Я вздохнул и щёлкнул зажигалкой, прикурил, а затем затянулся.

Дым горчил, но приятно обжигал горло. Я смотрел на дом и думал о том, что идеальные картинки никогда не бывают настоящими. За каждым красивым фасадом — свои трещины, и чем красивее фасад, тем они глубже.

Я прокручивал в голове то, что мы уже знали.

Женщина, двадцать два года. Красивая, ухоженная, успешный блогер, семейный психолог. Муж — спокойный, даже слишком. Кабинет, разгромленный так, будто там произошла драка. Разбитый стеклянный столик, опрокинутые вещи, осколки на ковре. И кровь на дверном косяке. Человеческая.

Если это похищение, то с какой целью? Выкуп?

Но мужу никто не звонил, требований не выдвигал. По крайней мере, об этом речи не было. Так что, может, звонок ещё будет. Но… но тогда почему разгромлен кабинет? Похитители обычно не устраивают погромы, они действуют тихо, быстро, профессионально. А тут — следы борьбы. Значит, либо похищение пошло не по плану, либо это вовсе не похищение.

Месть? Конкуренты, хейтеры, завистники?

Она вела блог, продавала курсы, учила женщин строить отношения. Такие люди часто наживают врагов. Брошенные мужья, обманутые клиентки, коллеги по цеху, которым она перешла дорогу. Но чтобы кто-то пошёл на похищение из-за обид в интернете? В моей практике такого ещё не было. Люди, конечно, творят дикие вещи из-за лайков и комментариев, но всё же…

А если это убийство?

Тогда должен быть труп, но тела нет. Ни в доме, ни во дворе, ни в лесу — пока не нашли. Может, его вывезли. Может, спрятали где-то здесь, а мы просто ещё не добрались. Возможно, лес за домом хранит ответы, и кинологи с собаками их найдут.

Но если её и убили, то кто?

Муж? Он ведёт себя достаточно странно. Слишком спокоен. Слишком сговорчив. Даже не позвонил ее родителям, не паникует, не требует немедленно найти жену. Вместо этого он рассказывает про её прогулки к речке, про то, как она любила уток, и про то, что «мало ли, вернётся». Любящий муж так себя не ведёт. Либо он не любил, либо он уже знает, что она не вернётся. Либо он хорошо играет. Но я видел разных актёров за свою практику. И этот — либо очень хорош, либо просто действительно не понимает, что происходит.

А может, замешан кто-то третий?

Любовник? Тайный поклонник? Случайный грабитель, который залез в дом, пока она вела стрим, и что-то пошло не так? Но сигнализации нет, камер внутри нет, следов взлома на воротах и дверях я не заметил. Значит, либо она сама впустила человека, либо у него были ключи.

Я тряхнул головой.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Надо ждать, что даст осмотр кабинета, что скажут кинологи, что покажут образцы крови. А пока — только версии, одна другой краше.

Я затушил сигарету о подошву ботинка и уже собирался вернуться в дом к криминалистам, как вдруг заметил движение слева. Из дома напротив вышел участковый Круглов.

Он неторопливо спустился с крыльца, поправил фуражку, сдвинутую на затылок, и остановился у калитки. В руке у него был блокнот — потрёпанный, с загнутыми уголками страниц. Он сунул его в нагрудный карман, похлопал по карману и огляделся по сторонам.

Заметив меня, он чуть прищурился, потом кивнул и неторопливо двинулся в мою сторону.

Я пошёл ему навстречу, и мы встретились ровно посередине улицы, на пустой дороге между двумя домами. Солнце светило в спину Круглову, и его лицо было в тени, но я видел, что он хмурится. Не зло, а скорее озадаченно. Как человек, который узнал что-то важное и теперь пытается понять, как это вписывается в общую картину.

— Ну что, капитан, — начал я, останавливаясь напротив. — Есть что-то?

Круглов вздохнул, снял фуражку, вытер лоб тыльной стороной ладони и водрузил фуражку обратно. Потом посмотрел на меня — внимательно, с той самой цепкостью, которая появляется у опытных участковых, когда они чуют неладное.

— Есть, Илья Николаевич, — ответил он. — И мне это, честно говоря, ужас не нравится.

Я посмотрел на Круглова и чуть приподнял бровь.

— И что же?

Участковый тяжело вздохнул, снова снял фуражку, на этот раз просто покрутил её в руках, глядя куда-то поверх моего плеча, и сказал с той особой интонацией, какая бывает у людей, которые каждый день сталкиваются с человеческой глупостью и уже устали удивляться:

— Непомерное свинство, вот что! — эмоционально ответил он. — Вот вижу ведь через окно, когда подхожу, что дома люди есть. Шторы шевелятся, тени мелькают, а дверь не открывают. Я и так, и эдак — и звонил, и стучал. Бесполезно. Сидят, как мыши. — он вздохнул, на этот раз с каким-то философским смирением. — Вот что за люди такие, Илья Николаевич? Чего бояться-то? Я ж к ним не с обыском пришёл, а просто поговорить. Так нет — закрылись и носа не кажут.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается лёгкое, почти неуместное в такой ситуации удивление.

Круглов шёл ко мне через всю улицу с таким видом, будто уже раскрыл дело, нашёл главного свидетеля и сейчас выложит передо мной ключевую улику. А оказалось, его даже на порог не пустили. Просто не открыли дверь. И всё.

Весь его грозный вид, вся эта многозначительная пауза… были ради этого? — удивлялся я. — Да уж, — подумал я, стараясь сохранить лицо. — А я-то губу раскатал, а тут… даже не впустили. Надо же.

Я перевёл взгляд на улицу.

Дома стояли разные — деревянные, кирпичные, где-то без заборов, где-то, наоборот, заборы высокие, как китайская стена. И на этой улице, в это субботнее утро, люди прятались за шторами, делая вид, что их нет дома. Хотя прекрасно видели: у соседей полиция, микроавтобус с надписью «Следственный комитет», люди в форме ходят, что-то осматривают.

И вместо того, чтобы выйти и спросить, что случилось, или хотя бы просто открыть дверь участковому, они предпочли затаиться.

Ладно, — подумал я, глядя, как Круглов снова водружает фуражку на голову и поправляет её, будто готовясь к новому бою с закрытыми дверями. — Видимо, он так целый день может проходить. От дома к дому, от калитки к калитке, и везде одно и то же. Может, самому подключиться? Дело пойдёт быстрее, а я заодно своими глазами посмотрю, кто тут чем дышит.

— Ну что ж, — сказал я вслух, — ладно. Домов много, поэтому давайте так: вы попробуйте те дома, что поближе, обойти, а я…

Я замолчал на полуслове и оглядел улицу.

Мой взгляд скользнул по заборам, по кронам деревьев, по припаркованным машинам и остановился на доме через дорогу. Вернее, не просто на доме. Это, можно сказать, был настоящий особняк.

Он стоял чуть поодаль, через два участка от Убойновых, но даже отсюда бросался в глаза.

Высокий, красивый, из светлого кирпича, с панорамными окнами во всю стену. Крыша — сложная, многоскатная, с мансардными окнами. Фасад подсвечивался декоративными светильниками, хотя было уже утро и светило солнце. Высокий кованый забор с автоматическими воротами, калитка с домофоном и камерой. Всё это выглядело так, будто сюда перенесли кусок элитного коттеджного посёлка и поставили посреди обычной частной улицы.

У ворот, прямо на подъездной дорожке, вымощенной брусчаткой, стояли две машины. Первая — чёрный «Мерседес» S-класса, последняя модель, с тонированными стёклами и блестящими дисками. Вторая — белый «Порше Кайен», тоже свежий, с красными суппортами и спортивным обвесом.

Обе машины стояли так, будто их только что помыли и припарковали специально для того, чтобы все видели и понимали: здесь живут не простые люди.

Я прищурился, разглядывая ворота.

Над ними, прямо под козырьком, висела небольшая камера. Ещё одна — на углу забора, направленная вдоль улицы. И, кажется, третья — над калиткой.

— Я, пожалуй, в ту сторону пройду, — сказал я, кивнув в сторону особняка. — Тоже соседей опрошу. Заодно посмотрю, что там за люди такие.

Круглов проследил за моим взглядом, увидел особняк и хмыкнул. Потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между иронией и сочувствием.

— Ну-ну, — протянул он, качая головой. — Удачи вам, Илья Николаевич. Там, это… люди непростые живут. Я хозяина этого дома вообще никогда не видел.

Он усмехнулся в усы, поправил фуражку и, не дожидаясь ответа, развернулся и неторопливо, в своей обычной манере, двинулся к следующему дому. Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на особняк. Камера над воротами блеснула линзой в солнечном свете.

Непростые люди, значит? — задумался я, доставая удостоверение. — Ну ничего. Я тоже не простой.

Я пересёк дорогу и через минуту уже стоял перед воротами особняка.

Вблизи он выглядел ещё внушительнее. Кованый забор высотой метра два с половиной, калитка с электромагнитным замком, а рядом — аккуратная панель домофона с небольшим экраном и объективом камеры. Камера смотрела прямо на меня — маленький чёрный глаз, который наверняка уже передал моё изображение на какой-нибудь монитор внутри дома.

Я достал удостоверение, раскрыл его и уже протянул руку к кнопке вызова, как вдруг за спиной раздался звук. Сначала — низкий гул двигателей, потом хруст гравия под колёсами.

Я обернулся и увидел, как к дому Убойновых подъезжали машины.

Первой, мягко покачиваясь на неровностях дороги, катил белый «УАЗ Патриот» с синей полосой и световой балкой на крыше. Патрульно-постовая служба. За рулём сидел молодой, рядом с ним постарше, с густыми усами и уставшим взглядом. На заднем сиденье я разглядел ещё одного сотрудника — тот что-то жевал, глядя в окно. Стандартный экипаж: трое.

Водитель, старший патрульный и боец. Обычная практика — на выезд по сигналу о возможном преступлении всегда отправляют усиленный наряд.

Следом, чуть отстав, ехал микроавтобус «ГАЗель» — тоже белый, тоже с синей полосой, но без мигалки.

На борту — надпись «Кинологическая служба». Машина притормозила у ворот, и из неё тут же выскочили двое. Первый — высокий, поджарый мужчина лет тридцати пяти, в камуфляжной форме и с шевроном кинолога на рукаве. Второй — помоложе, лет двадцати пяти, в такой же форме.

Оба держали в руках поводки. А на поводках — собаки.

Первая — крупная немецкая овчарка, спрыгнула на землю мягко, почти беззвучно, и тут же замерла у ноги хозяина, ожидая команды. Вторая собака — бельгийская малинуа, поменьше, более поджарая и нервная, тихо поскуливала, будто чувствовала, что здесь произошло что-то нехорошее.

Хм, малинуа — порода для поиска, быстрая, выносливая, с отличным нюхом, — думал я. — Такие собаки могут идти по следу часами, не теряя концентрации.

Кинолог постарше что-то сказал молодому, тот кивнул, и они двинулись к воротам.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Две обученные, натасканные на поиск человека собаки. Если в лесу за домом есть след — они его возьмут. Если там что-то спрятано — найдут.

Кира, заметив прибытие группы, вышла из дома и быстрым шагом направилась к полицейским-кинологам.

Я видел, как она на ходу что-то объясняет старшему, указывая рукой в сторону заднего двора, на тропинку, уходящую в лес. Кинолог кивнул, отдал короткую команду молодому, и они вместе двинулись за угол дома.

Ну-у, — подумал я, снова поворачиваясь к домофону особняка. — Пока собаки работают, у меня есть время поговорить с местными аристократами.

Я нажал кнопку вызова, и где-то в глубине дома раздалась мелодичная трель. Камера над кнопкой мигнула красным огоньком — пошла трансляция. Я поднял удостоверение так, чтобы его было видно в объектив, и стал ждать.

Вскоре из домофона послышался лёгкий щелчок — включился динамик, — а затем женский голос. Мягкий, чуть тягучий, с ленивой растяжкой гласных. Такой голос бывает у молодых девушек, которые только что проснулись или, наоборот, ещё не ложились. Или у тех, кто провёл ночь с бокалом вина и теперь наслаждается утренней негой.

— Да-а? — протянула она. — Кто это?

В голосе не было тревоги, не было раздражения. Только лёгкое, почти игривое любопытство. И ещё что-то неуловимое — то ли усталость после бессонной ночи, то ли обычная расслабленность.

Я снова поднял удостоверение к камере и заговорил чётко, но без излишней официальности:

— Доброе утро. Меня зовут Лапин Илья Николаевич, следователь. Прошу прощения за беспокойство, я хотел бы задать вам пару вопросов по поводу ваших соседей, — сделал короткую паузу и, не оборачиваясь, кивнул головой в сторону дома Убойновых за моей спиной. — Тех, что живут напротив.

В этот момент боковым зрением я уловил движение.

Из калитки дома Убойновых вышли Кира и Евгений. Кира шла первой — быстрым, уверенным шагом, придерживая одной рукой форменную сумку на плече. Евгений — следом, чуть отстав, с небольшой спортивной сумкой в руке. Одет он был уже по-другому: сменил домашнюю футболку на тёмную толстовку с капюшоном, джинсы, кроссовки. Видимо, собирался быстро, под присмотром Киры.

Они подошли к машине, к тому самому белому «УАЗу», который стоял у ворот. Кира открыла заднюю дверь и жестом пригласила Евгения садиться.

Тот на секунду замер, обернулся и посмотрел на свой дом. Потом он сел в машину, Кира забралась следом и захлопнула дверь. Патрульный за рулём что-то сказал ей, она коротко ответила, и машина, мягко рыкнув двигателем, тронулась с места.

«УАЗ» развернулся, проехал мимо меня — я успел заметить профиль Киры в окне, сосредоточенный и серьёзный, — и покатил в сторону выезда с улицы.

Провожая её взглядом, я подумал:

Всё, теперь Евгений официально в системе. Отпечатки, база, допрос. А я… всё еще здесь, у ворот особняка, жду ответа незнакомой девушки с голосом, от которого веет утренней истомой.

В динамике снова что-то щёлкнуло, и тот же голос, теперь с лёгкой, едва уловимой усмешкой, произнёс:

— М-м-м… Ну-у… заходите.

И замок на калитке, коротко жужжа, отщёлкнулся, и калитка чуть приоткрылась, словно приглашая внутрь.

Я толкнул её и шагнул во двор. За спиной мягко щёлкнул замок — электромагнит снова сработал, запирая вход.

Я на секунду замер, оглядываясь.

Двор был… шикарным. По-другому не скажешь.

Идеальный изумрудный газон расстилался от забора до самого дома, подстриженный так ровно, будто по нему прошлись лазером, а не газонокосилкой. Травинка к травинке, ни одной проплешины, ни одного жухлого пятна. В центре газона — небольшая клумба с какими-то декоративными кустами, подстриженными в форме идеальных шаров. Всё это выглядело как картинка из журнала по ландшафтному дизайну.

Я сделал несколько шагов по мощеной дорожке, и тут справа от меня, из неприметной форсунки, спрятанной в траве, с тихим шипением вырвалась струя воды.

Я не успел среагировать — мелкая водяная пыль осела на плече и рукаве пиджака, оставив тёмные влажные пятна. Прохладные капли попали на шею и за воротник. Я машинально отряхнулся, стряхивая влагу с плеча, и усмехнулся про себя.

— Взбодрило, однако, — пробормотал я под нос и двинулся дальше.

Дорожка, выложенная светлой тротуарной плиткой с идеально ровными швами, вела к дому.

Я шёл и по привычке сканировал пространство.

Справа от основного дома, чуть в глубине участка, стояло отдельное здание. Небольшое, но добротное, сложенное из оцилиндрованного бревна тёмного оттенка, с высокой кирпичной трубой и панорамными окнами, затемнёнными тонировкой. Рядом — деревянная терраса с шезлонгами и большой круглой купелью, прикрытой от солнца раздвижным тентом.

Я мысленно присвистнул.

Ничего себе соседи у Убойновых. Интересно, чем занимаются люди, которые могут позволить себе такой особняк с личным банным комплексом?

Дорожка вывела меня к парадному крыльцу. Высокая железная дверь, над которой — ещё одна камера. Рядом, в стене, вмонтирована панель с кнопкой звонка и маленьким динамиком.

Я оглянулся. Никто меня не встречал.

Стояла тишина, только едва слышное шипение форсунок автополива за спиной и далёкий шум машин где-то за забором.

Я нажал кнопку звонка, и где-то в глубине дома раздалась та же мелодичная трель, что и на воротах, — только теперь громче, ближе.

Поправив пиджак, одёрнул рукав, с которого ещё не до конца высохли капли воды, я стал ждать. Прошло секунд десять. Я уже собирался нажать ещё раз, как за дверью послышалось что-то похожее на жужжание мотора. Звук стих, и дверь начала открываться, и я на секунду замер.

В проёме стояла, или, вернее сказать, сидела девушка… в инвалидной коляске.

Это было весьма неожиданно, ведь в моей голове уже успел сложиться совершенно другой образ: молодая хозяйка особняка, которая сейчас появится на пороге, облокотится на косяк и лениво спросит, что мне нужно.

А вместо этого тут… коляска.

Девушка сидела и смотрела на меня снизу вверх. Огромные глаза, обрамлённые густыми ресницами, глядели на меня с холодным, ленивым и даже уставшим взглядом.

Ни тени смущения, ни капли удивления на лице — будто каждый день к ней в дом заходят следователи, и она давно к этому привыкла.

Лицо у неё было уставшее, словно она не спала несколько суток, но даже эта усталость не могла скрыть её красоты: высокие скулы, тонкие, почти аристократические черты, небольшой заострённый подбородок.

Губы — пухлые, с чётким контуром, без помады. Волосы — длинные, густые, холодного пепельного оттенка, почти платиновые, с едва уловимым серебристым отливом — были распущены и, к моему удивлению, сильно растрёпаны.

Одета она была в короткий шёлковый халатик белого цвета, с тонким кружевом по краю рукавов.

Ткань мягко облегала фигуру — стройную, с тонкой талией и высокой, упругой грудью, которая угадывалась под тонким шёлком. Подол халата заканчивался чуть выше колен, открывая длинные стройные ноги, неподвижно лежащие на подставке коляски.

Она чуть приподняла тонкую бровь, и на её лице мелькнуло что-то среднее между удивлением и насмешкой.

Потом она хмыкнула — коротко, негромко — и наконец произнесла:

— Ну? Привет, что ли?

Я тут же опомнился, кашлянул и произнёс: «А, да, здравствуйте», а затем осознал, что все мысли из головы просто исчезли.

Пауза после наших приветствий затягивалась.

Она молчала, однако холодные глаза скользили по моему лицу, по мокрому пятну на плече пиджака, по удостоверению, которое я всё ещё держал в руке, и снова вернулись к лицу.

Девушка смотрела на меня с тем же выражением, с каким смотрят на курьера, доставившего не ту пиццу. Снисходительно, чуть насмешливо, и эта её усмешка подействовала лучше пощёчины.

Соберись, Лапин! — скомандовал я себе мысленно. — Хватит изображать статиста в немой сцене!

Я выпрямился, одёрнул мокрый рукав и наконец разлепил губы, стараясь звучать как профессионал, а не как зевака.

— Еще раз здравствуйте… я…