— Тогда… я начну?

Она предлагала это так, будто речь шла о чём-то совершенно естественном — о чашке чая, о прогулке в парке, о маленьком удовольствии, которое она была бы рада мне доставить. И от этого контраста — между её мягким, культурным тоном и тем, что именно она предлагала, — у меня кружилась голова.

Я просто кивнул ей, потому что дар речи покинул меня окончательно. Эта женщина слишком уж удивляла меня, нет — даже поражала. То, как она говорила, то, как двигалась, то, как сочетала в себе материнскую нежность, музыкальную утончённость и эту обжигающую, почти неприличную прямоту, — всё это сбивало с ног.

Элеонора улыбнулась — мягко, понимающе — и без лишних слов взяла свои груди в ладони. Чуть приподняла их и начала медленно, едва касаясь, водить сосками по головке моего члена. Твёрдые, сморщенные бугорочки скользили по самой чувствительной коже, оставляя за собой влажные дорожки из выступившей смазки — моей и её собственной слюны.

Она делала это не спеша, с каким-то особым, почти медитативным наслаждением. Её лицо смягчалось, губы приоткрывались, дыхание становилось чаще — и я видел, как в её глазах разгорается тот самый огонёк, который, наверное, не зажигался уже очень давно.

Она играла с ним, как с дорогой игрушкой. То проводила сосками по кругу вокруг головки — медленно, дразняще, едва касаясь, — то прижимала их плотнее, так, что твёрдые вершинки почти вдавливались в разгорячённую плоть. Иногда она чуть разводила груди в стороны и снова сводила их, зажимая член между ними — но теперь не для ритмичного скольжения, а просто чтобы почувствовать его тепло своей кожей. Она словно пробовала его на ощупь — не руками, а самым нежным, самым женственным, что у неё было.

Я понимал, что ей это явно нравилось. Не меньше, чем мне.

Она поймала мой взгляд и, не отрываясь, снова прижала грудь к члену — теперь уже увереннее, плотнее, — и провела им между ними снизу вверх, так, что головка на мгновение скрылась в ложбинке, а когда появилась снова, на ней блестела новая капля смазки. Элеонора стёрла её подушечкой большого пальца, растёрла по коже, и её губы тронула та самая лёгкая, понимающая улыбка.

Я смотрел на неё — на эту взрослую, зрелую женщину, которая ещё полчаса назад говорила о Бахе, о своих учениках, о том, как важно слушать интонации, — и не мог оторваться. Она была красива сейчас не той красотой, что бросается в глаза на улице, а другой — глубокой, зрелой, наполненной опытом и желанием. Желанием, которое она, кажется, копила годами и теперь выпускала на свободу — неспешно, со вкусом, никуда не торопясь.

Всё, что я видел перед глазами, мне казалось неправильным. Но в то же время — чертовски возбуждающим.

Она вдруг остановилась, отстранилась, и я почувствовал, как прохладный воздух коснулся влажной от слюны головки. Элеонора наклонилась ниже — медленно, почти ритуально, — и, не касаясь меня руками, одним движением провела языком по всей длине члена. От основания до самой верхушки — горячо, влажно, тягуче, будто пробовала мороженое в жаркий день.

Я замер. А потом — сам не знаю зачем — напряг его изо всех сил, так, что он застыл каменным столбом, вытянувшись ровно, как по струнке. Ей в помощь. Или себе в утешение.

Она оценила. Чуть усмехнулась — одними глазами — и, не разрывая зрительного контакта, погрузила его в рот. Медленно, глубоко, до самого основания. Задержалась на секунду — и так же медленно выпустила, позволив члену выскользнуть из губ с влажным, причмокивающим звуком.

Потом её язык снова прошёлся по стволу — на этот раз не вдоль, а по кругу, обводя каждую вену, каждый изгиб, словно она запоминала его форму на ощупь. Головка блестела от слюны, и я чувствовал, как воздух холодит её сильнее, чем остальную кожу.

А потом она взяла член в левую руку у самого основания, зафиксировала — крепко, уверенно — и направила вверх, плотно прижав к своей груди. Кожа там была чуть прохладнее, чем во рту, но такая же нежная. Правой ладонью она подхватила одну грудь, приподняла, и член оказался зажатым между ними — между тёплой, мягкой плотью и её тонкими пальцами, которые придерживали грудь сбоку, создавая узкий, горячий канал.

И вот она начала двигаться.

Медленно, ритмично, чуть приподнимаясь на коленях и опускаясь обратно. Член скользил в этом канале — то вверх, то вниз, смазанный её слюной и моим собственным предэякулятом. Головка то выглядывала из-под её ладони, то пряталась в мягкой плоти, и каждый раз, когда она появлялась, Элеонора чуть задерживалась, обводя её губами, но не беря в рот полностью — только дразня, и только обещая.

Это было непривычно. У меня такого раньше не было — мысли, конечно, мелькали, фантазии, картинки где-то на периферии сознания, но чтобы вот так, в реальности, чтобы взрослая женщина, прижимая к себе мой член, умудрялась извлекать из этого целую симфонию движений…

Нет, такого в моей практике ещё не случалось.

Это было приятно — мягко, тепло, обволакивающе, — но недостаточно, чтобы довести до разрядки. Скорее, это была прелюдия. Красивая, изысканная, но всё же прелюдия.

А она чертовски умело это делает, — мелькнуло в голове. — Несмотря на пять лет одиночества, навыков она не растеряла. Интересно, а мужу своему она такое делала?

Она, словно почувствовав мои мысли, подняла на меня глаза и улыбнулась — мило, почти по-девичьи, но с той глубиной, которая бывает только у женщин, знающих цену и удовольствию, и боли.

Элеонора сделала ещё несколько движений, а потом, заметив, как из головки снова выступила прозрачная капля, остановилась и слизнула её — легко, кончиком языка, будто собирала утреннюю росу.

Потом она медленно встала, грациозно, не сводя с меня глаз, и её пальцы легли на застёжку юбки сзади. Молния подалась с тихим шелестом, ткань соскользнула на пол, и она перешагнула через неё — легко, как через порог.

— Ну как? — спросила она негромко, и в голосе прозвучала та самая нотка: ей было важно моё мнение. Не просто реакция — оценка.

Я не ответил сразу. Вместо этого я посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, каким обычно смотрю на свидетелей, когда хочу, чтобы они сами заполнили паузу. Но сейчас это был не допрос. Это была игра.

Чуть склонив голову набок, я сделал вид, что задумался, и выдержал паузу ровно на секунду дольше, чем было нужно. Элеонора едва заметно переступила с ноги на ногу. Пальцы её дрогнули. Она ждала, и в её глазах промелькнуло что-то среднее между нетерпением и лёгкой тревогой — как у ученицы перед строгим педагогом.

— Всё… — начал я, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, — … было…

Я снова замолчал. Она чуть приоткрыла губы, уже готовая то ли улыбнуться, то ли возразить, и в этот момент я наконец закончил:

— … очень хорошо. — я выдержал ещё одну крошечную паузу и, не удержавшись, добавил с лёгкой усмешкой: — Но когда мы перейдём к десерту?

В её глазах мелькнуло облегчение пополам с весёлой искрой.

Она поняла игру и приняла её.

А я попытался превратить всё в шутку — глупую, неловкую, но единственно возможную, когда перед тобой стоит полуобнажённая женщина, а в голове периодически гремит: «Ты на службе, Лапин. У тебя ведь дело…». Но тело отказывалось слушать. Член пульсировал с такой настойчивостью, что заглушал любые доводы рассудка.

Я чувствовал каждый удар сердца уже не в груди, а где-то внизу живота — горячий, требовательный, почти болезненный. Тело хотело разрядки. Немедленно. Здесь и сейчас. И эта женщина — с её шёлковой блузой, упавшей на пол, с её внимательным взглядом и лёгкой улыбкой — знала это лучше меня.

Где-то на периферии сознания ещё теплилась мысль: «Остановись. Скажи, что тебе пора. Что тебе не нужен десерт. Что у тебя аллергия». Но язык не поворачивался. Да и какой смысл врать, если она всё видит?

А она тем временем уже снимала с себя трусики. Не торопясь, с той же плавной, чуть ленивой грацией, с какой до этого расстёгивала блузку. Они были из того же чёрного кружева, что и бюстгальтер, — тонкие, полупрозрачные, с высокой посадкой и маленьким бантиком спереди. Лёгкая, почти невесомая полоска ткани, которая пересекала бёдра и исчезала между ними.

Когда она наклонилась, чтобы снять их, кружево натянулось на ягодицах, а когда она выпрямилась и отбросила трусики в сторону, я увидел всё.

Там, внизу живота, у неё был аккуратный треугольник тёмных волос — ухоженный, но естественный. Не выбритый под ноль, как у Мили, не гладкий и пустой, как у Леночки, а именно такой, какой бывает у взрослой женщины, которая не гонится за модой, а остаётся собой. Волосы были чуть влажными — то ли от возбуждения, то ли от тепла её тела, — и блестели в мягком свете лампы.

Между ног, под этим треугольником, угадывались нежные, припухшие половые губы — тёмно-розовые, блестящие от выступившей влаги.

Она стояла передо мной — полностью обнажённая — и не пряталась. Не прикрывалась, не смущалась, не отводила взгляда. Напротив — она снова наслаждалась тем, как я на неё смотрю. Тем, как мой взгляд скользит по её телу: по плечам, по груди, по изгибу талии, по бёдрам и ниже — туда, где тёмный треугольник волос блестел в мягком свете лампы. Она впитывала это внимание, как сухая земля впитывает воду.

Через пару секунд она опустила руку вниз — медленно, нежно — и коснулась себя.

Пальцы скользнули по тёмным завиткам, раздвинули припухшие, влажные половые губки, открывая взгляду то, что было скрыто. Розовую, блестящую глубину — маленький, тугой входик, который пульсировал в такт её дыханию. И выше — аккуратную бусину клитора, набухшую и любопытно выглядывающую из-под капюшончика.

— Илья, — произнесла она тихо, и в голосе её прозвучала та самая нежность, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Я хочу, чтобы вы взяли меня грубо и жестко. Прямо здесь, на моём любимом пианино. Вы же не против?

Я усмехнулся — не над ней, а над ситуацией и над этим днём, который всё никак не кончался, и над собой.

— С удовольствием, Элеонора Сергеевна, — ответил я хрипло. — Но думаете, там будет удобно?

Она улыбнулась — широко, открыто, — и в этой улыбке мелькнуло что-то молодое, озорное, чего я не видел в ней раньше.

— Именно так. Идите за мной.

Элеонора развернулась и пошла к пианино, а я, встав, проследовал за ней.

Она двигалась легко, почти бесшумно, и её босые ступни оставляли на паркете едва заметные следы. Подойдя к инструменту, она опустила крышку — плавно, аккуратно, будто закрывала книгу, — и оперлась о неё бёдрами. Потом чуть приподнялась, села на лакированное чёрное дерево и медленно, глядя мне прямо в глаза, раздвинула ноги.

Теперь она была передо мной — полностью открытая, беззащитная и одновременно царственная, как королева на троне. Только троном ей служило старое пианино, а короной — рассыпавшиеся по плечам волосы.

— Идите ко мне, — сказала она и протянула ко мне руку, а затем игриво поманила пальцем. — И не переживайте. Этот инструмент выдержит всё.

Я смотрел на неё — на её киску, которая блестела в мягком свете лампы, влажная и открытая, манящая. Между раздвинутых ног всё было видно до мельчайших деталей, и этот вид снова пробуждал во мне дикого зверя, и сопротивляться этому внутреннему порыву возбуждения… этому зову похоти и разврата не было ни сил, ни желания.

Сделав всего еще один шаг, я оказался так близко, что головка моего члена коснулась её промежности. Прижалась к влажным складкам, скользнула по ним, и она тихо, почти беззвучно простонала — негромко, но так, что у меня по спине пробежала дрожь.

— Войдите в меня, — прошептала она и закрыла глаза в предвкушении. — Ну же…

Я взял свой член в руку и провёл головкой по её половым губам — медленно, снизу вверх, раздвигая складки, но не входя внутрь. Смазка покрывала головку, делая её скользкой и блестящей. И я сделал так пару раз, и с каждым движением она вздрагивала и подавалась бёдрами навстречу.

И затем, решив, что я уже достаточно заставил её ждать, я вошёл внутрь.

Это было не резко, не грубо — плавно, одним долгим, глубоким движением. И я почти не почувствовал сопротивления. Она была настолько мокрой, что член просто скользнул внутрь, словно дорогой гость. Стенки раздвинулись, принимая меня целиком, и обхватили так плотно, так туго, что я замер на секунду, боясь кончить прямо там от всего этого хлынувшего со всех сторон удовольствия.

Она выдохнула — длинно, прерывисто — и откинулась назад, опираясь руками о крышку фортепиано. Грудь её приподнялась, бёдра раздвинулись ещё шире, и я почувствовал, как внутри неё всё сжимается и пульсирует вокруг моего члена.

Я начал двигаться медленно, размеренно, давая не только ей привыкнуть, но и себе. Она была такой узкой, такой влажной, что каждый толчок отдавался приятным эхом где-то в позвоночнике.

Сделав еще несколько толчков, сохраняя темп, я взял её ногу под коленом, приподнял и раздвинул чуть шире, открывая доступ глубже. И тут же вошёл до самого конца, до упора, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня.

Она тут же вскинула руку, обхватила меня за шею и притянула к себе. Я наклонился, и она прижалась ко мне всем телом — грудью, животом, бёдрами, — обнимая так, будто мы были не случайными любовниками на крышке старого пианино, а давними и изголодавшимися друг по другу.

Её лицо оказалось совсем близко. Я чувствовал её жаркое, прерывистое дыхание на своей щеке, слышал каждый всхлип, каждый стон, каждый шёпот. Она дышала часто и сбивчиво. А я продолжал двигаться, держа её ногу на весу и чувствуя, как она с каждым моим проникновением чуть вздрагивает и будто еще сильнее прижимается ко мне.

Её пальцы на моей шее сжались, ногти чуть царапнули кожу. Она не стонала — она дышала. Громко, часто, влажно, и это дыхание было интимнее любых слов. И чем дольше я это слышал — этот ритм, этот шёпот, эти всхлипы, — тем сильнее внутри разгорался пожар возбуждения.

Я уже не думал ни о чем.

Осталась только она — эта женщина, которая дышала мне в шею, и каждую новую секунду я хотел большего. Хотел глубже и сильнее, хотел раздолбать эту её мокрую, тугую дырочку так, чтобы она запомнила меня навсегда.

Перехватив её бёдра обеими руками, притянул к себе резче и вошёл до упора — так глубоко, что она вскрикнула. Не от боли — от неожиданности. И я тут же вышел почти полностью и снова вошёл. И снова. И снова.

Ритм стал жёстче, темп — быстрее.

Крышка пианино под нами глухо гудела, отзываясь на каждый толчок, будто аплодируя нашей страсти. Я смотрел на неё — на её лицо, искажённое наслаждением, на её губы, которые беззвучно шептали что-то, — и чувствовал, как желание превращается в одержимость.

Мне хотелось иметь её вечно. Не кончать. Не останавливаться. А просто трахать — сильно, глубоко, бесконечно, — пока ноги не подкосятся, пока воздух не кончится и пока время не остановится. И я трахал её, наслаждаясь каждым мгновением и тем, как её киска обхватывает мой член, как скользит и как пульсирует в ответ.

Этот звук, этот влажный, приглушённый хлюп при каждом толчке сводил с ума. Я чувствовал, что уже на грани — ещё немного, и всё закончится.

Мышцы напряглись, дыхание сбилось, и я, не сбавляя темпа, выдохнул:

— Я скоро… Я сейчас кончу.

Она подняла на меня глаза — затуманенные, пьяные от возбуждения — и ответила нежно, но голос дрожал от того же напряжения, что и мой:

— Кончайте в меня. Всё хорошо. Не бойтесь. Кончайте.

Я на секунду замер, встретившись с ней взглядом. Где-то глубоко, на самом дне сознания, мелькнула мысль — слабая, далёкая, как эхо в пустом коридоре: «Так нельзя». Но она тут же утонула в горячей, пульсирующей волне желания, которое неистово било изнутри.

Мне до невозможности, до скрежета в зубах хотелось заполнить эту мокрую, тугую, горячую дырочку до самого края — так, чтобы сперма текла по бёдрам, чтобы ни капли не осталось внутри меня, чтобы всё, что накопилось за этот безумный, выматывающий день, выплеснулось разом — в неё, в эту женщину, в эту минутную слабость.

Я сделал ещё несколько толчков — резких, глубоких, на пределе, чувствуя, как мышцы сводит судорогой, как яйца поджимаются, как где-то в основании позвоночника закручивается тугая, невыносимая спираль, — и меня накрыло.

Перед глазами вспыхнуло — не свет, а скорее жар, белый, обжигающий, стирающий всё: и эту комнату, и этот вечер, и дело, которое я должен был вести, и стыд, который я должен был чувствовать. Осталась только она — её тепло, её влага и её тело, сжимающее меня изнутри.

Сперма выплеснулась мощными, пульсирующими толчками — горячая, густая, наполняющая её до самой матки. Я чувствовал, как она выходит из меня — рывками, спазмами, — и как с каждым толчком из меня уходит не только семя, но и всё напряжение, что копилось часами.

А мои бёдра всё ещё двигались — уже медленнее, но не останавливаясь, — вгоняя сперму глубже, дальше, до упора, будто я боялся, что иначе она вытечет, потеряется или исчезнет зря. Элеонора в ответ на мои дары вцепилась в меня обеими руками, ногти впились в плечи, и она застонала — уже не сдерживаясь, громко, протяжно, — чувствуя, как внутри разливается моё тепло.

Её тело вздрагивало, бёдра прижимались теснее, и она ловила каждую каплю, каждую пульсацию, будто не могла насытиться. Она тяжело дышала, прикрыв глаза, и её пальцы всё ещё сжимали мои плечи. Я сделал последний, самый глубокий толчок и остановился, оставшись внутри. Не двигаясь. Просто чувствуя, как в такт её дыханию стенки её киски ритмично сжимаются вокруг моего члена — мягко, пульсирующе, будто не хотели отпускать.

Прошло несколько секунд. Она открыла глаза, отстранилась чуть назад, чтобы видеть моё лицо, и улыбнулась — нежно, благодарно и чуть устало.

— Уф-ф, — выдохнула она, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. — Как давно у меня не было…

— Да уж, — ответил я, просто чтобы что-то сказать, и тоже выдохнул. — Фу-ух…

Я аккуратно, почти осторожно вышел из неё. И едва головка скользнула наружу, как следом потекла большая, густая порция спермы — белая, тягучая, смешанная с её соком.

Она потекла по внутренней стороне бедра и начала капать на паркет.

Элеонора заметила это мгновенно и опустила руку вниз, подхватила ладонью вытекающую сперму — быстро, но аккуратно, будто собирала драгоценную жидкость, которую жалко терять. Поднесла ладонь к лицу, посмотрела на белую крохотную лужицу в своей руке и, не отводя от меня глаз, слизнула её.

Медленно, смакуя, она провела языком от основания ладони до кончиков пальцев.

— Вы меня извините, если что, Илья, — сказала она тихо, всё ещё тяжело дыша. — Но мне так давно этого не хватало…

— Ничего, — ответил я, поправляя одежду и чувствуя, как горят щёки. — Я, если честно, тоже чувствую себя как-то не по себе. Но… не жалею, что так вышло.

Она посмотрела на меня — всё с той же мягкой, понимающей улыбкой — и тихо, почти одними губами, произнесла: «Правда… спасибо вам». Потом легко, грациозно соскользнула с крышки фортепиано, придерживаясь за его край, и поправила волосы.

Сейчас, в тусклом свете лампы, раскрасневшаяся и растрёпанная, она выглядела не матерью пропавшей дочери и не строгой учительницей музыки, а просто женщиной, которой наконец-то стало хорошо.

— Там, в конце коридора, ванная, — сказала она, кивая в сторону двери. — Можете привести себя в порядок.

Я кивнул, повернулся и пошёл по коридору.

Половицы под ногами тихо поскрипывали, в старой люстре под потолком тускло горела одинокая лампочка. Ванная нашлась сразу — небольшая, но чистая, отделанная бежевым кафелем. Над раковиной висело круглое зеркало в простой белой раме, на полочке — аккуратно расставленные баночки и флаконы.

Включив воду, я подставил ладони под холодную струю и умылся — сначала лицо, потом шею, потом провёл влажными пальцами по волосам, приглаживая их, и после помыл своего дружка.

Взял чистое полотенце, приятно пахнущее чем-то цветочным, вытер лицо, руки и всё остальное.

Посмотрел на себя в зеркало: раскрасневшийся, слегка взъерошенный, но уже собранный. Рубашку заправил заново, ремень затянул, ширинку проверил — на автомате, без лишних мыслей, как делал это сотни раз. Из зеркала на меня смотрел уставший, но какой-то странно довольный мужик. Я покачал головой и вышел обратно в коридор.

Она уже ждала меня.

Элеонора стояла, прислонившись плечом к стене, в лёгком, небрежно накинутом халатике — светлом, почти прозрачном, который она даже не потрудилась запахнуть как следует. Полы свободно расходились, открывая взгляду всё то, что ещё несколько минут назад я держал в руках и жестко трахал.

На внутренней стороне её бёдер поблёскивали подсохшие дорожки — следы нашей близости, которые она, кажется, не торопилась смывать.

Она чуть наклонила голову, прижалась затылком к стене и смотрела на меня — радостная, расслабленная, с той лёгкой, сытой улыбкой, какая бывает у женщины, которая наконец-то получила то, чего давно хотела.

Элеонора молчала и смотрела на меня, довольно улыбаясь. А я замер на полпути, чувствуя, как внутри снова поднимается волна неловкости. Весь мой профессиональный опыт, все годы службы, все допросы и очные ставки — и вот я стою в коридоре чужой квартиры перед полураздетой женщиной, с которой только что переспал, и не знаю, куда девать руки и да всего себя.

— Ну… — протянул я, потирая затылок. — Кажется, я заходил сюда как следователь. А ухожу как… э-э-э…

— Как мужчина, которому я очень благодарна, — закончила она за меня и улыбнулась ещё шире.

— Что ж… вы меня… тоже простите, если что…

— Всё хорошо, — перебила она мягко, но с той ноткой, которая давала понять: она не жалеет ни о чём.

Я выдохнул, провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки наваждения, и вдруг почувствовал, как мозг снова включается в рабочий режим.

Разрядка сделала своё дело — пелена спала, мысли прояснились, и я снова был следователем.

— Элеонора Сергеевна, перед тем как уйти… я хотел бы уточнить кое-что. Есть ли что-то, что вы хотели бы мне рассказать? Что-то, что, как вам кажется, могло бы помочь следствию?

Она выдохнула, и лицо её изменилось — будто кто-то невидимый повернул выключатель. Только что передо мной стояла счастливая, расслабленная женщина, а теперь — снова мать, у которой пропала дочь.

Улыбка погасла, плечи чуть опустились. Реальность вернулась — резко, без предупреждения.

— Нет, — сказала она тихо. — Знаете… сейчас мне почему-то кажется, что всё будет хорошо. Что это просто какое-то недоразумение, и она сама объявится, или вы её найдёте. И всё будет хорошо.

— Да, но…

— Послушайте, — перебила она, и голос её дрогнул, — мне так было плохо. И обсудить это не с кем. А тут пришли вы… И смогли меня успокоить. Я очень, Илья, очень вам благодарна. Но увы — я не знаю, что вам сказать, чтобы вы нашли мою милую дочурку. Но я очень надеюсь на вас…

Я выдохнул — на этот раз уже не от смущения, а от усталости. День выжал меня досуха.

— Ну что ж, в таком случае, Элеонора Сергеевна, мне пора ехать.

Она лишь кивнула, и в кивке мне почудилось что-то ещё. Какая-то тень стыда — не за себя, а за всю эту ситуацию. За то, что мы сделали, пока её дочь где-то там, неизвестно где. Но я видел и другое: ей это было нужно. Позарез. Как воздух. А я… а я просто был не против.

— Ну, в таком случае я пошёл. Проводите?

— Разумеется, — ответила она и, чуть поправив халат, запахнула его поплотнее, прикрывая всё то, что ещё недавно было открыто моему взгляду.

Затем мы прошли к двери, она стояла молча, пока я наклонялся, чтобы надеть ботинки, и как только я закончил и уже собирался выпрямиться, услышал:

— Я очень рада, что этим делом занимаетесь вы, — сказала она, и в её голосе мне почудилась лёгкая, едва уловимая нотка — не то иронии, не то чего-то ещё.

Я поднял голову, не разгибаясь:

— Вы сейчас серьёзно?

— Конечно, — ответила она просто. — Знаете, у людей разная энергия. А увидев вас, я почувствовала, что вы человек хороший и добросовестный.

Наконец я выпрямился и посмотрел на неё.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня — всё с той же мягкой, но уже чуть грустной улыбкой.

— Ээ… спасибо, — сказал я. — В таком случае буду держать вас в курсе. И вы, если что-то узнаете или вспомните, — звоните мне.

Она кивнула, и я взялся за ручку двери, потянул на себя и уже шагнул за порог, когда услышал за спиной:

— Всего вам доброго, Илья. Я очень на вас надеюсь.

Я кивнул, не оборачиваясь, и шагнул на лестничную клетку. Дверь за мной закрылась — мягко, почти бесшумно, — и я начал спускаться по ступенькам вниз.

В подъезде было прохладно и темно. Где-то на верхнем этаже хлопнула дверь, залаяла собака, а я спускался, считая ступеньки, и думал о том, что день, начавшийся с разгромленного кабинета, привёл меня в спальню Волконской, под юбку администраторши, а теперь ещё и сюда — к матери пропавшей, на старое пианино, с которого она только что слезла, вытирая сперму с бёдер.

Какой же я кобель… — подумал я сам про себя и вышел на улицу.

Вечерний воздух ударил в лицо — свежий, влажный, пахнущий приближающейся ночью. Где-то вдалеке шумел город, а я остановился у подъезда, достал сигарету и закурил, глядя на темнеющее небо.

Хотя… можно ли считать меня таковым? Всё ведь как-то… само произошло. Я не планировал, не добивался, не уговаривал. Меня, можно сказать, выбрали. И я просто согласился. Не герой, конечно, но и не хищник. Так — ведомый. Ведомый на чужое желание, которое совпало с моим собственным. Бывает же такое?

Я встряхнул головой, прогоняя остатки лишних мыслей, и заставил себя вернуться к делу.

Итак, что я имею? А ровным счётом ничего. Если сейчас приеду, и криминалисты не скажут нового — дело встанет. Не просто затормозится, а именно встанет, как машина с заглохшим двигателем посреди трассы. Дела о пропавших без вести портятся с каждым часом: свидетели забывают, улики теряются, камеры затираются, а люди, которые могли бы что-то знать, начинают убеждать себя, что им показалось.

Конечно, было бы здорово, если бы Ника объявилась сама. Вернулась бы домой — живая, невредимая — и сказала: «Ой, я просто уехала к подруге и забыла телефон». И все бы выдохнули. И я бы выдохнул.

Но слишком уж много крови на ковре для простого «забыла телефон». И слишком уж тихо ведёт себя муж. Да и если честно… многовато странного в этой их семейной жизни, напоминающей идеальную картинку. Однако это лишь снаружи, а вот внутри… что там внутри, мне еще предстоит узнать.

Я затянулся в последний раз и затушил сигарету о подошву ботинка.

— Уф-ф-ф, — выдохнул я вслух, и звук этот растворился в вечернем воздухе, никем не услышанный. — Как же это всё паршиво.

Выбросив окурок в урну у подъезда, я зашагал к машине.

Всё, что случилось сегодня, должно остаться за спиной. Вместе с этим дурацким пианино, кружевными скатертями, влажными губами и тихими стонами. Хватит. Теперь — только работа. Только дело. Только жёсткая, собранная концентрация, без которой в нашем ремесле делать нечего.

Я должен довести это расследование до конца — не ради отчёта, не ради галочки в протоколе, а ради себя. Потому что если я этого не сделаю, то весь сегодняшний день — с его соблазнами, слабостями и минутными удовольствиями — превратится в нечто совсем уж непотребное.

Прыгнул на сиденье, захлопнул дверь и повернул ключ зажигания. «Гранта» заурчала — негромко, но уверенно, — фары осветили старый двор, мокрый асфальт и одинокую кошку, метнувшуюся через дорогу.

Бросив последний взгляд на окна квартиры Элеоноры Сергеевны, где всё ещё горел свет, я тронулся с места, но…

Машина дёрнулась и заглохла, не проехав и метра.

Я замер, глядя на потухшую приборную панель. Потом перевёл взгляд на руль. Потом — на свои руки, которые всё ещё сжимали его так, будто от этого что-то зависело.

— Да ты, блять, издеваешься, — выпалил я вслух в пустом салоне, одновременно с этим ударив по рулю.