Голос Штальмана, прозвучавший в такой тишине отчетливо и без помех, заставил меня вздрогнуть.

— Коридор открою через четверть часа, неподалеку от точки входа и очень ненадолго. Следом сразу же открою еще один проход, и вам придется поторопиться, чтобы успеть войти в него. Конец связи.

Да как так-то⁈ Я даже спросить ничего не успел! И предупредить, что в данный момент от точки входа я достаточно далеко.

Я попробовал позвать Штальмана, но выглядело это глуповато, да и никакого результата не принесло, так что после четвертой попытки бросил это дело.

Разбираться со странной группой времени не оставалось. Надо поторопиться, чтобы вернуться вовремя.

Я бесшумно двинулся обратно в холмы, и уже там по-настоящему ускорился, безжалостно сминая траву под ногами и ругаясь себе под нос.

Когда я выскочил на холм, где мы совсем недавно уложили пятерых «щитовников» нового вида, солнце уже окончательно село, и только алые разводы на небе еще подсвечивали наступающие сумерки. Локи с перевязанной рукой и Крестоносец, усевшись друг напротив друга, ели консервы. Амару возился с рюкзаками, фиксируя на подвесах наши шлемы.

Они все обернулись на меня, но я даже сказать им ничего не успел, потому что в полусотне шагов начало разворачиваться серебристое мерцание разлома.

С трудом переводя дыхание, я только махнул рукой, указывая направление. И все, подорвавшись, поспешили за мной к рифту.

Шаг — и я очутился в душной, вязкой пустоте без возможности сделать вдох.

А потом я услышал гул. Тяжелый, низкий, будто работали двигатели. Картинка перед глазами прояснилась, и в тот же миг я увидел ослепительный свет фар, огромные растения, похожие на папоротник, и сверкающие на свету мелкие брызги теплого дождя.

Прогремели выстрелы. Пригнувшись, я на ускорении метнулся в сторону, вытолкнув из-под пуль ошалевшего от внезапной яркости Крестоносца. Поскользнулся на скользком суглинке, выругался и поднял голову…

Твою мать!..

Мы очутились в душных зарослях, похожих на какие-то сраные тропики в период дождей. Справа и слева виднелась свежая вырубка. А перед разломом стояло штук восемь боевых вездеходов, позади которых возвышались два меха. Турели моргнули красными датчиками автоприцелов. Ищущие лучи, как стрелы, заскользили по мокрой листве…

И в этот момент буквально в десяти метрах я увидел оранжевое марево нового разлома.

Я судорожно схватил Амару за рюкзак и буквально швырнул в сторону прохода. Локи с безумными круглыми глазами вынырнул у меня из-за спины, схватил с руки Крестоносца второй рюкзак и помог мне протащить великана поближе к проходу.

— Помоги Амару!.. — крикнул я и, с трудом удерживая падающего от внезапного рывка Крестоносца, выпихнул его в новый рифт.

Концентрация сдохла. Так что рывок Локи с Амару я едва сумел различить краем глаза. От грохота выстрелов заложило уши, но я даже не стал оборачиваться. Просто прыгнул в марево, которое уже начинало сворачиваться и выцветать…

Приземление оказалось неудачным. Пространство качнуло, и меня плашмя швырнуло на колючий песок. Я успел только сгруппироваться, чтобы не разбить лицо и не переломать все ребра.

Ругнувшись сквозь зубы, я разлепил глаза…

И увидел мягкий вечерний свет, моих постанывающих друзей на земле и до боли знакомый силуэт серого бункера с огромной солнечной батареей.

Первая мысль — наконец-то!.. Неужели этот адский день наконец-то закончился, и мы добрались! Прямо к Аэтер!..

Вторая мысль вертелась где-то в голове, но никак не могла окончательно сформулироваться…

Я обессиленно распластался на спине, подставив лицо вечернему свету. Сердце все еще колотилось в груди, как ненормальное, легкие жадно втягивали воздух, пульс громыхал в висках.

Очередной переход за такое короткое время буквально выпил из меня все силы.

Болело все. Руки, ноги, голова. И даже волосы, зубы и ногти.

Еще одну секунду…

Еще десять… Вот так полежать. А потом уже можно будет встать и пойти.

Только не прямо сейчас!

И в этот момент в моей голове прогромыхал голос Штальмана.

— Монгол, а где Лекса⁈ Я не вижу ее среди твоих людей!..

Его вопрос произвел на меня эффект ледяной воды, вылитой прямо в лицо.

Все еще шумно дыша, я приподнялся.

— Что значит «где Лекса»? — проговорил я. — Разве вы не в курсе?.. К вам никто не приходил? Не ставил условий, не…

— Я тебя плохо слышу и с трудом понимаю, — перебил меня Штальман. — Иди на станцию. Там в любом помещении сможем пообщаться.

Слова, которые я только что так хотел выпалить старику, болезненным комом застряли у меня в горле.

Он правда не знает?..

Я надеялся, я рассчитывал, что Штальмана шантажируют, и именно по этой причине Лексу оставили в живых. А получается, что…

Нет?..

— Ладно, — упавшим голосом проговорил я.

С трудом поднялся. Сначала посмотрел в сторону Аэтер. Сумерки медленно сгущались, и станция с солнечной батареей темнела на фоне неба, как огромный надгробный камень.

Потом окинул взглядом моих несчастных соратников. Судя по их внешнему виду, череда переходов им досталась еще труднее, чем мне. Я подал руку Крестоносцу, помогая подняться. Забрал рюкзак у Амару.

— Мне нужно побыстрее на станцию, — пояснил я.

И, прихрамывая, повел всю команду в Аэтер…

В этот момент я наконец понял, какой вопрос крутился у меня на подкорке все это время.

Как же я смог во второй раз войти сюда, в этот рифт?

Я был готов к тому, что со Штальманом придется разговаривать «через стенку». Или что станция сменит дислокацию.

Но однозначно рифт остался тем же, и прямо сейчас я находился внутри. Без оповещений, заданий и наград.

Мы миновали внешний периметр и вошли внутрь.

Здесь все было так же, как и прежде. Те же пустые шкафчики персонала, те же пустые гулкие коридоры, в которых звуки шагов становятся оглушительными. Лампы дневного света, почуяв мое приближение, постепенно включались, разрывая тишину размеренным гудением под потолком.

— Я на месте, — выдохнул я, останавливаясь.

Невидимые динамики где-то над головой противно взвизгнули, и через секунду я услышал голос Штальмана. Но не спокойный и немного расслабленный, как обычно. А напряженный и резкий.

— Монгол?

— Да.

— Пусть твои люди пока располагаются в жилом корпусе, где им нравится. И отдыхают. Полагаю, они устали от многократных переходов. А тебя я жду на разговор. В том самом зале, с доступом к Альфа-контуру. В исследовательском блоке. Помнишь, где это?

— Само собой.

— Тогда поторопись, — холодно сказал Штальман.

Похоже, он все-таки не так уж плохо слышал меня снаружи.

Все трое сочувственно взглянули на меня. Они поняли, что разговор пойдет про Лексу.

Крестоносец хмуро спросил:

— Ты как? Нормально?..

Я кивнул.

— Похозяйничайте тут пока сами. Там чуть дальше и кухня есть, и спальня. А нам действительно нужно поговорить наедине.

И я отправился в лабиринт подуровней.

Комнату нашел быстро и сразу.

Система сама включила свет, и я увидел уже знакомый стол, кресло. Пара больших мониторов автоматически запустилась, подмигнув зелеными лампочками.

А за прозрачной стеной все так же дышала живая масса ядра Аэтер.

Я сел в кресло. Обвел взглядом комнату.

— Я на месте.

— Хорошо. Теперь рассказывай, — отозвался голос Штальмана в динамиках. — В курсе чего я должен, по-твоему, быть, о каких условиях речь и почему моя дочь не с тобой.

Я глубоко вздохнул.

— Тогда я, пожалуй, начну с самого начала. С момента нашего возвращения…

Я на секунду споткнулся, переключился в режим доклада и на одном дыхании, без провисаний и пауз рассказал старику все. И про случившееся с Лексой, и о своих предположениях, про похороны и ловушку, которую я придумал. Про внезапную инициацию Николая Свиридова, ситуацию в Москве, про Данилевского и нового президента. И про наши экстренные сборы сюда с подачи Жреца и при моей активной поддержке, поскольку я почему-то рассчитывал получить здесь главный ответ.

Штальман все это время молчал. Ничего не переспрашивал, не уточнял и никаким образом не выказал мне ни своего разочарования, ни гнева. И даже когда мой рассказ закончился, он продолжал хранить молчание.

Я его не прерывал. Знал, что он никуда не делся, не отключился. И когда будет готов, заговорит со мной сам.

В конце концов, я только что принес ему новость об официальной смерти его единственного ребенка.

И когда наконец Штальман подал голос, тот прозвучал неожиданно спокойно. Только устало.

— Я… должен был это предвидеть.

— А я должен был защитить, — хмуро сказал я.

— Моя девочка… Стала слишком удобным рычагом давления на целый ряд значимых фигур. На меня. На тебя. А через тебя — на Данилевского и на нового главу Биосада, Николая Свиридова. Разумеется, она жива. Нужно быть безумцем, чтобы иметь возможность получить такое влияние и отказаться от него ради… ничего.

У меня немного отлегло.

Пусть я не получил четкого подтверждения. Но по крайней мере еще один умный человек не верит в ее гибель. А это уже кое-что.

— … Думаю, в какой-нибудь критический момент они воспользуются ею как козырем.

— Кто именно? — выпалил я.

— Кто именно… — эхом повторил он мой вопрос. — На эту роль подходят как минимум четыре фигуры. Хопкинс, Ладыженский, Никитин. И Кукольник. Но… нам не нужно никого ловить. Счастливый обладатель рычага сам проявит себя. Как только поймет, что ситуация вышла из-под контроля и у него не осталось ресурсов влиять на нее по-другому. Нужно только… подождать. Понимаю: ты молод, а молодым трудно ждать. Как у тебя с терпением, Монгол? У Лексы оно отсутствует напрочь. Она уже летом начинала требовать подарки у Деда Мороза. Писала ему сначала нежные и ласковые письма. К сентябрю они превращались в угрозы…

— Я умею ждать. Но я боюсь, что это ожидание может нести угрозу ее состоянию, где бы она сейчас ни была.

— А что ты можешь сейчас сделать? — жестко заметил Штальман. — Полагаю, ничего интересного. Разве что убить кого-нибудь одного из них и убиться при этом самому. Потому что по-другому при нынешнем раскладе просто не получится. А мне нужно вернуть Лексу… Для этого не они должны быть в позиции сильного, Монгол. А ты. Это тебя должны просить о сделке, а не ты — ждать их предложения. Понимаешь разницу? Это — главное правило выгодной сделки. Забавно, наверное, тебе слышать такое от человека, который в свое время пустил себе пулю в лоб на глазах своей дочери…

— Разве похоже, что я смеюсь? — сказал я.

Динамики издали шум, похожий на глубокий вздох.

— Я… совсем не знаю тебя. Но при нынешнем положении вещей… получается так, что ты — это все, что у меня есть. У тебя тоже в этом вопросе может быть только один надежный союзник — я. Полагаю, нам обоим не особо повезло с партнером. И ты, и я предпочли бы видеть на этом месте кого-то… другого склада и других возможностей. Но что поделать. Будем работать с тем, что есть.

— Для начала объясните мне два момента, — спросил я, пропуская мимо ушей отступление Штальмана про партнеров и союзников. — Первый — что происходит с рифтами Аэтер? Мы сегодня во время переходов дважды натолкнулись на какие-то непонятные отряды. И мне показалось, что у них вполне земное происхождение. И второй — я полагал, что не смогу войти во второй раз в Аэтер. В смысле, в рифт, где находится станция. Так называемое правило уникальности — каждый человек может лишь однажды войти в разлом и выйти из него. По крайней мере, его тело, — поправился я, сделав поправку на репликацию. — Вы каким-то образом сделали для меня исключение? Это какие-то расширенные возможности системы самой Аэтер, или бонусные возможности Мастера Игры, к которым вы сейчас имеете доступ?

— А ты внимателен, — проговорил Штальман. — Стрессовая ситуация и переутомление не повлияли на твою способность фокусироваться на главном. Это хорошо.

— Это нормально. Я проходчик. Быстро оценивать ситуацию и ориентироваться в ней — моя работа.

— Давай начнем с того, что ты все-таки не проходчик, — с легким укором в голосе возразил Штальман. — А аналитик Данилевского. Пусть даже считался в свое время лучшим в его команде.

Я медленно, глубоко вздохнул.

— Генрих, меня зовут Марат Назаров, позывной «Монгол», и я стал проходчиком ЦИР на восемь лет раньше, чем вы появились на свет. Нет, я никогда не проходил через репликацию, просто во время одной из экспедиций попал в какую-то временную петлю и вместо года в рифте потерял там сто пятьдесят лет. Данилевский сделал меня Басаргиным и предоставил возможность работать на ЦИР дальше, уже под его началом, как перед этим я работал с Никитиным и Ладыженским — в их первой, оригинальной версии. И — да, Лекса в курсе, что я за человек. Я знаю про фермы Никитина, пристрастия Ладыженского, нашел способ выйти из невозвратного тюремного рифта и принял участие в одном государственном перевороте. И я умею не только ждать. Но еще и убивать, выживать, действовать, анализировать и делать еще множество вещей. И для достижения нашей общей цели все эти навыки я готов использовать в полной мере. Понимаю, что на моем месте вы бы предпочли видеть кого-то другого. Но здесь есть только я, так уж сложилось.

И я не нуждаюсь в вашем отеческом одобрении или снисхождении. Мне нужна от вас практическая помощь и партнерское доверие. В противном случае у нас ничего не получится.

После моего монолога в комнате повисла пауза.

— Она мне… не рассказывала об этом, — проговорил он наконец.

— Я уже понял. Впрочем, я тоже никому не рассказывал о вашем цифровом существовании, хотя Лекса давно поделилась со мной этим фактом. До самого вашего дебюта в Аэтер.

— Вот как? Это очень серьезный уровень доверия… С обеих сторон. — В голосе Штальмана звучало удивление, смешанное с растерянностью.

— Вас это огорчает?

— Напротив. Хорошо, я тебя понял.

— Так каким образом вам удалось провести меня в этот рифт во второй раз?

— Вообще-то этот вопрос я намеревался задать тебе. Как так получилось, что на тебя данное ограничение не распространяется?

— В смысле? — не понял я.

— Я проверил все рифты, в которых побывала ваша группа. Их было несложно вычислить, стоило только поднять логи системы. Пойми правильно: на самом деле я искал их, чтобы выстроить проходимый и безопасный коридор для всех членов твоей команды, включая тебя самого. Так вот, твой нынешний ДНК-код является активным абсолютно для всех рифтов Аэтер.

Я нахмурился.

— Может быть, это как-то связано с тем, что система при первом моем вхождении обозналась? Она приняла меня за одного из прежних узников станции, Дамира Шакирова.

— Не представляю, чтобы подобное было возможно, поскольку система идентифицирует всех посетителей исключительно по ДНК.

— Именно это она и сделала, с поправкой на мутации. Шакиров — мой отец. Так что фрагмент, необходимый для идентификации, у нас совпал по естественным причинам.

— Твой отец был здесь?

— Да.

— Постой, это в какие годы? Он был ученым?

— Нет. Он входил в число первопроходцев. Позывной — «Марат», в честь французского революционера.

— А ты, стало быть, Марат в честь его позывного?

— Типа того.

— Интересное совпадение. И сам по себе факт любопытный. Вот только сейчас у тебя нет никаких прав администратора в Аэтер. И система идентификации и проверки на соответствие требованиям рифта никогда не входила в перечень подконтрольных администратору.

Я озадаченно замолчал.

Вспомнил вдруг, как искал родственников. И внезапно обнаружил, что у меня имеется генетическое родство с огромным числом измененных. И чем больше они ходили в рифты, тем ближе с точки зрения показателей становилось родство…

— Скажи, вы ведь в то время проходили сложную проверку на соответствие? — спросил Штальман. — Рифты были не такими дружелюбными, как сейчас, и иногда только один из сотни мог подойти для работы.

— Все верно, — задумчиво кивнул я.

— И как часто у тебя случались отказы?

Я задумчиво почесал затылок.

— Да как бы… Не было такого.

— Ни разу? За всю твою службу? — продолжил давить вопросами Штальман.

— Ни разу. Я даже прошел тест на Гамму Триптиха, которую считали «вдовой» и потом законсервировали, — ответил я, уже догадываясь, на что он намекает.

— Ты не находишь это странным?

— Никогда не задумывался об этом с такой точки зрения, — честно признал я. — Просто считал, что я — везучий сукин сын. Вы думаете, у меня в принципе нет ограничений с рифтами? Что-то не так с моим ДНК?

— Это любопытная теория, и ее нужно исследовать, — сказал Штальман.

Я задумчиво кивнул.

— Да уж. Любопытная — не то слово… Но ладно, давайте пока оставим это. И поговорим об отрядах в рифтах Аэтер. Что это и откуда?

— Сейчас постараюсь объяснить. Система станции контролирует всего двадцать шесть рифтов. Их можно соединять между собой как угодно, образуя коридоры разной длины и отличного друг от друга состава.

— Каким образом это возможно?

— В механике процесса я не разобрался. Думаю, с этим лучше бы справились ученые-физики. Но основу я понял. Мир каждого рифта каким-то образом заключен в своеобразный пузырь. В каждом пузыре имеется контролирующее устройство, которое позволяет сжимать физическое пространство между предполагаемой точкой входа и этим пузырем, в результате чего происходит контакт. Дальше этот пузырь я могу состыковать с другим пузырем, и так по цепочке. Но на все эти действия станции нужно очень много энергии. По умолчанию к точкам входа, а их в Североамериканской пустоши четыре, эти «пузыри» притягиваются рандомно. К ним постепенно присоединяются другие, формируя произвольные комбинации. У станции в свою очередь тоже есть одна точка входа, и удерживать ее «пустой» — более энергозатратно, чем держать в таком состоянии какую-нибудь из аналогичных точек в пустоши… Я понятно объясняю?

— Общую схему я вроде понял.

— А теперь представь, что Хопкинс вычислил одну из точек входа. Каким-то образом он понял, что если проход не работает, то это не означает, что его здесь больше нет: просто лифт еще не приехал.

Я нахмурился.

— Ты хочешь сказать, он наполняет рифты?..

— С того момента, как станция перестала ему подыгрывать, у него нет никаких причин заигрывать с ней. Не думаю, что он понимает, как все работает, но ресурсов у него несметное множество. Каждый раз, как открывается проход, он заталкивает внутрь отряды, состоящие из каких-то генетических мутантов и техники. И те в свою очередь ищут точки входа и оставляют какие-то метки для своих.

— И рано или поздно…

— Они доберутся до станции, — закончил мою мысль Штальман.