Будильник заорал в шесть тридцать.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Белый, ровный, без единого пятнышка. Новый дом, новый ремонт, натяжной потолок со встроенными светильниками. По потолку от люстры к окну ползла тонкая тень от карниза — единственное, что нарушало идеальную геометрию.

Красиво. Дорого. И совершенно мне не нужно, если честно. Но когда покупал квартиру, риелтор так расписывал «евроотделку», что я сдался.

Я прикрыл глаза и снова открыл. Спать хотелось зверски.

Обычно я встаю без проблем. Армия, потом академия, потом годы в органах — организм выдрессирован подрываться по сигналу, как по команде «подъём». Никаких «ещё пять минуточек». Никаких будильников с переносом. Встал и пошёл.

Но сегодня всё пошло по одному месту. Потому что сегодня я не спал до трёх ночи.

«Давай ещё! Давай, трахни меня! О боже, да! Да!»

Я поморщился, вспоминая громких соседей — молодую пару за стеной. Кажется, они въехали месяц назад. Он — качок с бычьей шеей, она — мелкая брюнетка с сексуальным голосом, прям как у порноактрисы, и вся в татуировках. Такое чувство было, что они всю ночь выясняли, кто кого перекричит.

«Да-а-а-а! Ещё-о-о-о!»

Я лежал в темноте и смотрел в свой новый идеальный потолок. Считал удары кровати о стену. На двадцать седьмом сбился и начал заново. На тридцать пятом она закричала так, что я всерьёз задумался — может, вызвать полицию? Потом вспомнил, что я и есть полиция. И мне завтра на работу. То есть уже сегодня.

К счастью, в три ночи, как раз в тот момент, когда мне всё это осточертело, крики стихли, и я провалился в сон, тяжёлый и липкий, как патока… А в шесть тридцать заорал будильник.

Я сел на кровати, спустил ноги на пол. Ламинат был прохладным, приятным. Новый ламинат, светлый, под дерево. Сам выбирал. Долго стоял в строительном магазине, тупил в образцы, пока консультант не сжалился и не ткнул пальцем: «Вот этот берите, не прогадаете». Не прогадал.

Квартира у меня однокомнатная, но просторная. Сорок два квадратных метра. Для одного — дворец. Панорамное окно во всю стену, вид на город, новая кухня с глянцевыми фасадами, новая сантехника, новая мебель.

Всё чистое, аккуратное и расставленное по местам, даже моя мать, когда приезжала в первый раз, удивилась:

«Илюш, у тебя чище, чем у меня. Ты что, уборщицу нанимаешь?»

«Нет, мам. Просто не мусорю».

И я действительно не мусорю. Вещи сразу на место, посуду сразу в посудомойку. Холостяцкая жизнь приучила к порядку. Если не убирать за собой сразу — квартира превратится в свинарник за менее чем три дня. Я это проходил ещё в общаге академии и больше не хочу.

Я встал, потянулся, разминая затёкшие плечи. В зеркале на дверце шкафа мелькнуло отражение: высокий, крупный, в мятых домашних штанах и белой футболке. Тёмно-русые волосы торчат в разные стороны, на висках — ранняя седина. Мне двадцать восемь, а выгляжу на тридцать пять. Спасибо профессии.

Провёл рукой по подбородку, нащупал шрам слева. Маленький, но заметный, если приглядеться. Упал с велосипеда в семь лет. Мать тогда чуть с ума не сошла, а отец только хмыкнул и сказал: «Заживёт. Шрамы украшают мужчин». Отец у меня военный, но нынче уже давно пенсионер.

Я прошёл на кухню с мыслями, что надо бы позвонить родителям, а то давно не звонил.

Новая кофемашина стояла на столешнице — купил месяц назад, так как старая сломалась. Эта умела варить эспрессо, американо, капучино и ещё что-то там более сложное и выпендрежное.

Я же пользовался только кнопкой «эспрессо». Всё остальное — лишнее.

Кофемашина зажужжала, выплёвывая в чашку чёрную густую жидкость. Я облокотился на столешницу и смотрел, как наполняется чашка.

Мысли неожиданно снова вернулись к соседям: «Да-а-а-а! Отъеби мою задницу!» И я тут же поморщился.

— Кролики чёртовы, — пробормотал я вслух.

Интересно, они сами-то понимают, что их все тут слышат?

Спустя минуту кофе был готов. Я взял чашку — новую, белую, без надписей и рисунков, — и вышел на балкон.

Утренний воздух ударил в лицо сыростью и прохладой. Город внизу только просыпался. Серое небо, мокрый асфальт после ночного дождя, редкие машины, дворник в оранжевой жилетке, который лениво мёл тротуар.

Пятнадцатый этаж — хорошая высота. Отсюда люди кажутся маленькими, а их проблемы — ещё меньше.

Я закурил.

Первая сигарета за день — это своего рода ритуал… ритуал по уничтожению своего здоровья.

Я стоял, облокотившись на перила, смотрел вниз и медленно выдыхал дым. В голове было пусто. Это редкое состояние я ценил больше всего.

«Ещё-о-о-о! Сильнее! Да-а!»

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Хватит. Надо работать, — пронеслось в голове, и, затушив сигарету о край стеклянной пепельницы, я вернулся в квартиру, допил кофе и поставил чашку в посудомойку. — Всё на своих местах.

Следом душ, горячая вода смыла остатки сна, но не усталость из глаз. В зеркале ванной на меня смотрел мужчина с серо-голубыми глазами и выражением лица «я слишком стар для этого дерьма».

Я плеснул в лицо холодной водой, потом ещё раз. Не помогло. Затем почистил зубы и взглянул на свою утреннюю щетину.

Может, побриться? — задумался я. — Нет, не сегодня. Лёгкая небритость даже к лицу. Так Кира говорила.

— Кира… — проговорил вслух и усмехнулся про себя, вытирая лицо полотенцем.

Кира Соболева… увижу её через час. Она снова будет сидеть на моём столе, пить кофе и комментировать мою личную жизнь в своей манере. Вернее, её отсутствие.

«Лапин, кого ты в последний раз лапал?»

Я повесил полотенце на крючок. Ровно. Аккуратно. Следом оделся: чистая белая рубашка, тёмные брюки, пиджак. Пиджак сидел нормально, но в плечах был тесноват.

Надо бы снова в зал, ну или купить новый… Что проще? Конечно, купить новый.

Я взял ключи, телефон, пачку сигарет. Оглядел квартиру напоследок. Чистота. Порядок. Всё на своих местах. И ни одной живой души, кроме меня. Через минуту вышел в коридор, закрыл дверь на замок. Ключ провернулся мягко, без щелчка — новая дверь, хорошая.

Хорошо, что в этом доме застройщик не экономил. — пронеслась мысль, как тут щёлкнул замок соседней двери, и я повернул голову.

Дверь открылась на моих глазах, и на пороге появилась Оля, та самая ночная крикунья.

Познакомился я с ней и её бойфрендом в первый же день, когда они въехали. Профессия так сказать обязывает. Следователь должен знать, кто живёт за стеной. А вдруг наркоторговцы? А вдруг маньяки? А вдруг просто шумные придурки, которые будут мешать спать? Ну, последнее конечно подтвердилось. Эх… лучше бы были наркоторговцы или маньяки, с ними справиться было бы гораздо проще.

Оля была невысокой, худощавой брюнеткой лет двадцати двух.

Сейчас она стояла в коридоре в белой майке, которая заканчивалась где-то на рёбрах, открывая плоский живот и татуировку, обвивающей пупок. Спортивные штаны, белые кроссовки. Волосы чёрные, чуть растрёпанные, видимо, после бурной ночи. Глаза зелёные, как бутылочное стекло. Губы надутые, сделанные — мода такая, я понимаю.

И, конечно, татуировки. Много татуировок. Руки, плечи, шея, даже пальцы — всё забито. Всё тело, кроме лица.

Я скользнул взглядом по её рукам — какие-то непонятные иероглифы, розы. На шее — листья. На пальцах — буквы, и кажется «LOVE» на правой руке.

И тут в голове всплыло: «Кончи мне в рот! Давай! Кончай!» Я не сдержался, и уголки губ поползли вверх сами собой.

Оля заметила мой взгляд, заметила, что я улыбаюсь, и тут же нахмурилась. Однако потом в её зелёных глазах мелькнуло понимание, лёгкий стыд, прям совсем лёгкий. Эта девушка явно не из тех, кто долго смущается.

— Доброе утро, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она прищурилась, поправила лямку майки и ответила с лёгкой хрипотцой: «Привет, Илюш», затем прикрыла за собой дверь.

Я чуть не поперхнулся.

Илюш? Так меня только мать называет, и то… только по праздникам.

В этот момент Оля сунула ключи в карман спортивных штанов, оглядела меня с ног до головы и вдруг добавила:

— А ты чего мятый весь? Не выспался, что ли?

Я выдержал паузу и взглянул на неё с осуждением, чтобы она поняла, кто может быть виноват в том, что я не выспался.

— Да всё нормально, — ответил я. — Выспался. Как младенец. — Оля фыркнула, явно реагируя на мои слова при моем столь удручающем виде, но промолчала. — А ты чего так рано? Куда собралась?

Она улыбнулась — широко, показывая ровные белые зубы.

— В спортзал хочу сходить. Пока муж спит.

Я внутренне усмехнулся. «В спортзал? Ну да. Ночью, видимо, нагрузки не хватило. Кардио было, теперь за силовыми». Вслух я этого, конечно, не сказал. Профессиональная этика, так сказать, да и просто воспитание.

Оля же, видимо, что-то почувствовала в моём взгляде, потому как вдруг прищурилась и спросила с вызовом: «А что, я на допросе, что ли?» И рассмеялась — звонко, искренне, запрокинув голову. Чёрные волосы рассыпались по плечам, татуировки на шее дёрнулись.

Я не удержался и улыбнулся в ответ.

— Нет, если будешь сотрудничать со следствием.

Оля прыснула.

— Ой… а может сразу арестуешь меня? А то не люблю я сотрудничать.

— Ну я подумаю, — сухо ответил я. — Но надеюсь до этого не дойдет.

Оля закатила глаза, но уголки губ всё равно подрагивали.

— Ладно, пойдём, следователь. А то тебя наверно преступники уже заждались.

Она развернулась и направилась к лифту. Я пошёл следом.

Мы подошли к лифту. Я нажал кнопку. Оля встала рядом, поправляя растрёпанные волосы, собирая их в небрежный пучок на затылке. Белая майка задралась ещё выше, открывая татуировку на пояснице — кажется, крылья. Или языки пламени.

Я не собирался всматриваться но она вдруг повернулась ко мне — резко, по-кошачьи, продолжая скручивать волосы в небрежный пучок на затылке. Руки подняты, локти в стороны, белая майка натянулась на груди.

И тут… я увидел. Она явно была без лифчика.

Ткань майки была тонкой и даже казалась почти прозрачной в утреннем свете из окна коридора. И сквозь неё отчётливо проступали тёмные кружки сосков. Маленькие, твёрдые — то ли от утренней прохлады, то ли ещё от чего.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.

Твою мать, Лапин, у неё же есть муж, а ты следователь. Возьми себя в руки, черт возьми.

Я отвёл взгляд. Резко. И тут же сделал вид, что заинтересовался кнопкой лифта, которая всё ещё горела красным.

Оля тем временем закончила с пучком, опустила руки и улыбнулась мне — широко, открыто, будто и не было этой секунды неловкости. Будто она не заметила, куда я смотрел. Хотя, конечно, заметила, такие, как она, всё замечают.

— Слушай, Илюш, — сказала она, растягивая слова. — Ты же на машине?

Я выдохнул. Вопрос был безопасным.

— Разумеется.

Моя машина. Серая «Гранта», неприметная, как и положено оперативной. Внешне выглядит ещё ничего — кузов целый, царапин почти нет. Но внутри… внутри она доживала последние тёплые месяцы, а зимой явно потребуется ремонт. Проблемы с подвеской, что-то с печкой и что-то ещё — я не вникал. Главное, что пока ездит.

Оля тут же отреагировала на ответ. И такие лица, как у неё в этот момент, я видел сотни раз на допросах.

Глаза чуть шире, брови домиком, губы слегка надуты. Милое, беззащитное и просящее выражение. Манипуляция чистой воды. И эта манипуляция работала. Ещё как работала, чёрт возьми.

— А ты-ы… в какую сторону едешь? — спросила она ласково, почти мурлыча.

Я посмотрел на неё.

Зелёные глаза смотрели в ответ невинно, как у котёнка, который только что нассал в тапок и теперь делает вид, что это не он. Я всё понимал. Но продолжал играть.

— В отдел, — ответил я ровно.

Оля просияла.

— О-о-о! — протянула она, будто я уже согласился. — А можешь меня тогда подбросить? Тут недалеко, честно-честно. Спортзал на Садовой. Тебе же по пути?

Садовая? Действительно, почти по пути. Плюс-минус квартал.

— Да без проблем, — ответил я.

И тут она радостно улыбнулась. По-настоящему. Не наигранно, не манипулятивно — а искренне, как ребёнок, которому пообещали мороженое. Зелёные глаза вспыхнули, на щеках появился румянец, белые зубы сверкнули в улыбке.

— Спаси-и-ибо! — пропела она.

В этот же момент двери лифта открылись, и Оля шагнула внутрь первой, я за ней. Она встала у зеркальной стены, поправила пучок, одёрнула майку — бесполезно, та всё равно задиралась.

Я нажал кнопку первого этажа, и двери закрылись.

В лифте пахло её гелем для душа — что-то сладкое, ванильное, с цветочной ноткой. И ещё сигаретами.

Мы ехали молча. Я смотрел прямо перед собой, на закрытые двери. Оля копалась в телефоне, но периодически я чувствовал её взгляд — короткий, скользящий.

Она смотрела на моё отражение в зеркальной стене.

Лапин, не оборачивайся. Смотри прямо. Ты же следователь. Ты ведёшь дела об убийствах. И ты явно можешь выдержать взгляд двадцатидвухлетней соседки без лифчика.

Могу. Но это сложно… очень-очень сложно…

Через несколько минут лифт дёрнулся и остановился. Двери плавно разъехались в стороны, открывая вид на холл первого этажа — серую плитку, почтовые ящики, стеклянную входную дверь.

Я сделал шаг вперёд, чтобы выйти первым. Машинально. Привычка.

Но тут Оля вдруг юркнула вперёд, протискиваясь между мной и дверной рамой. Быстро, ловко, как ящерица. И в этом движении её грудь плотно прижалась к моей руке, из-за чего я замер на долю секунды.

Ткань её майки была тонкой, почти невесомой. Под ней — упругость, тепло и этот проклятый твёрдый сосок, который отчётливо почувствовался даже через рубашку и пиджак. Нежный, упругий и нахальный.

По позвоночнику мгновенно пробежала горячая волна — вниз именно туда, куда не надо.

Твою мать! — пронеслось в голове, и я стиснул челюсти, заставив себя дышать ровно.

Оля тем временем уже выскользнула в холл, обернулась через плечо и бросила наигранно-обиженным тоном:

— Надо же, а я думала, ты джентльмен, Илюш.

Я открыл рот и тут же закрыл. В голове было пусто.

Оля стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня с той самой улыбкой — хитрой, понимающей, чуть ехидной. Зелёные глазки нагло и с вызовом блестели.

— Ну-у… я так-то следователь, — произнес я, наконец собравшись с мыслями. — А следователи пропускают вперёд только подозреваемых или свидетелей, так что…

Оля расхохоталась. Звонко, на весь пустой холл.

— Ну и отлично! — выпалила она с довольной улыбкой. — Тогда с этого дня я свидетель! Свидетель того, как ты не уступил девушке! А это ведь не по-мужски! — заявила она и приняла победный вид.

Я вышел из лифта следом и тут же спросил:

— А ты не забыла, что я согласился тебя подвести? Или уже не нужно?

— А… ой… — она захлопала ресницами, затем развернулась, направляясь к выходу, и с виноватыми нотками в голосе добавила: — Беру свои слова назад!

Она шла впереди.

Спортивные штаны соблазнительно обтягивали её бёдра и зад, а белая майка задралась ещё выше, открывая поясницу с татуировкой — теперь я разглядел, это были не крылья и не пламя.

Это были цветы, похожие на лотосы. Чёрные контуры на чуть смуглой коже.

И она… она крутила попкой. Скорее всего, не специально. Просто походка такая. От природы. Или от спорта. Или от осознания, что на неё смотрят. И я смотрел… чисто из профессионального долга, чтобы оценить физическую форму подозреваемой в нарушении покоя граждан в ночное время суток.

Ох… Лапин, ты просто жалок, — заключил я, продолжая следовать за Олей.

Она в этот момент толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу. Я сразу за ней.

Воздух был свежим, но уже чувствовалось — день будет жарким. Суббота обещала разогреться до плюс двадцати пяти, не меньше. Мокрый асфальт после ночного дождя уже почти высох, только в тенях у подъезда ещё блестели лужицы. Небо над городом было высоким, голубым, с редкими облаками, подсвеченными утренним солнцем.

Остановившись у крыльца, она глубоко вдохнула. Грудь приподнялась под тонкой майкой.

Я отвёл взгляд. Снова. Но Оля вовремя обернулась, поймав меня, мой взгляд или, вернее, его направление.

Она улыбнулась — медленно, понимающе, и ничего не сказала, только улыбнулась и затем спросила невинным голосом:

— Так где стоит твоя машина?

Я выдохнул.

— Вон там. — кивнул в сторону парковки. — Серая «Гранта» у фонаря.

Оля прищурилась, вглядываясь, нашла глазами мою машину и кивнула.

— Поняла. Идём?

Не дождавшись ответа, она развернулась и снова пошла впереди. Я потопал следом.

Смотрел под ноги. На асфальт. На листья, прилипшие к мокрому бетону. На свои ботинки. Куда угодно, только не на белую майку и чёрные лотосы на пояснице, растущие и тянущиеся к упругой попке.

Беруши! Точно, сегодня же куплю беруши!

Мы подошли к машине, которая, как обычно, стояла у фонарного столба. Я достал ключ, нажал кнопку. Машина мигнула жёлтыми поворотниками и коротко пискнула, снимаясь с сигнализации.

Оля тут же дёрнула ручку передней пассажирской двери. Заперто. Она дёрнула ещё раз. Бесполезно.

— Блин, Илюш, — протянула она капризно. — Сломалась что ли?

— Нет, просто заело, — буркнул я и, обойдя машину, сунул ключ в замок водительской двери, провернул, сел внутрь, потянулся через салон и вручную поднял фиксатор на пассажирской двери. — Прошу.

Оля плюхнулась на сиденье с улыбкой, хлопнула дверь и тут же начала крутиться, оглядывая салон. Я же вставил ключ в зажигание, надеясь, что хоть тут меня не подведёт моя старушка.

Мотор завёлся с третьего раза — печка загудела, выплёвывая тёплый воздух.

Оля крутилась и ёрзала, устраиваясь удобнее. В какой-то момент она провела ладонью по старой потёртой обивке сиденья и вдруг выдала:

— Ого, какая у тебя машина классная! Чистенькая, уютненькая.

Я покосился на неё.

Она это серьёзно? — удивился я.

«Гранта» восьмого года с провалившимся водительским сиденьем, скрипучей печкой и подвеской, которая молила о пощаде на каждой кочке.

— Ты издеваешься? — спросил я.

Оля замотала головой, и её пучок на затылке смешно качнулся. Потом она чуть опустила подбородок, распахнула свои зелёные глаза ещё шире и сделала лицо. Невинное. Такое, какое делают дети, когда разбили вазу и теперь пытаются доказать, что ваза упала сама.

— Не издеваюсь я… — сказала она тихонько, почти шёпотом, растягивая слова. — Честно-честно…

И замолчала.

Губы были чуть надуты, брови домиком, взгляд снизу вверх. Она ждала реакции, смотрела на меня своими зелёными глазищами и ждала.

Я вздохнул, покачал головой и произнёс:

— Понятно всё с вами, гражданочка. Подлизываетесь, значит.

Оля не выдержала и прыснула. Смех у неё был звонкий, искренний, с лёгкой хрипотцой.

— Да нет же! Я же серьезно! — она откинулась на сиденье и замахала руками: — Только не обижайся, Илюш! У тебя сейчас лицо такое… как будто я у тебя последний пончик отобрала!

— У меня нет пончиков, — сухо ответил я. — Я за здоровое питание.

Оля снова засмеялась, но уже тише.

Я же в этот момент потянулся к ремню безопасности, пристегнулся. Затем взялся за руль, выжал сцепление и уже начал трогаться, как вдруг покосился на пассажирское сиденье.

Оля сидела и с любопытным видом смотрела в окно, а ремень безопасности лениво болтался за её плечом.

Я тут же нажал на тормоз. Машина мягко качнулась и встала.

— Оль. — она обернулась и поймала мой строгий взгляд. — Пристегнись.

Она скорчила гримасу, сморщила нос.

— Да ну, душно же… И тут ведь близко, всего пять минут ехать.

— Оль.

— Ну Илю-ю-юш…

Я молча смотрел на неё. Не давил. Просто смотрел. Работало безотказно на подозреваемых, сработает и на соседке.

Она выдержала ровно три секунды, потом закатила глаза, театрально вздохнула, дёрнула ремень и с громким щелчком вставила его в замок.

— Всё, доволен? — буркнула она, но без злости.

— Вполне. — кивнул я и снова выжал сцепление.