Некоторое время мы ехали молча.

Улицы были полупустыми, светофоры горели зелёным, город только просыпался. Солнце заливало салон тёплым светом, играло бликами на лобовом стекле. Оля смотрела в окно, барабанила татуированными пальцами по стеклу, потом вдруг повернулась ко мне.

— Слушай, Илюш…

Я покосился на неё и спросил:

— Чего?

Она замялась, что для Оли было нехарактерно.

— А ты когда показания подаёшь… ну, там, по счётчикам… У тебя показания меняются же?

Я нахмурился: что это, блин, за вопрос?

— Ну да. А в чём дело?

Оля вздохнула, поёрзала на сиденье.

— Понимаешь… я вчера подавала через приложение и смотрю — у меня прошлые показания за тот месяц точно такие же. Ну, цифра в цифру, хотя я из душа почти не выхожу. — она улыбнулась, но как-то смущённо. — У меня эти… волосы длинные. Я их мою, кондиционеры там всякие использую, а вода льётся и льётся. Короче, не могло быть одинаково. Понимаешь?

Я смотрел на дорогу, но мысленно уже прокручивал её слова. Да, такое бывает. Сбои в системе, ошибки передачи данных, человеческий фактор.

— Надо проверить, — сказал я. — И счётчики, и прошлые квитанции. Может, просто сбой.

Оля закивала.

— Бли-и-ин… — протянула она. — А ты сможешь сегодня зайти ко мне глянуть? А? Я просто вообще не понимаю ничего в этих штуках. — она покрутила пальцами в воздухе, видимо, пытаясь показать счетчик. — А ты вон какой… умный.

Я хмыкнул.

— Следователи не счётчиками занимаются, Оль. Следователи — убийствами и кражами.

— Ну какая разница! — отмахнулась она. — Ты же сможешь разобраться! Ну, пожа-а-алуйста…

Она снова сделала это лицо. Невинное. Просящее. Зелёные глаза сияли.

Я вздохнул.

— А как же муж? Пусть он разбирается.

Оля фыркнула.

— Макс? Да он в этих счётчиках ещё меньше меня понимает. И вообще… — она замялась на секунду. — Он сегодня после обеда уезжает в командировку. На три дня.

Я медленно повернул голову и посмотрел на неё. Оля смотрела прямо перед собой, на дорогу. На губах играла лёгкая улыбка. Совсем незаметная.

Муж уезжает в командировку? И тут она зовёт меня к себе проверить счётчики. Как интересно…

Я отвернулся к дороге и ничего не ответил. Машина катила по Садовой, и до спортзала оставалось всего два квартала.

Оля молчала ровно полминуты. Потом не выдержала.

— Ну так что? — спросила она, повернувшись ко мне всем корпусом. Майка снова задралась, открывая полоску загорелого живота с татуировкой. — Придёшь?

Я смотрел на дорогу.

Светофор впереди горел зелёным, но до него ещё было метров сто.

— Посмотрим, Оль. Не буду ничего обещать.

Она улыбнулась. Широко, довольно, как кошка, которой пообещали миску сметаны.

— Отлично! Это значит «да»!

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Это «посмотрим», Оль.

— Не-а. — Оля замотала головой, пучок снова качнулся. — Я тебя уже изучила, Илюш. Ты когда говоришь «посмотрим» и не смотришь в глаза — это значит «да». А когда говоришь «нет» — ты смотришь прямо и голос у тебя железный. Как вот ты, когда про ремень сказал.

Я ничего не ответил. Просто хмыкнул и покачал головой.

Изучила она меня. Надо же, хитрая какая.

Но в чём-то она была права. Я действительно не сказал «нет». Почему? Сам не знал. Может, потому что счётчики и правда могли барахлить, а я терпеть не могу, когда техника врёт. Может, потому что Оля была соседкой, а с соседями лучше жить в мире.

Может… потому что она смотрела на меня своими зелёными глазищами, и где-то глубоко внутри мне это нравилось. А может, просто потому что я мужик. Обычный мужик, которому красивая молодая соседка без лифчика говорит «приходи», когда её муж уезжает в командировку.

Лапин, ты идиот.

Машина продолжала мягко катить по Садовой. Улица была пустой — суббота, все ещё спят или только просыпаются. Деревья вдоль дороги шевелили листвой под утренним ветерком, а солнце заливало салон тёплым золотом.

Оля в этот момент снова отвернулась к окну, но теперь на её губах играла лёгкая, довольная улыбка. Она молчала, но это молчание было громче любых слов. Она почти добилась чего хотела.

Впереди загорелся красный.

Я плавно нажал на тормоз, и машина остановилась на последнем светофоре перед спортзалом. Сразу за перекрёстком виднелась стеклянная дверь фитнес-клуба и вывеска с неоновыми буквами «АДРЕНАЛИН».

Оля повернулась ко мне. Её лицо в этом свете казалось почти инопланетным — зелёные глаза горели, чёрные волосы блестели, татуировки на руках казались живыми.

Я смотрел на светофор. Краем глаза.

Она опустила взгляд, достала откуда-то из кармана спортивных штанов телефон. Айфон последней модели, семнадцатый, кажется. Экран вспыхнул, она провела пальцем, разблокировала.

И тут я увидел…

Первое, что было на телефоне, это фото, где Оля была абсолютно голая.

Она сидела на кровати, на смятых бежевых простынях. Одной рукой держала свои чёрные волосы, открывая длинную изящную шею и ключицы, покрытые татуировками. Ноги были чуть согнуты в коленях, прижаты к груди, но не полностью — ровно настолько, чтобы грудь оставалась открытой.

Грудь. Небольшая, аккуратная, с тёмными сосками. Кожа гладкая, татуировки спускались по рёбрам вниз, к животу. Я успел заметить всё: форму, размер, эти чёртовы пирсинги в сосках — маленькие серебряные шарики, которые блестели в свете вспышки.

А ниже…

Ниже живота, там, где сходились её бёдра, был аккуратный треугольник чёрных волос. Не бритый, не «лысый», как сейчас модно у молодых, а естественный, ухоженный. Маленький, тёмный, влажный на вид — то ли после душа, то ли ещё почему.

Я резко отвернулся. К светофору. К дороге. Куда угодно.

Твою мать! Надеюсь, она не увидела, что я увидел.

Сердце бухнуло в груди. Один раз, но очень сильно. Я стиснул руль так, что костяшки побелели, и заставил себя дышать ровно. Смотреть прямо. На красный свет. Только на красный.

Оля, кажется, ничего не заметила. Она быстро свернула телефон, убрала обратно в карман и повернулась ко мне. На лице — ни тени смущения. Обычная улыбка.

— Блин, спасибо, что подвозишь, Илюш, — сказала она мягко.

Я сглотнул, и затем голос, к моему удивлению, прозвучал ровно:

— Да ладно, чего уж там.

Светофор мигнул зелёным, я плавно тронулся, проехал перекрёсток и притормозил прямо у входа в фитнес-клуб. Стеклянные двери, неоновая вывеска, уборщик в оранжевой жилетке, который лениво тёр поручни.

Оля расстёгнула ремень, взялась за ручку двери, но перед тем как выйти, обернулась. Улыбка стала шире, в зелёных глазах заплясали чёртики.

— Я как-нибудь отблагодарю, — сказала она и подмигнула.

Дверь открылась. Утренний воздух ворвался в салон, принеся запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Оля выскользнула наружу, захлопнула дверь и пошла к входу.

А я смотрел.

Она шла легко, пружинисто, и её упругая попка двигалась в такт шагам. Лотосы на пояснице покачивались. Пройдя несколько метров, она вдруг обернулась через плечо, поймала мой взгляд, улыбнулась и помахала пальчиками. Потом развернулась и скрылась за стеклянной дверью.

Я остался сидеть. Руки на руле. Взгляд в пустоту. А в голове — её фото, где она голая на кровати, где пирсинг в сосках и где тёмный влажный треугольник внизу.

Я тряхнул головой.

— Беруши, — сказал я вслух в пустом салоне. — Сегодня же надо будет купить беруши и перестать думать… об этом.

Переключил передачу, и машина мягко отъехала от тротуара и влилась в утренний поток.

Я ехал и пытался не думать. Не думать о замужней соседке. О её криках за стеной, которые до сих пор звенели в ушах. О том, как она протискивалась мимо меня в лифте, прижимаясь тёплой грудью без лифчика. О том, как её сосок прочертил дорожку по моей руке — горячую, отчётливую, будто клеймо.

Не думать о фотографии… не думать… бесполезно.

Я сжал руль.

Она знатно меня возбудила. Своим поведением, своими шутками, этим невинным лицом, за которым пряталась хитрая, всё понимающая девчонка. Она знала, что делала. Каждое её движение, каждый взгляд, каждое «Илюш» — всё было продумано. Или… нет? Может, она просто такая. Живая, непосредственная, без тормозов. Есть такие женщины — они не строят планов, они просто живут, и их жизнь сама по себе магнит для мужиков.

Я не был исключением. Обычный мужик. Со слабостями.

У неё муж — качок с бычьей шеей, который уезжает сегодня в командировку.

Я выдохнул и опустил стекло. Утренний воздух ударил в лицо, растрепал волосы, принёс запах бензина и мокрой листвы. Помогло, но не сильно.

Лапин, ты едешь на работу. У тебя куча дел. Соберись.

Я свернул на улицу, ведущую к отделу, и вскоре впереди показалось серое четырёхэтажное здание с табличкой и флагом над входом. Отдел полиции. Мой второй дом. Родные стены, пропитанные запахом казённого кофе, бумажной пыли и чьих-то несбывшихся надежд.

Я припарковался на своём обычном месте — у дальнего забора, подальше от начальственных машин, и заглушил мотор.

Посидел пару секунд, глядя на серый фасад. Потом взял ключи, телефон, пачку сигарет и вышел.

Здание отдела встретило привычным гулом. Дежурный Коля, как всегда, кричал в трубку, прижимая её плечом к уху и одновременно пытаясь налить себе чай из электрического чайника. Налил мимо. Чертыхнулся.

— Лапин! — крикнул он, заметив меня. — Там эта… Соболева тебя ищет. Говорит, что-то срочное.

Я глянул на часы. 8:02. Опоздание на две минуты.

— Спасибо, Коль.

Я прошёл по коридору. Серые стены, серый пол, лампы дневного света, которые противно жужжали. Двери кабинетов с табличками. Моя — в конце коридора, слева. «Лапин И. Н., следователь».

Я толкнул дверь.

Кира, как всегда, сидела на моём столе. Нога закинута на ногу. Короткие светлые волосы распущены — редкость, обычно она собирает их. Сегодня же, видимо, не успела или не захотела, а может, и сделала новую прическу. Если честно, я давно не обращал на это внимание, но сейчас… они красиво блестели в утреннем свете из окна.

Она была в форменной рубашке. Брюки обтягивали бёдра. На губах — лёгкий блеск. Глаза — яркие, с вечной дерзкой искоркой — смотрели на меня оценивающе.

Я зашёл в кабинет, закрыл за собой дверь и только тогда заметил.

Её губы. Они были… другие. Не такие, как вчера, а заметно пухлее. Верхняя губа теперь была чуть вздёрнута, а нижняя налилась объёмом. Выглядело это… надо признать, чертовски сексуально и очень непривычно.

Кира никогда раньше ничего не делала с лицом или, по крайней мере, я не замечал.

Повесив пиджак на спинку стула, я обошёл стол и сел.

Кира в этот момент продолжала сидеть на краю столешницы, покачивая ногой, и смотрела на меня с вызовом. Ждала реакции. Я понял это по её глазам — она хотела, чтобы я заметил.

Я усмехнулся.

— Соболева, как вижу, ты себе губы сделала?

Она чуть приподняла подбородок. В тёмно-карих глазах мелькнуло что-то — не то смущение, не то гордость.

— Ага, филлер чуть-чуть вколола.

Я откинулся в кресле, скрестил руки на груди и продолжил смотреть на неё. Она выдержала мой пристальный взгляд ровно три секунды, потом сдалась и спросила:

— А что, некрасиво?

Голос прозвучал с лёгкой ноткой обиды или неуверенности. Для Киры это было несвойственно. Обычно она излучала решительность, как печка — тепло. А тут вдруг спросила, как будто ей было важно моё мнение.

Я сделал вид, что задумался. Почесал подбородок. Потом пожал плечами.

— Ну… — протянул я. — Не знаю, Соболева. На ТПшку теперь похожа.

Кира замерла. Глаза расширились. Она открыла рот, закрыла. Я видел, как в её голове проносится целая буря эмоций.

— Чего⁈ — выдохнула она.

Я не выдержал и улыбнулся.

— Шучу. Красиво. Ты молодец.

Кира нахмурилась и в следующую же секунду швырнула в меня скомканной бумажкой, которая валялась на столе. Я увернулся, и бумажка пролетела мимо и упала на пол.

— Придурок, — сказала она, но уголки её губ дрогнули. — Я вообще-то серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно отвечаю. Правда, очень красиво. Тебе идёт.

Она фыркнула, отвернулась к окну, но я успел заметить, как на её щеках проступил лёгкий румянец. Значит, действительно смутилась.

— Просто… — начала она, всё ещё глядя в окно. — Захотелось что-то поменять в себе. Всё работа, работа. Домой приходишь — и сил нет даже на себя в зеркало посмотреть. А тут подруга посоветовала косметолога. Говорит, сделай губы, сразу настроение поднимется. Ну я и… — она замолчала, махнула рукой. — Короче, неважно. Поехали уже, Лапин, у нас тут пропажа, возможно, криминал.

Я вздохнул, встал, взял свой пиджак.

— Не важно, — повторил я её интонацию. — А сама ведь чуть не расплакалась, когда я про ТПшку сказал.

Кира резко обернулась, сверкнула глазами и выпалила:

— Я не расплакалась!

— Конечно. Просто глаза заблестели.

— Дурак! — бросила она, затем схватила со стула свою куртку, рванула к двери и добавила: — Ты невыносим, Лапин.

Я пошёл за ней, при этом ухмыляясь.

Губы сделала. Надо же.

В глубине души мне это даже нравилось. Не сами губы — хотя они действительно были красивыми, — а то, что она спросила моё мнение. Значит, оно для неё что-то значило.

Эх, Лапин, ты сегодня слишком много думаешь о женщинах. Сначала игривая Оля с её приглашением и обнаженной фотографией, теперь Кира с её соблазнительными губами. Соберись.

Я вышел в коридор и направился к выходу. Кира шла впереди, быстрым шагом, её распущенные светлые волосы волнами качались в такт шагам.

Кира Соболева — это стихийное бедствие в форменных брюках. Она ворвалась в наш отдел два года назад, и с тех пор покой нам только снился. Старший оперуполномоченный. Звучит солидно, да? А на деле — двадцатишестилетняя девчонка, которая может расколоть матёрого рецидивиста быстрее, чем я допью свой кофе.

Я очень долго думал — блат.

Ну не может такая молодая девка так быстро взлететь. Красивая, ухоженная, фигура — от такой в коридоре все мужики шеи сворачивают. Наверняка чья-то дочка или любовница. Привык я к такому за годы службы.

А оказалось — нет. Не блат.

Кира из простой семьи, отец — школьный учитель физкультуры, мать — медсестра. Сама поступила в академию, сама выгрызла красный диплом, сама попросилась именно сюда, хотя её хотели забрать в пресс-службу — с такой-то внешностью.

Она отказалась. Сказала, что не для того училась, чтобы перед камерами языком молоть. Ей, видите ли, интересно «настоящее дело».

И ведь не врёт. Я видел, как она работает. На выездах — первая. В драку лезет, если надо, не раздумывая. Однажды голыми руками скрутила пьяного дебошира, который был вдвое тяжелее её.

Я тогда только подоспел, а она уже сидела на нём сверху и защёлкивала наручники, даже не запыхавшись. «Чего встал, Лапин? — бросила она через плечо. — Помоги поднять этого кабана». И теперь в отделе её уважают. И немного… хотят.

Ну а что, мужики есть мужики, и я не исключение, если честно. Но у нас с ней — работа и только. Хотя иногда я ловлю себя на мысли, что смотрю на неё слишком долго.

Как сейчас, например.

Мы шли по коридору, и я снова смотрел на её волосы. Обычно собирает в тугой пучок или хвост, чтобы не мешали. А тут — волна за волной, светлые, блестят под лампами дневного света.

Кира толкнула тяжёлую дверь на улицу и вышла первой. Я — следом. Утреннее солнце ударило в глаза, пришлось на секунду зажмуриться.

— Лапин, ты чего плетёшься, как дедок? — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Дело ждёт, а ты ноги переставляешь, будто тебе сто лет.

Я ускорил шаг, поравнялся с ней и забурчал:

— Соболева, я тебе не опер, а следователь. Мне думать положено, а не бегать.

Она фыркнула.

— Пф… думает он. О чём ты думаешь-то?

— О том, почему у тебя сегодня такие красивые волосы.

Кира на секунду чуть заметно сбилась с шага, затем поправила прядь, заправила за ухо — маленькое, с аккуратной серёжкой-гвоздиком, — и буркнула:

— Просто так. Отстань.

Я хмыкнул, но комментировать не стал.

Просто так? Ну-ну. Кира Соболева, которая приходит на работу за пятнадцать минут до начала и уже сидит с кофе, что-то делает просто так? Так я и поверил.

Вскоре мы подошли к моей машине. Серая «Гранта» стояла на своём обычном месте, у дальнего забора. Кира окинула её скептическим взглядом.

— Боже, Лапин. Когда ты уже поменяешь это ведро с болтами на что-то более презентабельное?

— Когда ты перестанешь тратить мои нервы, — ответил я, открывая водительскую дверь.

Кира плюхнулась на пассажирское сиденье, захлопнула дверь и тут же начала крутиться, поправляя ремень.

Я сунул ключ в зажигание. Повернул. Стартер зажужжал, мотор чихнул — раз, другой. Я чертыхнулся и повернул ещё раз. На третьей попытке машина завелась, заурчала неровно, но бодро.

Я пару раз нажал на педаль газа, чтобы мотор не заглох, и посмотрел на Киру.

Она уже пристегнулась и теперь рылась в кармане брюк, пытаясь достать телефон. Я выждал паузу, дождался, пока она вытащит свой айфон, и только потом спросил:

— Так, напарница. Что там за дело-то нас ждёт? Колись давай.

Кира разблокировала экран, провела пальцем, что-то открывая.

— Сегодня утром сообщили о пропаже человека.

Я хмыкнул.

— Та-а-ак? А сколько уже дней прошло с пропажи?

Она нашла нужный файл, пробежалась глазами по тексту и ответила:

— Пропала вчера вечером, но заявили только сегодня утром.

Я выжал сцепление, включил первую, и машина медленно выехала с парковки. Колёса мягко прошелестели по мокрому асфальту. Я вывернул руль и, выравнивая машину, покосился на Киру:

— Пропала вчера, а заявили сегодня?

— Ага, — кивнула она, не поднимая глаз от телефона.

— Хорошо, — протянул я, выруливая на дорогу. — А куда ехать? Какой адрес?

Кира снова глянула в телефон.

— Северный район. Частный сектор. Улица Солнечная, дом четырнадцать.

— Кто пропала? Имя, фамилия?

— Вероника Александровна Убойнова. Двадцать два года.

Я присвистнул.

— Убойнова? Звучит серьёзно.

— Ага. Я тоже оценила. Говорящая фамилия. И даже… кажется, будто я уже где-то ее слышала.

— А кто заявил?

Кира пробежалась глазами по экрану.

— Муж — Убойнов Евгений Викторович.

Я хмыкнул и покачал головой.

— Муж, значит. Ладно. Погнали.

Я прибавил газу. Гранта нехотя разогналась, на спидометре стрелка поползла к шестидесяти. Улица за окном сменилась проспектом, дома становились ниже, реже — мы выезжали в частный сектор.

Кира откинулась на сиденье, закинула ногу на ногу и уставилась в окно.

— Значит, Вероника Убойнова, — задумчиво проговорил я. — Двадцать два года. Молодая совсем. И что, больше ничего неизвестно?

— Пока нет, — ответила Кира, не оборачиваясь. — Дежурный принял звонок, записал адрес и передал нам. Подробности — на месте.

Я кивнул.

Вскоре впереди показались первые дома частного сектора — старые деревянные, новые кирпичные, высокие заборы, ухоженные палисадники. Улица Солнечная должна была быть где-то справа.

— Ладно, — сказал я. — Приедем — разберёмся. А пока просто смотрим по сторонам. Мало ли что.

Кира молча кивнула и продолжила смотреть в окно.

Я свернул направо. Улица Солнечная оказалась тихой, застроенной добротными домами. Где-то лаяла собака, где-то гудел триммер — суббота, народ занимался делами. Я медленно катил вдоль заборов, вглядываясь в номера.

— Четырнадцатый, — сказала Кира, указывая вперёд.

Я посмотрел.

Двухэтажный дом из светлого кирпича. Высокий кованый забор с воротами. Ухоженный газон, подстриженные кусты, мощёная дорожка к крыльцу. Всё аккуратно, дорого, без единой лишней детали. Идеальная картинка, как любит говорить Кира.

Я припарковался у забора и заглушил мотор.

— Ну что, губастик, — сказал я, отстёгивая ремень. — Пойдём смотреть.

Кира в этот момент уже вылезала из машины, поправляя куртку но тут резко замерла и повернулась ко мне с недоумевающим выражением лица и бросила:

— Губастик? Ты офигел?

Я усмехнулся и коротко бросил: «Извини-извини». Она тут же хлопнула дверью, оборвав всякую возможность понять — прощен я или нет. Так что мне ничего не оставалось, как выйти следом.

Утренний воздух пах травой и чем-то сладким — не то цветами, не то освежителем из чьего-то окна. Солнце уже поднялось выше и начинало припекать.

У ворот стоял мужчина.

Молодой. Лет двадцать пять. Высокий, под метр восемьдесят. Светлые, ухоженные волосы, голубые глаза, приятное лицо. Одет в простую футболку и джинсы.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нас, однако взгляд был спокойный, слишком спокойный для человека, у которого накануне пропала жена.