Из всей нашей группы больше всего досталось Локи.

Амару поймал пулю в плечо и еще чем-то порезал бедро, но поверхностно и совсем не страшно.

Крестоносец к моменту осмотра был уже целым — быстрая регенерация заживила все, оставив лишь следы крови на теле и одежде.

Меня изрядно помяло, но восстанавливался я тоже буквально на глазах.

А вот на улыбающегося Локи смотреть было страшно. Когда мы вытряхнули его из защитного костюма, оказалось, что на его теле с десяток порезов, довольно глубокая колотая рана под лопаткой и руки ободраны в кровь по локоть.

После комплекса уколов мы уложили его на живот прямо на стол, и я, вооружившись иголкой и хирургической нитью, принялся штопать ему шкуру.

Локи щерился. Громко и пошло шутил. А потом, наконец, анестезия начала работать на полную мощность, и он затих, уронив выбеленные «медичкой» руки над головой и наблюдая за Крестоносцем, который на другом конце кухни о чем-то негромко говорил с Амару, обрабатывая его порезы.

— Монгол… — проговорил вдруг вполголоса Локи. — А ведь нам труба.

— Ты о чем? — спросил я, заклеив очередной зашитый порез и приступая к ране под лопаткой.

— Об этих клопах-переростках в броне. Если подумать… Они же — новое слово в науке и технике. Представь себе такой отряд, только не с одним поющим выродком, а несколькими. И вот один всех ускорил, другой — дал мгновенную регенерацию, третий — еще какой-нибудь хренью их наделил… И что ты делать будешь с такой армией?

— Да, эта модель щитовников, мягко говоря, неприятная, — кивнул я, пытаясь трясущимися руками вдеть нитку в иглу.

— Щитовников? — повернулся ко мне всем телом Локи. — Бро, ты про них нихрена не понял. Это вообще другие твари. Только внешне похожи немного. Глянь, как меня раздырявили. Как драную сучку. А знаешь почему?

— Они оказались быстрее?

— Не-а, вообще не в том дело. Просто они вместе. Не как слаженная команда. А как единый организм! Тебе не видать было, бро, ты их дистанционно окучивал. А я в ближнем бою все на собственной шкуре оценил. Я одного пробиваю — а они буквально все одновременно вздрагивают. Потому, похоже, и способностями делиться умеют. Это какой-то сраный рой, понимаешь? Недаром их твой Штальман при переходе не распознал. Это вообще не люди, бро. И никогда ими не были. Я там вскрыл одного поудачней — так вот, сердце у него было промеж лопаток со стороны спины расположено. Здоровое такое, как два твоих кулака. Дыра у меня под лопаткой — это вообще-то в сердце метили.

Я слушал его, удивленно приподняв брови.

В самом деле, в той мешанине я толком не успевал рассмотреть, как именно проходит бой у Локи. Мне главное было — отшвырнуть щитовников от Амару с Крестоносцем.

— Думаешь, они — не из нашего мира? — понял я, куда клонит Локи. — Хопкинс их из какого-то рифта притащил?

— Откуда бы свинья ни пришла, срать она теперь у нас будет. Говорю тебе: они не координируются, Монгол. Они знают. Одновременно. Как если бы у них был один мозг на всю стаю. Или как если бы это был вообще один организм, просто разбросанный по разным телам. Если такие юрки у нас по пустошам разведутся, всем дикарям и вольникам — жопа.

— Ложись нормально, тебе еще две дыры зашить надо, — буркнул я, и Локи послушно растянулся на столе.

— Разрезать их надо, — сказал он. — Посмотреть, как устроены. Мы в них бьем, ориентируясь на физиологию человека. А может, с ними по-другому нужно?

— Ну, по крайней мере, пасть и глаза у них вполне себе уязвимые… Но если хочешь — препарируй кого-нибудь, посмотри, как устроены. Только не руками режь!

Локи фыркнул.

— Да я ими сейчас вообще мало что сделать способен. Так что патологоанатому ассистент нужен.

— Ладно, — нехотя согласился я.

Щитовников мы вскрывали в одном из коридоров, под лампами. И хотя я совершенно спокойно мог раскроить череп юрке или вспороть брюхо какому-нибудь другому монстру, копаться внутри трупов, перебирая кишки, печень и почки, было противно. Все-таки я очень сильно не Локи, у которого буквально руки чесались указать мне то на одну деталь, то на другую. Даже не знаю, чего в нем в этот момент было больше — научного любопытства доктора или страсти маньяка. Если бы не раны, он бы точно все это сделал с удовольствием и гораздо лучше меня.

Но чем пристальней я рассматривал глубокий внутренний мир этих существ, тем больше понимал: скорее всего, они и правда не из нашего мира. Мозг у этих щитовников оказался размером всего с яйцо, а в брюшной полости нашлось немало органов и желез, назначение которых не мог угадать даже Локи.

Кроме удовлетворения научного интереса мы еще получили кое-какую важную практическую информацию. У этих щитовников все-таки имелись уязвимости: нарост на спине, внешне очень похожий на все остальные, но при этом неплотный и вполне разрезаемый обычным ножом, и нежный отросток сзади на шее, похожий на хвост. Локи сказал: там должно быть полно нервных окончаний.

После всех приключений этого бесконечного дня и анатомического театра в нагрузку я проспал как убитый до самого утра.

На следующий день, наконец-то полностью оклемавшись после боя, я сходил в пустошь посмотреть на спрятанное там устройство, о котором рассказывал Штальман. И оно действительно оказалось очень похожим на то, что я видел во втором невозвратном. Вот только выглядело оно куда более новым и работало явно не в энергосберегающем режиме, а как следует: все коридоры освещались, на панелях творилась какая-то жизнь, в стенах гудели системы охлаждения.

И это устройство в итоге то ли прикрепило Аэтер к нашему миру, то ли включило станцию в комплекс рифтов, которые теперь можно было соединять в коридоры. И это был не какой-то древний артефакт, а скопированная или целиком перенесенная откуда-то из другого места машина!

А значит, все это было сделано уже после того, как открылись первые рифты. Раньше просто ее взять было бы неоткуда.

Кто занимался этим и с какой целью?

Хопкинс? Но тогда бы он, наверное, охранял это подземелье.

Но он, похоже, даже не знал о ее существовании.

Получается, за историей с Аэтер стоит еще какая-то фигура, и эта фигура знает об устройстве изменившегося мира гораздо больше, чем самые продвинутые официальные ученые.

И, честно говоря, это открытие показалось мне куда более пугающим, чем агрессия Тени Дьявола. Но вслух я этого озвучивать не стал. Без того проблем хватало.

Потом мы все вместе долго обсуждали план действий.

Мы пытались понять, почему система Аэтер видит целый ряд аналогичных устройств, но не имеет никакой связи со вторым невозвратным рифтом. Может быть, все подобные машины соединяют рифты в какие-то отдельные блоки?

В конце концов, Штальман высказал предположение, что, возможно, он смог бы в этом разобраться, если бы мог подгрузиться в систему машины во втором невозвратном. И эта мысль показалась мне здравой. Потому что если даже он со своим уровнем понимания всех этих связей не сумеет в конечном счете понять, что делать, то никто из всей нашей компании — тем более.

Генрих сказал, что может создать копию своей личности, но когда озвучил минимальные параметры необходимого носителя, я схватился за голову.

Допустим, мы можем легко связаться с Данилевским, отправив гонца через Новомосковский рифт.

Но как перенести файл? На каком носителе?..

Тут в разговор вступил Локи. Сказал, что я беспамятный. Разобрал свои длинные волосы на затылке и показал порты.

И только тогда я вспомнил, как он однажды в разговоре обронил, что так хорошо говорит по-русски не потому, что родом из России, а потому, что в свое время установил соответствующий улучшайзинг.

— Ты ему настолько доверяешь? — с некоторой тревогой в голосе спросил Штальман.

— Нам всем приходится это делать, — вздохнул я.

Потому что других вариантов все равно не было. Ни у меня, ни у Амару, ни у ортодоксального Крестоносца никаких встроенных девайсов, кроме интерфейса, не было и в помине.

В итоге Штальмана мы загружали в Локи. Очистили все носители, даже полиглот пришлось удалить.

Так что прощались мы по-английски.

Мы с Крестоносцем и Амару оставались в Аэтер, чтобы держать оборону. А Локи понес сообщение и «маленького Штальмана» в своей голове. «Хорошо хоть, что не во рту», — язвил он.

И когда Локи уходил, мое предчувствие в очередной раз ожило.

Я не знал, что оно предвещало. То ли мы находились на пороге чего-то очень важного, то ли нам следовало готовиться к очередному побоищу…

Или, может быть, просто нашему «скоро увидимся» не дано осуществиться?

В том, что Локи дойдет до Данилевского с посланием и Штальманом в голове, я почему-то не сомневался. Но что он будет делать дальше? Ждать нас? Это вряд ли. Я вообще удивился, когда он откликнулся на мое сообщение и пришел, согласившись поучаствовать в нашей авантюре.

Скорее всего, он снова исчезнет в своем мире жертв и охотников. И кем мы будем дальше, соратниками или врагами, сказать было сложно.

После ухода Локи на станции стало тихо.

Крестоносец грезил наяву, прикрыв веками сияющие глаза. К слову, дополнительные очки я решил передать именно ему. Амару в усилении не нуждался: как он говорил мне раньше, Смерть и так прокачивается, когда убивает. Ему нужна была новая мутация, позволяющая ускоряться, но Штальман не мог этого дать.

Этим двоим было не особенно интересно, как устроена станция, из чего она состоит, какие у нее возможности. Да и в обществе себе подобных ни один, ни другой особо не нуждался. И поскольку они пребывали по большей части в своих собственных мирах, на ближайшие три дня моим основным собеседником стал Штальман.

Сначала мы обсуждали станцию и эксперимент, который здесь провели в свое время. Генрих считал, что в момент искривления и сжатия пространства мы попали в некое информационное пространство, и рифты — это некие «контакты подключения». Версия была любопытная, и хотя я совершенно не разделял эту точку зрения, слушал охотно.

Потом Штальман попытался поговорить о Лексе. Вернее, о наших с ней отношениях. Но это он зря, поскольку обсуждать с ним свою личную жизнь я не собирался.

Потом он пытался объяснить мне принципы работы системы. В частности, меня занимал вопрос, каким образом он получает некие очки развития или баллы, способные прокачивать мутации. Здесь Штальман опять соскочил в свою любимую тему информационного пространства. Сказал, что с его точки зрения каждый из измененных в некотором смысле является порталом в тот мир, где получил свою мутацию. Чем больше баллов, тем шире этот портал. При активации той или иной возможности осуществляется активация некой новой физики со взломанным кодом, и тогда становится возможным даже то, что в рамках нашего современного понимания мира совершенно невозможно.

— Так значит, по-вашему, законы физики — это просто какой-то код? — удивился я.

— Вспомни Библию. Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было вначале у Бога. И без него ничто не начало быть, что начало быть, — процитировал Штальман Евангелие. — Как ты думаешь, что это могло быть за Слово такое? Которым владел только Бог и которым он все создал.

Я задумчиво почесал затылок.

— Ну… Насколько я помню, обычно принято считать, что здесь речь идет о Логосе, Боге-Сыне, — неуверенно ответил я. — Хотя я не особо силен в теологии.

— А что, если Бог-Сын — это просто человек, которого Творец сделал носителем некоего Слова, и Слово это сотворило богочеловека? Того, чьи способности выходили далеко за рамки понимания людей об этом мире. Может быть, подобными «Словами» и была сотворена Вселенная?

От его слов мне стало…

Странно.

Сидя на Аэтер, проходчик и электронная личность рассуждают о Боге. Это само по себе — сюр чистой воды.

Но еще удивительней было то, что, хотя идея Штальмана звучала как безумие, в ней что-то было. Что-то такое, что отзывалось во мне.

Я хмыкнул.

— По-вашему, кто-то запрограммировал вселенную?

— А почему нет? Это дает хоть какое-то объяснение началу начал. Что, если большой бум — это на самом деле просто большая перезагрузка? И все начинается сначала. Растет, развивается до определенных пределов, пока не приходит время опять все обнулить. Потому что накопилось слишком много багов. Потому что все начинает работать не так, как задумывалось, и не хватает мощностей. Щелчок! И все исчезает. Начинается новый цикл. И снова все начинается с того самого Слова, которое создает очередную вселенную.

Я потер заросшую щеку.

— У меня не стыкуется. То есть в качестве умозрительной философской идеи я, пожалуй, мог бы это принять. Но мы живем в мире материи.

— В самом деле? А твои способности, например. Они каким образом существуют в этом твоем мире? Из пустоты появляются вдруг клинки, огонь или лед. Откуда берется эта материя?

Я пожал плечами.

— Меня как проходчика учили быть открытым всему, что происходит. Не на все вопросы можно найти ответ — это важная установка, которую вдалбливают нам в головы с первого курса обучения. Иначе в рифтах можно сойти с ума. Так что я воспринимаю проявление способностей как данность и стараюсь не задумываться о настолько высоких материях.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Так люди живут, стараясь не думать о том, что рано или поздно умрут. Или о смысле жизни. Но не пытайся показаться проще, чем ты есть. Если бы ты не задумывался о «высоких материях», как ты выразился, ты бы не спрашивал о распределении очков. Так вот, смерть измененного или мутанта высвобождает некий… трафик. И чем сильнее этот измененный, тем больше высвобождается единиц. И я могу перекинуть его любому другому измененному.

— Это типа какая-то энергия?

— Нет, это касается только единиц способностей. Грубо говоря, я не могу это никак конвертировать в энергию для станции или еще во что-то. Ну или я просто пока еще не до конца разобрался, как это работает. Что тоже возможно. Такие интересные дела.

Я вспомнил, как Хопкинс привел нас в пустошь. И сколько еще экспедиций осталось в тех песках…

Интересно, Аэтер все освободившиеся очки сливала ему одному?..

— Как видишь, пока все неплохо укладывается в мою теорию, — добавил Штальман. — Вот даже возьми человека. Личность. Когда-то люди верили, что существует душа — некая особая субстанция, вместилище личности. Но оказалось, что личность — это всего лишь совокупность информации на носителе. Пока мы слишком ортодоксальны в своих привычках и предпочитаем носитель биологический. Но суть от этого не меняется.

— Я — ископаемый, мне до сих пор эта ваша «суть» и «биологический носитель» поперек горла. И в данный момент я бы точно не согласился на репликацию.

— Почему?

— Потому что мне кажется, что это буду уже не я. И какая мне тогда разница, будет жить этот другой Монгол, или нет?

— Ты так рассуждаешь, потому что не имеешь соответствующего опыта. Когда ты начинаешь ощущать сразу два тела, как две свои руки. Только одна — старая и больная, а другая — здоровая.

— Но это не про вас.

— Да, — вздохнул Штальман.

— И как, по-вашему? Комплект информации, который сейчас существует в электронном виде, — это все та же личность? Или все-таки какая-то другая?

Генрих невесело рассмеялся.

— Ну… Пожалуй, судить о том, насколько я Штальман, мог бы только оригинальный Штальман. Но он мертв, а я — нет.

— Вообще-то теоретически вы могли бы и ожить, если бы захотели. Просто запихнуть вашу личность в новый биологический носитель — и готово.

— Да, такая возможность действительно есть… Но дело в том, что она меня… Не очень-то прельщает. По крайней мере, пока. Существовать в сети — это невероятно увлекательное предприятие. Совершенно другие возможности. Совершенно иная форма личного опыта. Это невозможно объяснить.

— Но это как раз в целом я могу понять.

— А чего не можешь?

Я тихо рассмеялся, растирая лоб, который за время нашей увлекательной беседы устал хмуриться от сосредоточенности.

— Если честно — то всего остального. Ну то есть умозрительно я, конечно, способен видеть в ваших словах определенную логику и даже рассуждать в рамках заявленной теории. Но я никак не пойму — вы рассуждаете так же умозрительно, как и я, или действительно верите в то, о чем говорите? И как вообще вся эта ваша вселенная выглядит в физическом смысле? Мы все — внутри какой-то программы, в небытии парит какой-то компьютер, и за ним кто-то пишет код? Ну то есть даже не кто-то, а… Бог, получается.

— Ну, это ничуть не хуже теории черепахи, плывущей по океану, или веры в то, что сначала пространства не было, а потом оно вдруг появилось и начало расширяться, — с улыбкой в голосе отозвался Штальман. — Или энвайроменталистической теории, согласно которой измененная ДНК человека по запросу носителя делает его тело твердым, как камень, или вызывает потоки огня из солнечного сплетения.

Я тяжело вздохнул.

— Вот тут даже возражать не буду. Согласен, ничуть не хуже.

— И потом, вам не кажется, что это мое верование идеально подходит в качестве ведущей религии для нового эволюционного витка человечества, коим можно считать меня?

— Вы вскипятили мой мозг, Генрих, — с улыбкой признался я.

— Вижу, — насмешливо отозвался он. — Может, партию в шахматы? Я тут написал одну простую программу…

Но сыграть мы не успели.

Потому что в Аэтер пришел второй отряд щитовников.

А пока я поспешно бежал из нашей со Штальманом переговорной возле Альфа-Контура, перед глазами вдруг моргнул интерфейс.

Или, вернее, его «черное окно смерти».

И только в том месте, где раньше таймер отсчитывал время до начала большой игры, вдруг резко изменились цифры, над которыми высветилась дата: семнадцатое августа.

Твою мать. Это что значит?..

Ведь все должно было начаться в октябре, я сам высчитывал!

Будущее изменилось? Вступила в действие какая-то из новых вероятностей, о которых упоминал Крестоносец?

Вот только я для этого ничего не сделал.

Но тогда кто?

Незримый и неведомый Программист за своим вселенским компьютером?..

В тот момент я даже не задумался, почему вообще в Аэтер смог ожить интерфейс. Пусть всего на мгновение.

А зря…

* * *

Еще никогда Локи не было так плохо после перемещения.

Из Новомосковского он выполз буквально на карачках, перемешивая мартовскую грязь забинтованными руками и матерясь по-русски — этот раздел языка он усвоил в совершенстве и не нуждался в словарях.

Вокруг стояла глухая ночь. Перед глазами после свечения разлома все плыло. Раны горели. Правое колено нашло какую-то арматуру, и из груди Локи вырвался резкий хриплый звук.

Он отполз к груде бетонных обломков, сел, пытаясь совладать с подкатившей к горлу тошнотой и проморгаться.

И в этот момент услышал в своей голове голос.

Но не тот, мертвый и электронный, который регулярно сообщал ему о бонусных баллах или активации цивилизаций.

А живой, шелестящий шепот.

«Тень Шута… Давно не общались», — проговорил он Локи в уши.

— Вот оно что… — проговорил тот, оскалив зубы в злой улыбке. — А я-то думаю, с чего мне так паскудно на желудке? А тут ты, оказывается.

«Не груби тому, кто сильнее. Это непродуктивно», — ответил Кукольник.

— Чего тебе надо? — тяжело дыша, просипел Локи. — Чтоб моя башка лопнула от радости?

«Хотел сделать тебе комплимент».

— Да ладно? Прям уже горю от возбуждения, — сказал как выплюнул Локи.

«В отличие от большинства других игроков, ты сразу понял истинную суть своей роли. Ты — истинный Джокер. Персонаж, который за неимением собственного лица ходит с нарисованным. А знаешь, почему? Потому что Джокер может стать кем угодно. Заменить любую другую карту за игровым столом. И я хочу, чтобы ты стал Отшельником.»

Стиснув зубы от боли и запрокинув голову, Локи беззвучно рассмеялся.

— Да ты шутишь!..