посыпал его смесью крупной соли с перцем — и это оказалось божественно вкусно!

Особенно в сочетании с водкой, которую захватил с собой Локи. После быстрого ужина Лекса закурила, устроившись на подоконнике у приоткрытого окна, а я вернулся к главному вопросу.

— Так зачем ты здесь?

Локи улыбнулся.

— Ничего такого. Просто хотел попросить помочь мне с жилищным вопросом. Хочу официально осесть в Москве. Вот только, думаю, мое альтер-эго сильно возражать будет.

— Альтер-эго? — переспросила Лекса.

— Он — Тень Шута, — пояснил я ей. — Ну так, а я-то здесь при чем? Это тебе Данилевского убедить надо.

Локи тихо рассмеялся.

— Если я пойду убеждать Данилевского, боюсь, это закончится тем, что ты потеряешь друга, а я — такую приятную, заманчивую перспективу официально обосноваться в самом любопытном бункере страны. Он же бросится в бой, как только увидит меня.

Я усмехнулся.

— Ну, это не исключено. Хотя… В последнее время Ян стал гораздо сдержанней и решается на компромиссы гораздо чаще, чем раньше.

— Я предлагаю не просто какой-то компромисс, Монгол, — отозвался Локи. — Я предлагаю… мясо, — широко улыбнулся он. — Главная проблема нового князя Московского очевидна. И уже давно находится в процессе биологического разложения…

Лекса подавилась дымом.

— Ты охренел, или мозги свои вместо зажарил? Вот так легко предлагаешь порешить патриарха Биосада⁈

Локи медленно перевел взгляд на Лексу. Оскалил зубы в недоброй широкой улыбке.

— Малышка не в теме, да? Позволь я ей объясню…

— Не позволяю, — резко отозвался я.

Локи улыбнулся шире — на этот раз мягче, почти примирительно. Откинулся на стуле, закинул ногу на ногу.

— Ну и жадный же ты, Монгол. Даже поговорить не даешь.

— Она не знает тех понятий, какими ты разговариваешь, — ответил я.

Локи рассмеялся.

— Ой ли?.. Ну да ладно. Телочка твоя, паси как знаешь…

Лекса фыркнула, дернула рукой — и пустая чашка с открытой полки шкафчика метнулась прямиком обидчику в затылок.

Но Локи не был бы собой, если бы не пригнулся. Чашка пронеслась у него над головой и со звоном впечаталась в стену, рассыпаясь по столу крупными осколками.

— Еще одна парнокопытная метафора в мой адрес, и в твой затылок прилетит что-нибудь покрупнее, — угрожающим тоном предупредила Лекса.

Локи хмыкнул, обернулся.

— Очень страшно, — с широкой улыбкой проговорил он.

— Прекратите уже! Как дети, — рассердился я. И, уставившись пристальным взглядом на Локи, переспросил: — То есть ты скромно просишь жилплощадь и разрешения остаться в Москве, а взамен готов нашинковать патриарха Биосада в еще одну рождественскую елочку? Серьезно? А ты пару неизвестных в этом уравнении озвучить не забыл?

Лекса умолкла, изумленно глядя на меня. Похоже, она даже представить себе не могла, что я способен обсуждать подобные темы.

Локи перестал улыбаться.

— Ты всегда был умным, Монгол. Но как же это иногда раздражает…

— Тебе нужно убежище.

Локи глубоко вздохнул.

— Говорю же — бесишь…

Я поднялся. Подошёл к окну. Стащил у Лексы из пачки маленькую розовую сигаретку. За стеклом стояла московская ночь, подсвеченная огнями и сиянием гигантского разлома.

Но город продолжал жить.

— Рассказывай, — потребовал я, присаживаясь рядом с Лексой и прикуривая.

Локи плеснул себе в рюмку еще водки. Выпил.

— Кто-то очень хочет посадить Джокера на цепь, — проговорил он с блуждающей, невеселой улыбкой. — А я не люблю цепи, — пробормотал он себе под нос. — И клетки не люблю… С Локи нельзя так обращаться. Ему нужна свобода…

Я нахмурился.

— Ты же не бога, ни черта не боишься. Кого угодно зарежешь и сожрешь. Так что же в этот раз не так?

Он покрутил пустую стопку в пальцах.

— Как бы это тебе сказать, Монгол, чтобы ты понял…

— Лучше сразу имя назови.

Локи тихо рассмеялся.

— Если бы у него было имя, то была бы и вполне определенная голова, которую можно отрезать, — он взглянул на свою правую руку, которая тут же пониже локтя превратилась в клинок. — Вот только я не знаю, кто это. Но всегда чувствую, если кто-то охотится за моей шкурой, — Он поднял на меня глаза, и в них не было привычного ерничества. — Тебе знакомо ощущение, когда кто-то следит за тобой исподтишка? Вот у меня оно было круглосуточно. И только здесь, в Москве, вдруг пропало. Надолго ли? Я не знаю.

Он резко поднялся, наклонился ко мне, понизил голос до шёпота:

— Я не знаю, как это убивать, Монгол. И как его выследить. Но иногда, когда я иду по улице, возникает такое ощущение, будто каждый третий прохожий смотрит мне в спину!..

Повисла тишина. Лекса медленно выпустила дым в приоткрытое окно, не сводя глаз с Локи.

— Может, это у тебя просто угрызения совести? — проговорила она. — Говорят, у некоторых маньяков такое бывает.

Локи вздрогнул от звука ее голоса, будто не ожидал его. А потом вскинул голову вверх и расхохотался — весело, заливисто, до выступивших на ресницах слез.

— Спасибо, рассмешила, — сказал он, наконец.

Я зыркнул на Лексу. Потом подошел к своим вещам и пошарил по карманам.

Нашел ключи от старой комнаты в общежитии.

— Держи, — бросил я связку Локи.

Локи поймал ключи одной рукой, даже не глядя — пальцы сами сомкнулись вокруг холодного металла. Он покрутил связку, прочитал выцарапанный на брелке адрес.

— Жилье официально числится за мной. Давай ты пока там заляжешь и ничего не будешь делать. С патриархом — тем более. Пока что ты просто гость.

— Скучно, — нахмурился Локи.

— Потерпишь, — осадил я его. — Все остальное я должен хорошо обдумать.

Он кивнул.

— Хорошо, думай. Только не слишком долго. Я плохо умею ждать.

Он подхватил свой плащ, махнул нам рукой — и исчез. Только дверь с тихим щелчком хлопнула в коридоре.

Мы с Лексой остались вдвоём.

Некоторое время она молча смотрела на дверь, потом перевела взгляд на меня.

— И давно ты дружишь с психопатами, страдающими манией преследования?

— Локи не психопат, — ответил я, собирая со стола грязные тарелки. — Он просто псих, живущий по своим собственным правилам… Знаешь, что? Иди пока в душ. Я пока здесь сам приберу.

Лекса поцеловала меня в щеку и, шутливо прихватив меня за задницу, исчезла в ванной.

А я наконец-то остался один.

Стоял перед раковиной. Смотрел, как тонкая струйка воды течет на тарелки. И думал.

Кто-то или что-то преследует Локи. Правда или ложь?

Анна убила сына и внука. Правда или ложь?

Ладыженский угрожает Анне. У него якобы есть сведения об ущербности ее репликации. Правда или ложь?..

Я глубоко вздохнул.

Как он мог узнать о таких вещах?

Разве что сам заказал. Или же получил эти сведения напрямую от того, кто это сделал. Например, сына Анны.

И вообще.

До сих пор я считал, что самые влиятельные корпорации — это «Белая Корона», «Всевидящее Око» и «Биосад».

Но я был не совсем прав.

Для того, чтобы одной из этих корпорации уничтожить другую, нужно развязать экономическую или физическую войну. Это трудно, хлопотно, финансово затратно.

Но есть одна корпорация, которая обладает просто сверхъестественной властью. Она может вырвать сердце любой компании, потому что имеет доступ к самым высокопоставленным персонам в тот момент, когда они наиболее уязвимы. Ее название всегда было на поверхности. Она, как тень, присутствует повсюду, но про нее редко говорят вслух.

Из-за этого я до сих пор даже не задумывался о ней всерьез.

Хотя должен был.

«Нейротик».

Компания, которая выращивает новые тела и осуществляет перенос сознания из старого немощного тела в молодое и сильное. Одна ошибка — и вместо умного властного человека получится идиот. Или маньяк. Или ущербная реплика, которую можно официально лишить статуса и отправить на дожитие.

И никакой тебе войны, все тихо, мирно, в рамках закона.

Насколько я знал, в России услугами «Нейротика» пользовалась вся верхушка.

Во времена моей работы в качестве телохранителя Анны мне довелось столкнуться с неким Артемом Вершининым. Он имел непосредственное отношение к основателю «Нейротика» Алексею Вершинину — был ему то ли сыном, то ли братом, этого я уже не мог вспомнить. Анна еще сказала, что помещение Артема в спецучреждение было на самом деле связано с последующим слиянием «Нейротика» с «Белой Короной».

Другими словами, вся эта тихая власть свергать королей и королев была в руках у Никитина.

Но при этом сам Император не пользовался разработками «Нейротика». Он предпочитал другой способ поддержания своего тела.

И Ладыженский, его партнер, вероятно тоже пользовался оком Минервы, а не репликацией.

Глава Биосада держится исключительно на фармакологических и технических достижениях медицины, и, хотя его жизнь уже давно превратилась в затяжное умирание, тем не менее от репликации воздерживается.

Что же получается?

Сначала Артем Вершинин пытался убить Анну.

Теперь Ладыженский пришел со сведениями об ущербности проведенной репликации и предлагает порвать ее в клочья. И к кому он пришел с таким предложением? К Никитину, хозяину «Нейротика»!

Что за чушь?

Если ты — хозяин сети ресторанов, вполне естественно есть в своих собственных заведениях. Потому что ты знаешь, кто и из чего там готовит.

А если ты — хозяин «Нейротика», разве не логично пользоваться его возможностями? Просто потому, что ты точно знаешь, что и как там происходит?..

Или же…

На самом деле там происходит что-то такое, что Никитин готов даже выращивать в людях око Минервы, лишь бы обойтись без репликации? И почему Ладыженский знает о неких конкретных операциях репликации больше, чем сам Никитин?

Все это звучало, как бред.

Если только…

Если только на самом деле в «Нейротике» заправляет вовсе не Никитин. И все, кто об этом знает, сторонится репликаций и готовы даже стать живой мумией, но не отдавать себя на процедуры в это учреждение.

Забыв вымыть тарелки, я, как лунатик, закрутил воду, сел за стол.

Меня терзало ощущение, что я близок к пониманию какой-то важной тайны, которую мы с Данилевским не учли.

Кому на самом деле выгодно уничтожить Селиверстову? Что это было за странное нападение иллюзиониста в гостинице, и почему Анна вдруг сказала, что убийцу заказала Лекса? Что скрывается за всеми этими странностями?

А теперь вдруг еще и Локи объявился.

За ним действительно охотятся? Или он сам сейчас — хитрый охотник? Ищет добычу в Москве? Хочет повесить на Данилевского заказ на убийство Антона Львовича?

Чему верить? И главное — кому?

Анна сказала мне: «Среди нас хороших нет».

Размышляя над всем этим, я совершенно потерял счет времени. И понял, что уже добрые полтора часа сижу, как пень, уставившись в стену.

Лекса уже давно спала в постели, не дождавшись меня. Часы на стене гостиной громко, пружинисто тикали, отсчитывая секунды. Я развернул интерфейс и, поколебавшись, написал Анне, что я в Москве. И хотел бы встретиться.

Я только вышел из душа, когда она вдруг ответила.

«Прилетай в Петербург. Адрес резиденции ты знаешь».

Ответить я не успел.

Первая волна пришла не с неба, а из-под земли. Просто пол дрогнул, и через секунду стекла вылетели с таким звуком, будто кто-то ударил по дому гигантской ладонью. Меня швырнуло в сторону, уши заложило.

Осколки, пыль, холодный ветер из разбитого окна.

Лекса вылетела из спальни — голая, взлохмаченная, с «волковым» в руке.

— Что происходит⁈ — выкрикнула она.

Я подскочил к окну, прижимаясь спиной к стене.

Осторожно выглянул наружу.

Примерно в полукилометре от нас горел жилой квартал. Столбы черного дыма, подсвеченные оранжевыми всполохами, взметнулись в небо. И одновременно с ними над городом раздался громкий вой сирены экстренной системы оповещения.

— Твою мать, что опять-то не так?.. — почти простонала Лекса.

Сквозь рев сирены я услышал грохот нашей ПВО.

— Внешняя атака. Вот только кто нас атакует на этот раз, хер его знает, — проговорил я, впихивая ноги в ботинки. — Оденься уже нормально, или без трусов на мороз побежишь?

— А можно я сначала хоть раз со своим парнем потрахаюсь, а потом уже и трусы надену и на войну побегу? — со злом выкрикнула Лекса — не мне, а кому-то там, далеко за окном. — Бездушные сволочи… — последнее она пробормотала уже себе под нос, убегая обратно в спальню за одеждой.

В небе разорвался снаряд, осветив на мгновение двор и мост через реку. И еще один. Я натягивал куртку, а внизу уже вовсю суетилась роботизированная полиция, мигая цветными маячками.

Интерфейс мигнул новым личным сообщением — от Тени Дьявола. И только я хотел его открыть, как прилетело еще одно. От Императора.