Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Досчитал так до пяти. Выдохнул. Вытащил ключ, подождал ещё пару секунд и попробовал снова. Панель загорелась. Стартер зажужжал — раз, другой, третий — и двигатель схватил, затарахтел и ожил.

Кузов привычно задрожал, и я, чуть прибавив газу, пару секунд просто слушал этот неровный, но живой звук.

— Уф-ф-ф… завёлся, — пробормотал я и тронулся.

Ехать пришлось через весь город — из старого центра с его узкими улочками и вековыми липами обратно в частный сектор, где меня ждали криминалисты, Кира и дом, из которого исчезла Ника Убойнова.

Вечерний город уже остывал после дневной жары. Окна я опустил нараспашку, и ветер гулял по салону, принося запахи асфальта, пыли и цветущих лип. Светофоры горели зелёным, машин было мало, и я ехал быстро, не отвлекаясь на мысли. Только дорога и только дело.

Навигатор привёл меня к знакомому повороту. Я сбросил скорость, свернул на улицу Солнечную и сразу увидел их.

У дома Убойновых всё ещё стоял микроавтобус криминалистов, теперь уже с открытыми задними дверцами, через которые, видимо, Сахаров и Морозова грузили оборудование. Рядом, у ворот, припарковалась служебная «Лада» — видимо, та, на которой приехала Кира. Окна в доме горели: свет был включён и на первом этаже, и на втором.

Я притёрся к обочине, заглушил мотор и вышел.

Воздух здесь был другим — тихим и почти чистым. Ни шума машин, ни гула города. Только стрекотали сверчки в траве, да где-то у соседей за забором лаяла собака.

Я подошел поближе, и под ногами хрустнул гравий, и на звук обернулся Сахаров. Он стоял у открытого багажника микроавтобуса, укладывая алюминиевый чемодан с реактивами, и, увидев меня, выпрямился.

— О, Илья Николаевич! А мы как раз сворачиваемся.

Я, кивнув, подошел ближе к калитке. Морозова сидела на ступеньках крыльца и стягивала перчатки, устало выдыхая. Вид у неё был измотанный — под глазами залегли тени, короткие волосы растрепались, но взгляд оставался цепким.

— Молодцы, — сказал я, останавливаясь, и, посмотрев на Сахарова, спросил: — Что-то еще удалось найти?

Сахаров захлопнул багажник, отряхнул руки и ответил:

— Если коротко: кровь мы обнаружили только в кабинете. И, судя по объёму, потеряла она много. Возможно, открытое ранение. А в спальне, коридоре и на кухне — всё чисто.

— Значит, всё произошло именно там, — заключил я.

Сахаров кивнул, Морозова тоже, и, не вставая, она громко добавила:

— Да… и мы ещё раз осмотрели разбитый столик и следы. Характер повреждений однозначен: на него наступили, оттуда и протектор на осколках. И, кстати, он частично совпадает со следами, что мы нашли на полу. Так что в дом зашли в обуви, — она поправила волосы и продолжила, — … а что касается механики удара: судя по характеру пятен, пропавшую ударили чем-то тяжёлым, и, скорее всего, по голове. Поэтому картина примерно такая: в ходе борьбы нападавший наступает на столик, разбивая стекло, а жертва от удара теряет сознание и заваливается на свой рабочий стол, или, что скорее всего, её ловит нападавший.

— А кроме неё? Чья-то кровь еще есть? — решил уточнить я. — Или только её?

— Кровь принадлежит одному лицу. Экспресс-тест показал только вторую группу, как и на косяке. Почти наверняка — кровь пропавшей. В лаборатории подтвердят, но я бы на вашем месте исходила из этого.

Я кивнул.

Картина вырисовывалась паршивая, — думал я. — Если криминалисты правы и Нику ударили по голове, отчего она потеряла столько крови, то чутьё подсказывало — она может быть уже мертва. Объявлять об этом, конечно же, пока рано. Но всё, что я услышал, говорило отнюдь не в лучшую сторону.

— А по поводу следов обуви — что скажете?

Сахаров покачал головой.

— Сорок третий размер, протектор стандартный. Скорее всего, недорогие кроссовки. Никаких дефектов — сколов, трещин, характерной стёртости — не обнаружено. Возможно, обувь вообще новая. А таких пар миллион и больше. Мы, конечно, сняли слепки, передадим в базу, но без подозреваемого для сравнения это ничего не даст.

Я понимающе кивнул.

Стандартный протектор, никаких дефектов — тут и определять-то особо нечего. Только вот интересно: тот, кто пришёл к Нике, знал об этом? Или так получилось, что припёрся в новой обуви специально для дела? Ну, судя по моему опыту, конечно, знал и подготовился. А это… всё усложняло.

— Понятно, а что по компьютеру? — я перевёл взгляд на Морозову. — Смотрели, что там?

— Ну как сказать… — она поднялась со ступенек и отряхнула брюки. — … да, смотрели, но так… лишь краем глаза. Кира запретила копаться без понятых. Сказала — изымаем по-правильному, а потом уже всё спокойно посмотрим. Так что пока мы видели только то, что было на рабочем столе, а это открытый браузер, почта, программа для монтажа видео. Глубже проверим уже после изъятия. Телефон, кстати, тоже изъяли и отправим на экспертизу. Но с ним будет непросто — айфон, блин, а у них пароль хрен взломаешь. Поэтому, если её муж знает код, это очень поможет.

Молодец, конечно, Кира, — подумал я. — Всё по протоколу, не подкопаешься. Но, учитывая ситуацию, могла бы и рискнуть. Хотя, с другой стороны, любая ошибка при изъятии — и все доказательства коту под хвост.

— Ладно… как узнаем насчет пароля, сообщим. — произнёс я и оглядел двор.

Соседская собака наконец умолкла, но вместе с ней вымерли и все прочие звуки: ни одного сверчка, ни шороха — только ветер гулял за забором, ворошил траву и будто всё никак не мог найти себе места.

— То есть что мы имеем? — подытожил я вслух. — Кровь, скорее всего, Ники Убойновой. Следы борьбы — только в кабинете, а за пределами дома вообще ничего: ни следов, ни свидетелей.

— Видимо, так, — чуть усмехнулся Сахаров, явно понимая, в какой я сейчас паршивой ситуации. Поймав мой взгляд, он уже серьёзнее добавил: — Ладно, мы сворачиваемся. Если появятся новые данные из лаборатории — я позвоню. Протоколы будут готовы к утру. Так что… вы не отчаивайтесь, Илья Николаевич…

— Да-да… всё нормально, разберёмся, — я через силу усмехнулся в ответ. — Спасибо вам за работу.

— Да пожалуйста, Илья Николаевич, — ответил Сахаров, поправляя брюки. — Обращайтесь.

Я уже направился к крыльцу, но на полпути обернулся:

— Кстати, а где Кира? В доме?

— Да, в доме, — отозвалась Морозова, кивнув в сторону распахнутой входной двери. — Она на втором этаже, осматривается.

Я кивнул и продолжил путь, затем, поднявшись по ступенькам, вошел в дом.

Внутри пахло чем-то химическим — должно быть, реактивами, которыми обрабатывали пятна. Я прошёл через прихожую, миновал кухню и уже взялся за перила лестницы, как вдруг замер.

Дверь в ванную на первом этаже была приоткрыта, и из щели пробивался мягкий, желтоватый свет. А за ней, в этой узкой полоске света, мелькнула тень.

Я нахмурился.

Морозова же сказала, что Кира на втором этаже.

— Кира? — позвал я негромко.

В ответ — тишина. Лишь спустя мгновение из-за двери донёсся приглушённый голос. Женский. Спокойный, деловой, но с той самой усталой интонацией, какая бывает после долгого дня. Кажется, она с кем-то разговаривала.

Она… её голос ни с чьим не спутаешь, — отметил я, усмехнувшись про себя. — Морозова, видимо, просто не заметила, как та спустилась.

Выдохнув, я сделал ещё пару шагов по коридору в сторону двери. Голос стал ближе, отчётливее — теперь различались даже отдельные слова. Кира явно с кем-то говорила.

Дверь подалась легко, бесшумно, и в мягком желтоватом свете я увидел её и тут же замер.

Кира стояла у зеркала, прижимая телефон плечом к уху, её рубашка была расстёгнута — не до конца, но ровно настолько, чтобы одна сторона соскользнула с плеча, обнажив ключицу и немного спины.

С первого взгляда было не разобрать, что именно она делает, и только присмотревшись, я заметил тонкую полоску кружева — бретелька лифчика то ли перекрутилась, то ли расстегнулась. Кира сосредоточенно пыталась вернуть её на место, но та, кажется, ускользала всё глубже в рукав.

В то же время она что-то обсуждала по телефону, затем досадливо повела плечом и запустила пальцы дальше — туда, куда, видимо, и убежала бретелька. Ткань рубашки неожиданно соскользнула ещё ниже, и в зеркале вдруг показалась грудь, освобождённая от чашки, — красивая, аккуратная, упругая и даже какая-то трогательная в своей беззащитности.

Ну ничего себе! — пронеслось в голове, и затем я подумал, что пускай всё это и вышло случайно, ведь я совершенно не собирался подглядывать. Но лишь одного взгляда хватило, чтобы эта приятная картинка впечаталась в память, а где-то глубоко внутри шевельнулось довольное, почти мальчишеское удовольствие.

У неё была красивая грудь — не большая, но на вид очень, очень вкусная, с бархатистой, почти фарфоровой кожей, на которой в мягком свете лампы нежился сосочек — нежно-розовый, аккуратный, чуть набухший то ли от прохлады, то ли от трения кружева. Казалось, он смотрел прямо в зеркало — туда, где из зеркала на него смотрел я.

А затем я вдруг понял, что и она видит меня — видит в отражении.

Наши взгляды пересеклись в зеркальной глади. Она замерла. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы в её глазах промелькнуло сначала непонимание, затем — осознание, стремительное, как удар током. А следом — то самое выражение, которое я так хорошо знал, но никак не ожидал увидеть именно сейчас. Не страх. Не стыд. Что-то совершенно другое.

— Кира, — тут же вырвалось у меня, едва я увидел её удивлённые, расширившиеся глаза.

Она резко обернулась. Телефон всё ещё был зажат у уха, рука замерла у груди, не успев поправить ткань. Теперь я видел всё не в отражении, а вживую: грудь, сосок, изгиб талии под расстёгнутой рубашкой.

Кира смотрела на меня — сначала с лёгким шоком, потом с тем самым выражением, которое я успел заметить в отражении: смесь раздражения и насмешки.

— Чёрт! Лапин, блин! — буркнула она и тут же прикрылась, затем в трубку выпалила: — Так! Да подожди ты, не тебе это… давай… Я позже перезвоню.

Она сбросила вызов, убрала телефон в карман брюк и замерла, глядя на меня с тем самым выражением, какое бывает у человека, которого застали врасплох. Не возмущённым, не испуганным — скорее удивлённым. Я тоже стоял как вкопанный, и мой взгляд всё ещё был прикован туда, куда смотреть не следовало.

— Э-э-эй, Лапин, — она щёлкнула пальцами, поймав мой взгляд, — может, всё-таки выйдешь? Я тут не совсем одета, если ты не заметил.

Я это заметил. Ещё как заметил.

И, кажется, продолжал пялиться дольше, чем позволяли приличия. Кира это поняла — и просто, продолжая буравить меня взглядом, медленно прикрыла дверь.

— Ээ… извини, — сказал я в уже закрытую дверь, затем прислонился спиной к косяку.

За дверью послышалось ворчание:

— Ну ты даёшь, Лапин… Нельзя же так.

— Так дверь была открыта, — ответил я, глядя в стену напротив. — Кто ж знал, что ты там… этим занимаешься.

— А что мне делать, если оно целый день натирает⁈ — бросила она громче, и в голосе прозвучала та самая смесь досады и усталости, какая бывает, когда сил терпеть уже не осталось. Потом тише, уже явно для себя, пробормотала: — Блин, может, вообще снять его к чёрту…

За дверью зашуршала одежда.

Я мысленно усмехнулся — не над ней, а над всей этой дурацкой ситуацией.

День, который никак не кончается, продолжает меня удивлять.

— Ты там скоро? — спросил я, не оборачиваясь. — У нас тут, вообще-то, куча дел, если ты не забыла.

Из-за двери донёсся тяжёлый вздох, больше похожий на сдавленный стон.

— Се-ча-а-айс… — протянула Кира, а потом почти шёпотом, но так, чтобы я услышал: — Мало того что целый день натирало, так ещё и грудь перед тобой засветила. Круто. Просто блеск.

Я согласно кивнул с улыбкой на лице, ведь это действительно было блестяще.

Через несколько секунд дверь распахнулась.

Кира стояла на пороге, сжимая в руке скомканный чёрный бюстгальтер — тот самый, кружевной, с тонкими бретельками. Виновник её дневных мучений.

Она поймала мой взгляд, опустила глаза на свою руку и потом снова подняла на меня — уже с той самой знакомой усмешкой.

— Ну что? Доволен?

Я сделал максимально невинное лицо:

— Не-а-а, — я мотнул головой, пряча ухмылку, — … ты вообще про что? — я глянул на её руку, держащую бюстгальтер, и решил пошутить. — Про это? — вытянув руку, я спросил. — Это что, новая улика? Дай посмотрю.

— Ой, а-а… маньяк-извращенец, блин, — фыркнула она, качая головой. — И ведь крадётся ещё, как кот хитрый.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла в сторону кухни. Бюстгальтер так и болтался у неё в руке.

Я двинулся следом и сказал ей в спину:

— Не то чтобы я подкрадывался. Я вообще-то тебя звал. Кричал даже. И громко. А ты не слышала, видимо, из-за телефона.

— Ага-ага, конечно, — бросила она через плечо. — Оправдывайся теперь.

Я решил не реагировать. В её глазах я уже был каким-то извращенцем, и что бы я сейчас ни сказал — она сочтёт это жалкими оправданиями. Так что проще сменить тему.

— Ну и ладно… Кстати, с кем ты там разговаривала? Это по делу?

Она зашла на кухню, остановилась, осмотрелась и обернулась, затем уперла руки в бока и ответила:

— Нет, я разговаривала с подружкой. — она выделила голосом последнее слово, давая понять: комментарии не требуются. И, не дав мне вставить ни звука, тут же переключилась, шагнув ближе и понизив голос: — Ну так что? Что там с родственниками? Узнал что-то полезное?

Я тяжело вздохнул, вспомнив разговор с Александром Тимуровичем, а потом и с Элеонорой Сергеевной.

Перед глазами на мгновение всплыла картинка: пианино, кружевная скатерть, влажные губы, яркие стоны. Я отогнал воспоминания и заставил себя говорить по делу.

— Короче говоря, родители у неё в разводе уже как пять лет. Отец — психоаналитик, частная практика в центре.

— Яблоко от яблони? — перебила Кира, приподняв бровь.

— Не совсем, — ответил я, покачал головой. — У Ники нет профильного образования. Ни психологического, ни медицинского — вообще ничего. Училась на маркетолога, бросила на третьем курсе. Так что она просто блогер. Без диплома, без лицензии, без всего.

Бровь Киры дёрнулась вверх — но лишь на мгновение. Затем она быстро вернула лицу привычное выражение и сказала:

— Ясно. Что ещё?

Я на секунду отвлёкся.

Взгляд сам скользнул по её лицу, задержался на губах — тех самых, недавно надутых. После долгого дня они казались чуть припухшими, и эта деталь зацепилась в сознании совершенно некстати.

Я отвёл глаза и продолжил:

— Общались они редко. Раз в неделю, не чаще. Иногда она брала у отца в долг, но, он сказал, всегда возвращала. И дом этот, кстати, он им купил в подарок на свадьбу.

Кира снова удивилась, на этот раз заметнее:

— Вот как… понятно. Ты поэтому спрашивал про кредиты и долги?

— Да. Ты узнала что-нибудь?

— Я позвонила в банк, но там сказали, что дадут ответ позже. — она поморщилась. — Бюрократия… сам знаешь.

— Ясно. — я прошёлся по кухне, осматриваясь, и остановился у стола. — Мать Ники сказала то же самое. Про подруг они вообще ничего не знают. Такое чувство, что у неё действительно нет друзей.

— А ты не веришь в такое?

— Нет, конечно. Хотя бы знакомые-то должны же быть.

— Ну не знаю… — Кира задумалась, постучала пальцами по столешнице. — Она ведь популярный блогер: постоянное внимание, эфиры, комменты, курсы… Может, у неё просто не остаётся сил на что-то ещё? Вся энергия уходит туда, и в итоге в окружении — никого. Я бы не удивилась, если б так и оказалось.

Я снова бросил взгляд на Киру — теперь уже ниже, туда, где под тонкой тканью рубашки отчётливо проступали два острых бугорка. И мой взгляд задержался дольше, чем следовало.

Кира перехватила мой взгляд и выразительно приподняла бровь:

— Лапин, ты не обнаглел, а? Может, мне еще рубашку снять, чтобы тебе лучше было видно?

Я чуть смутился, но вида не подал, хотя взгляд всё же отвёл и, посмотрев в сторону, задумчиво произнёс:

— Так-так… получается, что на данный момент мы в тупике.

Она хмыкнула, качнула головой, но заострять внимание не стала — только поправила ворот рубашки и двинулась к столу.

— Ну не совсем. — Кира взяла сумку, не глядя убрала туда бюстгальтер и застегнула молнию. — Завтра придут все анализы, тогда и будем точно знать, от чего отталкиваться.

— А что мы узнаем? — перебил я. — Что кровь принадлежит Нике? В этом я и так уверен.

— Ой, ну извините, Шерлок, — фыркнула она, — а я-то, наивная, думала, что улики надо проверять, прежде чем выводы делать. И там, между прочим, ещё и отпечатки обуви есть.

Я посмотрел на неё с сомнением и спросил:

— Ты серьёзно?

— Ну а что? — она пожала плечами. — Мало ли.

Я на мгновение замолчал, покачал головой и посмотрел на неё испытующе:

— Слушай, Кира… А тебе не кажется, что всё это какая-то подстава?

Она чуть возмущённо вскинула подбородок и буркнула:

— Почему это?

— Ну смотри: во-первых, камеры не зафиксировали никого ни на вход, ни на выход через ворота, кроме мужа. Во-вторых, собаки на улице след не взяли…

— Собаки могли и не взять, ты же сам знаешь, — парировала Кира. — Если её вынесли и бросили в машину, например.

— Да, — кивнул я, — но в совокупности это выглядит так, будто её вообще не выводили через двор. То есть либо она где-то здесь, либо её вынесли с задней стороны, но там следов нет.

— Я всё осмотрела, — произнесла Кира, опережая мой вопрос, и выставила ладонь вперёд, будто отгораживаясь от моих сомнений. — Подвал, чердак, шкафы. Пусто. Так что не смотри на меня так.

Я выдохнул и прошёлся по кухне, остановившись у окна. За стеклом уже стемнело. Фонарь у ворот раскачивался на ветру, тени дрожали на гравии.

— Ну вот, — подытожил я. — С задней стороны дома чисто, но с передней — тоже. А внутри — кровь и разбитый столик.

Кира перестала барабанить пальцами по столешнице и посмотрела на меня:

— К чему ведешь?

Я развернулся к ней лицом и упёрся руками в столешницу:

— Я к тому, что это выглядит как инсценировка. Кто-то очень старался замести следы снаружи, но внутри оставил достаточно, чтобы мы точно пришли к выводу: здесь что-то случилось. Кровь затёрли, но не до конца. Разбили столик, но не убрали осколки. Понимаешь? Если бы преступник хотел всё скрыть — он бы убрал столик. А если бы не хотел — не стал бы тереть кровь. А тут — и то, и другое. Как будто кто-то специально играет с нами в поддавки.

Кира слушала, скрестив руки на груди, но я видел, как под складками форменной рубашки напряглись плечи. Она не перебивала — редкое качество, которое появлялось у неё только в те моменты, когда она всерьёз переваривала информацию.

Её взгляд скользнул в сторону, к окну, потом вернулся ко мне. Брови чуть сошлись к переносице, а пальцы правой руки начали выбивать беззвучный ритм по локтю левой — старая привычка, означавшая, что внутри идёт интенсивный мыслительный процесс.

— Думаешь, нас намеренно пускают по ложному следу? — спросила она тихо. — Но мне вот кажется, что тут всё логично, — добавила она. — И всё было сделано, чтобы нас запутать. Может же такое быть?

— Пока не знаю, — ответил я. — Но картинка не складывается. И это мне не нравится. — я достал из своего кармана ручку и начал крутить её в пальцах. — Либо это делал идиот, либо тот, кто хотел, чтобы мы подумали, что он идиот.

Кира усмехнулась, качнув головой:

— Ну ты смешной, Лапин. Мы же уже кучу раз сталкивались с тем, что убийца убирает свои следы, но всё равно что-то остаётся. Всегда что-то остаётся.

Она заметила на столе кружку, машинально заглянула в неё и снова перевела взгляд на меня:

— Смотри: не будь тут крови — мы бы могли решить, что человек просто сбежал. А так как есть следы похищения, это уже сто процентов уголовное дело. Но разгром могли оставить и специально, чтобы нам показалось…

— … что тут могла быть семейная ссора? — подхватил я. — Мол, муж с женой поругались, случилась драка, а дальше что-то пошло не так.

— Именно, — кивнула Кира. — И если это инсценировка, то мы вообще пока не знаем, за что тут хвататься в первую очередь.

Я хмыкнул и перестал крутить ручку:

— И тогда всё, что мы сейчас нашли, — возможно, просто мусор. — произнёс я это скорее для себя, будто проверяя мысль на прочность, и после паузы продолжил: — Ну хорошо. Давай на минуту допустим, что это не инсценировка и не муж. Что есть кто-то ещё — человек или группа не самых умных людей, которые пришли именно за Никой. Тогда они должны были знать, что в дом можно попасть незамеченными только сзади и только через окна. А это уже говорит о том, что этот человек или эти люди были тут ранее и осматривались. Причем довольно внимательно. Но дальше — какой мотив? Выкуп? Если так, то она должна была пропасть до того, как муж вернулся домой. Потому что даже уставший человек услышит грохот разбитого стекла. Или крик. А скорее всего — и то, и другое.

Кира подхватила мысль, развивая её:

— Я тоже об этом думала, но если допустить, что всё происходило, когда он уже был дома, — тогда почему ему самому ничего не сделали? Так не бывает… если это только были не профессионалы. Но…

— Но профессионалы бы не оставили столько следов. — закончил я за ней.

Кира улыбнулась и кивнула.

— И кстати, насчёт выкупа — никакой информации нет. Ни звонков, ни требований. Так что цель явно не выкуп.

— Да-а, — протянул я задумчиво. — С деньгами у них, прямо скажем, негусто. И единственный, у кого могут быть большие деньги, это отец Ники. Но с ним, насколько мне известно, никто не связывался.

— Значит, не выкуп, — повторила Кира, затем поправила волосы, убирая прядь за ухо. — Тогда давай рассмотрим вариант с местью.

Я кивнул, подхватывая её мысль:

— Но кто и за что? Она блогер, у которой на данный момент, насколько нам известно, нет ни друзей, ни подруг. Остаются только…

— … подписчики? — теперь уже Кира закончила за мной.

— Может быть. Или кто-то, кому она разрушила жизнь своими советами про отношения. Клиентка, которой стало только хуже. Может, чей-то муж, от которого ушла жена после её курсов. Вариантов масса.

— Но тогда это не может, а точно должен быть мужчина, — возразила Кира. — Чтобы вынести тело, нужна сила.

— Или несколько человек, — добавил я.

— Да, но след обуви пока только один. Мужской. На стекле и на ламинате в коридоре. А больше нигде — ни на лестнице, ни в спальне, ни на кухне. Так что, возможно, был кто-то один.

— И это тоже странно, тебе не кажется? — я развернулся к ней. — В доме, где все ходят без обуви, находят следы только на разбитом столике и в коридоре. А на остальном полу — ничего. Так?

— Криминалисты сказали — так, — подтвердила Кира.

— Обувь Евгения смотрели?

— Сорок пятый размер… — я задумался на секунду. — Сорок пятый… а следы — сорок третий. Разница в два размера. Можно, конечно, предположить, что у него есть обувь меньшего размера, но это было бы странно. Скорее всего, это не его след.

— Криминалисты проверили всю обувь, которая была у них в коридоре, — ответила Кира. — Сняли слепки с каждой пары. Но на первый взгляд подходящих не нашли. Ни по протектору, ни по размеру. Сказали: завтра будут сравнивать детально и дадут точный ответ.

— А какая на нем была обувь, когда он уходил? — спросил я.

Кира пожала плечами:

— Кроссовки какие-то. Белые. Я не разглядывала. Но мы же берём в расчёт, что это не он.

— Да, но проверить всё равно надо. Хотя бы чтобы исключить окончательно.

— Проверим, — кивнула Кира. — Но ты учти: сорок третий и сорок пятый — это всё-таки ощутимая разница. Так что завтра будем знать точно. И размер, и протектор, и всё остальное.

Я вздохнул и устало потёр переносицу. Голова уже начинала гудеть от этих мыслей. Где-то на краю сознания крутилась версия, что следы могли оставить намеренно — как часть инсценировки. Но ради чего?

Нет, тут другое. Скорее всего, просто промах. Наступил на столик в спешке — то ли разбил его, то ли уже по осколкам прошёлся. А вытирать каждый не догадался, или не было времени, или просто не придал значения. А вот пол в коридоре, видимо, затёр, но не идеально. Поэтому следы и остались только там, на ламинате, и здесь, на стекле.

Это говорит об одном: преступник торопился и боялся, что его застанут. А застать его мог только Евгений, который вернулся домой около девяти вечера. Значит, примерно в этом промежутке всё и случилось.

— Ладно, — сказал я вслух, отрываясь от своих мыслей. — Завтра узнаем.

Кира кивнула и уже собиралась что-то сказать, как я вдруг её опередил и произнес:

— Слушай, а давай сделаем следственный эксперимент.

— Это какой? — она чуть прищурилась.

— Я пойду в спальню, где лежал Евгений. А ты — в кабинет Ники. Попробуем понять, слышно ли что-то оттуда или нет.

Кира хмыкнула:

— И что мне делать? Кричать?

— Ну, для начала просто потопай ногами. Потом покричи. Для чистоты эксперимента.

Она усмехнулась уголком губ:

— Мы ведь даже не знаем, кричала она или нет.

— Нам нужно в целом понять, возможно ли было, чтобы преступление совершалось, когда он был дома. Мог он это услышать или нет? Если да — то он либо соучастник, либо мы чего-то не знаем. Если нет — тогда преступники могли действовать, пока он спал, и он действительно ничего не слышал.

Кира на секунду задумалась, потом решительно кивнула:

— Ну хорошо. Давай.

Я развернулся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Половицы под ногами едва слышно скрипнули, и я задумался: а интересно, слышен ли этот скрип из спальни, когда находишься внутри и не ждёшь гостей?