— … Лапин Илья Николаевич, следователь. — чуть приподнял удостоверение, хотя она на него уже не смотрела, и спросил: — Можно узнать, как вас зовут? У меня есть пара вопросов по поводу…

Девушка не дала мне договорить.

Она просто лениво и в то же время с удивлением в глазах, будто весь мир обязан знать, кто она такая, почти не разжимая губ, произнесла: «Меня? Миля», и я запнулся. Не потому, что имя было странным — хотя в моей практике Мили встречались нечасто.

А потому, что голос у неё был мягкий, тягучий, волнующий и с лёгкой хрипотцой — тот самый, что я слышал в домофоне. Но теперь к нему добавилось что-то ещё — едва уловимая нотка, которую не спрячешь ни за какой интонацией.

Она выпила? — задумался я. — Не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы это чувствовалось в речи. Коньяк? Виски? Что-то дорогое, судя по всему. От неё даже на расстоянии пахло не перегаром, а тонким, сладковатым ароматом — то ли духи, то ли алкоголь, то ли и то, и другое одновременно.

Девушка чуть повела плечом, поправляя край шёлкового халатика, который сполз с плеча, открывая ключицу и тонкую бретельку чего-то кружевного под ним, и снова посмотрела на меня — теперь с откровенным интересом.

Я выдержал её взгляд и, стараясь не обращать внимания на тонкую бретельку кружева, мелькнувшую под шёлком, снова заговорил.

— Миля… — повторил я, пытаясь собраться с мыслями. — Ну что ж. Я так понимаю, вы хозяйка этого дома?

Я чуть оглянулся, обводя взглядом идеальный газон, спа-комплекс с купелью, панорамные окна особняка, и снова посмотрел на неё.

Она чуть склонила голову набок, и на её пухлых губах мелькнула едва заметная усмешка — ленивая, снисходительная, будто я спросил какую-то глупость.

— Нет, — сказала она.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает лёгкое, почти неуловимое раздражение.

Девушка отвечала на вопросы формально и не отказывалась, но делала это так, будто оказывала мне огромную услугу, а я был не следователем, а надоедливым коммивояжёром, который вломился в дом без приглашения.

Это её просто «нет» без пояснений, без попытки продолжить разговор и эта её усмешка — ленивая, снисходительная, будто я спросил не «кто здесь живёт», а «какого цвета небо». Она явно забавлялась. И явно не собиралась мне помогать.

Я выдохнул и решил зайти с другой стороны. В конце концов, если она не хозяйка, должен же быть кто-то, кто здесь всем заправляет.

— А могу ли я поговорить с хозяином этого дома? — спросил я ровно, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Миля чуть приподняла подбородок, и в её холодных глазах мелькнуло что-то новое. Не злость, нет. Скорее — вызов. Затем она посмотрела на меня так, будто я только что смертельно её оскорбил, но при этом ей было откровенно весело.

— А я-то тебя чем не устраиваю? — сказала она, чуть растягивая слова, и на её пухлых губах появилась та самая улыбка — ленивая, чуть насмешливая, с едва заметной хрипотцой в голосе.

«Тебя». Она уже давно перешла на «ты». Без спроса, без церемоний — просто взяла и перешла, как будто так и надо. Как будто я не следователь, а старый знакомый, с которым можно позволить себе фамильярность.

И это «тебя» прозвучало так естественно, что я даже не сразу нашёл, что ответить. Но я держал лицо: годы службы научили меня не реагировать на провокации и дерзость, даже если они исходят от наглых красивых девушек в шёлковых халатиках.

Я выдержал её взгляд и спокойно, даже чуть подчёркнуто вежливо ответил:

— Ну, вы ведь сами сказали, что не хозяйка, и поэтому…

Она не дала мне договорить. Она снова перебила — мягко, лениво, но с той же непоколебимой уверенностью, с какой делала всё остальное.

— Ну-у… дом-то еще не мой, — протянула она, чуть поведя плечом. — А моего папы. — она сделала крошечную паузу, во время которой её глаза смотрели прямо в мои, и добавила с той же ленивой, почти скучающей интонацией: — Не я… тут… хозяйка.

Я смотрел на неё и чувствовал, как где-то глубоко внутри начинает закипать раздражение, смешанное с невольным уважением.

Она словно играла со мной, как кошка с мышью, причем будто делала это не специально. Появилось ощущение, что это просто часть её характера. И, надо признать, получалось у нее это виртуозно.

— А кто вы тогда? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она усмехнулась. На этот раз — чуть шире, обнажая ровные белые зубы. В ее глазах заплясали искорки.

— Я? Миля, — ответила она просто.

Я вздохнул. Глубоко, медленно, давая себе секунду на то, чтобы не сказать лишнего. Потом уголки моих губ сами собой поползли вверх — я не удержался. Ситуация была до того абсурдной, что оставалось только усмехнуться.

— Это… я уже понял, — сказал я, чуть качнув головой. — Простите, конечно, но не могли бы вы…

Она снова перебила меня. Мягко, лениво, но так, что я осёкся на полуслове.

— Прощаю, — сказала она и улыбнулась.

Я сделал вид, что не расслышал. Просто пропустил мимо ушей это ленивое «прощаю» и продолжил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и официально:

— Не могли бы вы полностью мне представиться? — и тут же, не давая ей снова вставить какую-нибудь колкость, быстро добавил: — Ваше имя я уже знаю. А какая фамилия? И можно ли поговорить с хозяином этого дома?

Миля чуть откинулась на спинку коляски, поправила прядь пепельных волос, упавшую на лицо, и посмотрела на меня с тем же ленивым, почти скучающим выражением, с каким смотрят на надоедливую муху.

— Волконская, — произнесла она, растягивая гласные, будто пробовала фамилию на вкус. — Волконская Миля Андреевна. — она сделала крошечную паузу и добавила с той же едва заметной хрипотцой: — А папы сейчас нет. Он в отъезде. Так устраивает?

Я чуть прищурился.

Волконская? Фамилия звучит знакомо — то ли из сводок, то ли из новостей, то ли она просто на слуху. Видимо, дочь какой-то важной шишки, судя по особняку и машинам у ворот. Теперь понятно, откуда эта уверенность и привычка перебивать.

— Вполне, — ответил я, доставая блокнот. — Тогда, Миля Андреевна, позвольте задать вам несколько вопросов по поводу ваших соседей.

Она усмехнулась и всё тем же ленивым, чуть пьяным голосом, в котором слышалась и хрипотца, и насмешка, и что-то ещё неуловимое, спросила:

— А чо, на нас соседи жаловались?

Я качнул головой.

— Нет, — я качнул головой. — Наоборот, я хотел бы спросить вас про них. Про семью Убойновых. Их дом недалеко от вашего.

Я обернулся и указал рукой в сторону, где за высокими заборами и кронами деревьев должен был находиться дом Убойновых. Однако отсюда, из глубины двора Волконских, ничего не было видно — только верхушки деревьев да кусок чьей-то крыши вдалеке.

Высокие кованые ограждения скрывали улицу полностью, создавая иллюзию, что особняк стоит в полной изоляции от внешнего мира. Миля в этот момент проследила за моим жестом ленивым взглядом, даже не пытаясь всматриваться, и снова перевела взгляд на меня.

— А чо они-то? — спросила она просто, чуть склонив голову набок. — Чо там?

Я уже открыл рот, чтобы объяснить — аккуратно, официально, сглаживая углы, как я обычно делаю, когда приходится сообщать людям неприятные новости о их соседях.

Но она снова не дала мне сказать…

— Хотя… — протянула Миля, и её глаза на секунду прикрылись, будто ей стало скучно ещё до того, как я начал говорить. — … пофиг мне. Я пить хочу.

Она коснулась джойстика на подлокотнике коляски, и та, издав едва слышный электрический гул, плавно развернулась на месте. Шёлковый халатик колыхнулся, открывая бёдра еще больше, но Миля, кажется, этого даже не заметила или… ей просто было всё равно.

— Проходи, — бросила она через плечо, уже удаляясь вглубь дома по широкому светлому коридору. — … и закрой дверь.

Я проводил её взглядом.

Пепельные волосы мягко покачивались в такт движению коляски. И, вздохнув, взялся за ручку и закрыл за собой тяжёлую входную дверь.

Замок щёлкнул, отрезая утренний свет и звуки улицы.

В доме было прохладно, пахло чем-то дорогим — не то сандалом, не то ванилью, не то смесью того и другого. Полы — светлый мрамор, стены — в пастельных тонах, на них — картины в тонких рамах. Абстракция. Всё дорого, выверено, но безлико. Как в дорогом отеле.

Я двинулся следом за Милей.

Коридор вывел меня в просторную гостиную с панорамными окнами во всю стену и видом на тот самый идеальный газон и спа-комплекс.

Мебель — светлая, дизайнерская, расставленная с таким расчётом, чтобы оставалось много пустого пространства. Посередине — огромный диван, перед ним — стеклянный журнальный столик, на котором одиноко стояла пустая винная бутылка, рядом — один бокал с остатками тёмно-красного на дне.

Миля подъехала к журнальному столику, потянулась за бутылкой и, взяв её за горлышко, приподняла.

Бутылка показалась мне лёгкой. Слишком лёгкой.

Она перевернула её над бокалом — оттуда вылилось всего пара капель, и она тут же тяжело и недовольно вздохнула, затем поставила пустую бутылку обратно на столик и взяла бокал.

В нём ещё оставалось на донышке густое, тёмно-красное, почти чёрное в полумраке гостиной вино.

Она поднесла бокал к губам, сделала глоток — медленный, смакующий, будто прощалась с чем-то важным, — и поставила его обратно.

— Блии-и-н, — пробормотала она едва слышно, будто забыв о моём присутствии и разговаривая сама с собой.

Потом она развернула коляску ко мне. Резко, без предупреждения. И в этом движении край её короткого шёлкового халатика, и без того едва прикрывавший её наготу, окончательно соскользнул в сторону, открывая мне вид на…

Я не хотел смотреть… правда, не хотел. Я же следователь, я на работе, и здесь я по делу.

Но взгляд — он иногда живёт своей жизнью, независимо от того, что приказывает ему мозг. И мой взгляд явно не слушался, он скользил вниз сам собой, в то место, где её халатик распахнулся, неприлично открывая бёдра и… не только их.

Тонкие, стройные ноги с идеальной фарфоровой кожей, на которой не было ни единого изъяна — ни синяка, ни шрама, ни родинки. И выше, там, где сходились бёдра, виднелось то, чего я явно не должен был видеть… перед глазами была гладкая, ухоженная киска. Без единого волоска, гладкая, как шёлк её же халата.

Всё видно! — пронеслось в голове. — Абсолютно всё…

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, и резко отвёл взгляд — в сторону, на панорамное окно, на газон, на что угодно, только не на неё. Сердце бухнуло в груди один раз, но очень сильно. Я стиснул зубы и заставил себя дышать ровно.

Лапин, сука, ты же на работе! Возьми себя в руки, черт возьми!

Миля, казалось, даже не заметила моего замешательства. Или сделала вид, что не заметила. Она поправила халатик — медленно, лениво, без тени смущения, — но поправила так, что он снова держался лишь на честном слове, и посмотрела на меня своими огромными глазами.

— Ну так чо там? — спросила она, чуть склонив голову набок, будто ничего не произошло.

Я сделал глубокий вдох, заставил себя сосредоточиться на лице Мили — только на лице, не ниже, — и заговорил. Голос прозвучал ровно, почти по-деловому:

— Ну-у… вы же знаете своих соседей Убойновых?

Миля лениво качнула головой. Движение вышло плавным, тягучим, и от этого её шёлковый халатик снова предательски соскользнул с бёдер.

— Убойновы, — повторил я, отводя взгляд и стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вероника и Евгений. Вы их хорошо знаете?

— Ну-у, — протянула она. — Я с ними не общаюсь. Но я их знаю.

Я сглотнул, пытаясь не смотреть на то, как халатик разошелся ещё сильнее, и сделал пометку в блокноте, хотя в голове у меня сейчас было что угодно, только не протокол.

Стиснув челюсти и прочистив горло, я снова поднял взгляд на Милю, стараясь фокусироваться исключительно на её лице — этих хитрых глазах, которые, казалось, видели меня насквозь и откровенно забавлялись моей борьбой с самим собой.

— Получается, вы их знаете просто по-соседски? — спросил я, и голос мой прозвучал на удивление ровно. — Здороваетесь, и всё?

Задав вопрос, я не удержался, и мой взгляд скользнул вниз, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, который в этот момент полностью заглушил голос разума.

Шёлковый халатик так и не вернулся на место, и я снова увидел её — гладкую, ухоженную, совершенно голую киску. Идеальные, налитые половые губы были плотно сомкнуты, образуя аккуратную, манящую линию, а между ними, в самом низу, блестела тонкая, едва заметная полоска влаги.

— Ну да, так, чисто привет-пока, — перебила она мои мысли своим тягучим, с хрипотцой, голосом.

Я с усилием, заставив себя, поднял глаза к её лицу и сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло.

Миля смотрела на меня всё с той же ленивой, понимающей усмешкой. Она явно видела, куда я посматривал. Видела и позволяла мне это. И более того, кажется, это доставляло ей удовольствие.

Она чуть подалась вперёд и спросила, почти промурлыкав:

— Ну так чо там случилось-то? Скажешь?

Я выдохнул, мысленно встряхнулся, как собака после игры в луже, и посмотрел на неё уже взглядом следователя — цепким, холодным, оценивающим.

— Ваша соседка Ника… Ника Убойнова пропала, — сказал я прямо. — Ориентировочно вчера вечером, и поэтому мы опрашиваем всех соседей. Может, вы что-то видели или слышали?

Я выжидательно смотрел на неё, пытаясь по её реакции понять, знает ли она что-то или действительно просто богатая соседка, которой нет дела до окружающих.

В её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на интерес, но тут же исчезло за пеленой привычного, пьяного безразличия. Затем Миля тяжело вздохнула — звук получился каким-то усталым, обречённым, — и подняла руки, разводя их в стороны, словно обводя себя, коляску, весь этот огромный пустой особняк.

— Я вообще из дома не выхожу, — сказала она, и в голосе на мгновение мелькнула тень горечи, тут же скрытая привычной ленивой интонацией. — Так что… без понятия.

Её руки, тонкие, изящные, с длинными пальцами и аккуратным маникюром, указали на колёса коляски, на подножку, на собственные неподвижные ноги. И в этом жесте — таком простом, таком обыденном для неё — было что-то надломленное. Словно она давно смирилась и теперь просто констатировала факт.

Мой взгляд скользнул по её ногам, по коленям, по краю шёлкового халата, который она прямо на моих глазах поправила, и он наконец-то прикрыл всё, что нужно.

— Понятно, — произнёс я, и мой голос прозвучал как-то глухо, будто меня выбили из колеи её слова. — Я видел у вас камеры… на воротах и на заборе. Можно мне взглянуть на вчерашние записи?

Миля чуть склонила голову набок, провела кончиком языка по верхней губе — медленно, чувственно, — и произнесла тягучим, хрипловатым голосом:

— Записи… хм-м… ну, можно, чо нет-то. — она замолчала на секунду, провела пальцами по краю шёлкового халата и добавила с той же ленивой, чуть капризной интонацией: — Только тебе, наверно, лучше у мамы спросить про записи. А то я вообще без понятия, как и где их смотреть.

Она сказала это так просто, так обыденно, будто речь шла не о системе видеонаблюдения в особняке стоимостью в десятки миллионов, а о пульте от телевизора, который она не удосужилась изучить.

Я чуть улыбнулся — невольно, скорее уголками губ. Ситуация становилась всё более сюрреалистичной.

— А где сейчас ваша мама? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Миля оживилась, и в её глазах мелькнул огонёк — не то предвкушение, не то просто желание хоть как-то развлечься в этой пустой, идеальной гостиной.

— Она, наверное, еще в душе, — ответила Миля и, чуть подавшись вперёд, добавила с лёгкой усмешкой: — Давай я покажу, где её комната. Там и подождёшь.

И, не дожидаясь моего ответа, коснулась джойстика на подлокотнике. Коляска мягко, почти бесшумно развернулась и покатила в сторону широкого коридора, уходящего вглубь особняка, а я пошёл за ней.

Шагал по светлому мраморному полу, мимо картин в тонких рамах, мимо дизайнерских светильников и идеально пустых поверхностей, и думал. Вернее, пытался думать, но мысли скакали, как бешеные белки.

Не такой я себе представлял опрос, когда шёл сюда, — пронеслось в голове, пока я шёл и смотрел на её спину — прямую, изящную, с разметавшимися по плечам пепельными волосами.

Шёлковый халатик, который ранее сполз, так и не вернулся до конца на место, и я видел её шею, линию плеч, край лопатки.

Она двигалась в коляске плавно, почти грациозно, несмотря… на все обстоятельства.

Я шёл сюда как следователь, — продолжал я мысленный монолог, — чтобы опросить соседей. Постучаться, представиться, задать пару формальных вопросов: «Вы что-нибудь видели? Слышали? Знаете семью Убойновых?» Получить такие же формальные ответы: «Нет, ничего не видели, извините». Поблагодарить и уйти. Обычная рутина. Скучная, предсказуемая и отработанная годами.

А вместо этого я иду по особняку какого-то олигарха за его полуголой дочерью в инвалидной коляске, которая пьёт дорогое вино с утра пораньше, разговаривает со мной так фамильярно, будто мы сто лет знакомы, и смотрит на меня с такой усмешкой, будто знает обо мне что-то, чего я сам о себе не знаю. И её… тот её вид…

Я осёкся. Даже в мыслях это звучало дико.

Её… эм, киска? Нет, её тело! — поправил я себя, пытаясь вернуть мышление в профессиональное русло. — Её тело, которое она, кажется, совершенно не стесняется демонстрировать. И которое я, как последний идиот или даже извращенец, не могу перестать разглядывать.

Я вздохнул и провёл ладонью по лицу, стирая испарину.

Лапин, соберись. Ты на работе. У тебя дело о пропавшей женщине, а ты идёшь по чужому дому и думаешь о том, как бы снова не опустить взгляд. Профессионал, мать твою…

Коридор закончился, и Миля резко свернула налево, в ещё один широкий проход, ведущий, судя по всему, в жилую часть особняка.

Я двинулся следом, стараясь смотреть строго перед собой.

Ладно, — сказал я себе. — Дыши ровно. Сейчас придём, ты встретишь её мать. Нормальную взрослую женщину, которая, надеюсь, будет в чем-то подлиннее и будет смотреть на тебя не как на забавную зверушку. Ты спросишь про камеры, получишь записи, поблагодаришь и уйдёшь. И весь этот цирк закончится.

Миля тем временем уже свернула в одну из комнат, толкнув дверь ладонью — легко, по-хозяйски, практически не сбавляя хода коляски.

Дверь мягко отворилась, открывая взгляду просторную спальню в тех же пастельных тонах, что и весь дом.

— Вот тут, — бросила она через плечо, кивая в сторону комнаты. — Это её спальня. Как выйдет, так и спросишь про камеры.

Я кивнул, затем сделал шаг, другой и замер посреди спальни, чувствуя себя полным идиотом.

Комната была огромной.

Широкая кровать с высоким изголовьем, застеленная светлым покрывалом, туалетный столик с зеркалом в пол стены, шкаф-купе с зеркальными дверцами, пара кресел у окна.

Идеальный порядок. Ни одной лишней вещи.

Из-за закрытой двери в дальнем конце спальни доносился ровный шум воды. Кто-то принимал душ за этой дверью. Женщина… мать Мили, которая, скорее всего, даже не подозревает, что в её спальне сейчас стоит какой-то незнакомый мужик и ждёт, когда она выйдет.

Я почувствовал, как к щекам прилила кровь.

Это было неловко и даже странно… Чертовски странно! Стоять вот так в чужой спальне, слушать шум воды и ждать, когда из душа выйдет незнакомая женщина, чтобы спросить у неё про записи с камер.

Я, человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, сейчас чувствовал себя мальчишкой, которого вот-вот застукают за подглядыванием.

— А может, вы её предупредите, что я… — начал я, оборачиваясь к Миле.

Миля не дала мне договорить, она тут же набрала в грудь побольше воздуха и громко, почти по-детски звонко, закричала в сторону закрытой двери:

— Ма-а-а-а-ам! Тут следователь к нам пришёл! Ждёт тебя!

Голос эхом разнёсся по спальне, отразился от высоких потолков и затих где-то в углах. Шум воды на секунду дрогнул — кажется, там, за дверью, услышали её крик.

Затем Миля повернулась ко мне и сказала: «Всё, я поехала» и, не добавив больше ни слова, коснулась джойстика, и коляска мягко развернулась и покатила обратно в коридор — туда, откуда мы пришли.

Я же стоял ошарашенный и смотрел ей вслед, не в силах произнести ни звука. Её пепельные волосы качнулись в последний раз и скрылись за поворотом.

Как-то… мне всё равно неспокойно, — подумал я, оставшись один в чужой спальне под шум воды за дверью. — К тому же есть неприятное ощущение, будто… я не там, где нужно.

Я сглотнул и уже собирался выйти в коридор и подождать там, но в этот момент шум воды за дверью стих, а затем в следующую же секунду дверь резко открылась.

— Чего говоришь, доченька? — раздался мягкий, певучий голос, и на пороге появилась она.

Женщина… абсолютно голая женщина.

В руке она держала небольшое белое полотенце, которым, судя по всему, только что вытирала волосы. Но больше на ней не было ничего… совсем ничего.

Я замер, просто впал в ступор от удивления и полностью потерял дар речи.