Я выдохнул громко, почти демонстративно, затем развёл руками и негромко произнёс:

— Если честно, ума не приложу, как вам ответить. Никогда не думал об этом в таком ключе. А по поводу того, как я расслабляюсь, то я могу встретиться с друзьями, в баньке там попариться или изредка выпить после работы. Обычные житейские радости.

Я говорил, но уже видел по её глазам, что она ждала не этого.

Взгляд Элеоноры Сергеевны оставался спокойным, но в уголках губ дрожала та самая лёгкая, понимающая улыбка, которая ясно давала понять: ей совершенно не интересны мои байки про баньку.

— Илья, — перебила она мягко, и улыбка её стала чуть шире, — Вы же поняли, про что я говорю.

Я посмотрел на неё — на эту хрупкую женщину с усталыми зелёными глазами, которая сидела напротив и говорила со мной о вещах, о которых я толком никогда не думал. А уж тем более — ни с кем не обсуждал. Подобные темы я всегда обходил стороной, как лужи на асфальте: можно, конечно, влезть, но зачем? Сухо и чисто — вот мой выбор.

Но сейчас она спрашивала — и ждала. И пока я раздумывал над её вопросом, в голову закралась мысль — простая, как отмычка к дешёвому замку.

Она говорила, что чувствует себя женщиной, когда её хотят. Может, именно это она и хочет услышать от меня? Не протокольное «всякое бывает», не вежливое «я вас не осуждаю», а что-то другое. Что-то, что подтвердит: она всё ещё женщина, а не просто мать пропавшей дочери, не просто бывшая жена, не просто музыкальный педагог с тридцатилетним стажем.

Я смотрел на неё и молчал дольше, чем позволяли приличия. А она смотрела на меня — и в её глазах, где-то там, за усталостью и грустью, прятался тот самый вопрос, который не задают вслух. И ответ на него — если я, конечно, что-то понимал в этой жизни — должен был быть не в словах.

— Вы имеете в виду секс? — спросил я прямо, глядя ей в глаза.

— Именно, — ответила она просто, без тени смущения, и тут её будто прорвало. Не громко, не агрессивно, а тихо, доверительно, словно она наконец получила разрешение говорить о том, о чём молчала годами. — Знаете, Илья, вы так сказали это слово — «изменила», — что мне как-то стало не по себе. Как будто я преступница… предательница. Но когда муж тебя не хочет — это разве не измена? Это ведь часть брака… очень важная часть.

Она сделала паузу, перевела дух и продолжила:

И ведь я ждала и надеялась, что вот-вот и он обратит на меня внимание. Я честно терпела… и думала, скоро это пройдёт, и всё наладится, он же меня любит. — она вздохнула. — Но шли месяцы, годы, а в спальне по-прежнему было тихо. И вот когда стоило мне разок попробовать кое-что новое с новым человеком… он меня даже слушать не стал. Просто взял и разрушил семью. Как будто это я во всём виновата. — она осуждающе покачала головой. — А не был бы он таким, и если бы просто обращал на меня внимание…

Я слушал, и мне становилось не по себе. Не оттого, что она говорила, а оттого, как она это делала. Словно я был не следователем, а её психоаналитиком. Словно она пришла ко мне на приём и теперь выкладывала всё, что накопилось за пять лет одиночества. Я не просил этой исповеди, и я точно не был к ней готов.

Взяв стакан, я допил остатки воды и поставил его на стол — чуть громче, чем нужно.

Элеонора Сергеевна замолчала на полуслове и посмотрела на меня. В её глазах всё ещё стояла та самая потребность — выговориться, быть услышанной, — но я уже чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Не столько на неё, скорее на ситуацию, на этот бесконечный день и на себя, что позволил разговору уйти в такие дебри.

За свою карьеру я повидал всякого. — подумалось мне. — Измены, предательства, убийства — всё это было в моей коллекции, и пополнить её ещё одним экземпляром было нетрудно. Но вот чтобы свидетель вдруг начинал копаться во мне — такое случалось нечасто. — я мысленно усмехнулся. — Я пришёл сюда задавать вопросы, а не отвечать на них, и уж точно не для того, чтобы становиться чьим-то исповедником.

Я постучал пальцем по пустому стакану — сухо, отрывисто, как ставят точку в конце затянувшегося абзаца.

Разговор пора заканчивать. — заключил я. — Я узнал всё, что мог, и… даже больше, чем хотел.

— Ну что ж, Элеонора Сергеевна, благодарю, что ответили на мои вопросы, но думаю, что мне уже пора…

— Подождите пожалуйста, Илья, я бы хотела еще кое что спросить у вас, — снова заговорила она, явно не желая меня отпускать. Глаза её всё ещё горели тем самым лихорадочным блеском. — У вас, как у мужчины. — она сделала паузу и спросила. — Мне интересно что бы вы сделали, если бы ваша любимая с вами так поступила?

Я мысленно вздохнул, хотя внешне продолжал удерживать на лице вежливую мину — одну из тех, что выработались за годы службы и редко подводили.

— Думаю, это неважно, что я вам сейчас скажу. Что случилось, то случилось, и прошлого не изменить, как говорится. Зато теперь вы можете спокойно получать то, чего хотите.

Я уже положил руки на колени, собираясь подняться и попрощаться, но она остановила меня — лёгким, почти воздушным движением тонкой руки и тихо, почти шёпотом добавила:

— Уже как пять лет у меня никого не было.

Я замер и внутри тут же что-то ёкнуло — не сочувствие, нет. Скорее, профессиональная привычка: «пять лет одна» — это деталь, мне стала интересна. Я сохранил на лице вежливое внимание, хотя на самом деле уже давно был мыслями за пределами этой квартиры. Кира ждала. Криминалисты скорее всего сворачивались. Дел — невпроворот. А я сидел тут и слушал исповедь женщины, которая пять лет назад изменила мужу, а теперь еще и жалуется на одиночество. А ведь у нее дочь пропала, между прочим.

Но развод, кажется, сейчас бесил её сильнее, чем исчезновение Ники, а значит, возможно, она знала или предполагала что-то такое, что позволило ей переключить внимание.

Может, Ника с ней связалась? — проскользнула мысль, и я снова взялся за блокнот, после чего посмотрел ей в глаза и спросил:

— И почему же? Вы ведь теперь свободный человек.

Элеонора Сергеевна задумалась на секунду, затем провела пальцем по краю кружевной скатерти и ответила негромко:

— Ну, знаете ли… для этого нужно, чтобы человек нравился. А это, увы, не так часто случается в моём возрасте.

— А как же тот, с кем вы… — я осёкся на полуслове, потому что она и так поняла.

— Тот человек был просто… новый опыт, отдушина, даже случайность, — ответила она ровно, без тени смущения. — А после развода с ним осталась плохая ассоциация. Знаете, как бывает: вроде и хотела чего-то нового, а в итоге это новое оказалось только хуже. Я потом долго не могла даже думать о близости, а когда смогла… не получалось. Так и живу.

Я снова выдохнул — на этот раз чуть громче, чем следовало, — и бросил быстрый взгляд на часы. Жест получился почти демонстративным, но она то ли не заметила, то ли сделала вид.

Нет… похоже, я ошибся. Она просто думает лишь о себе… даже в такой ситуации. Пора валить отсюда.

— Думаю, всё у вас будет хорошо. И вы обязательно найдёте свою…

— Скажите, Илья, — перебила она, и голос её вдруг стал мягче, интимнее. — Я вам нравлюсь?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что на секунду я потерял дар речи. Но быстро взял себя в руки и ответил — вежливо, аккуратно, стараясь не сказать ничего такого, что можно было бы истолковать превратно:

— Вы хорошая. Приятная. И с вами легко общаться.

Она улыбнулась — той самой лёгкой, понимающей улыбкой — и покачала головой:

— Нет-нет, Илья. Я имею в виду — как женщина. Я вас привлекаю как женщина?

Она встала из-за стола. Медленно, грациозно, будто давая мне время её рассмотреть.

Тёмно-бордовая блуза мягко облегала грудь, чёрная юбка подчёркивала всё ещё стройные бёдра. Она стояла передо мной — хрупкая, но с идеальной осанкой и красивыми ногами, — и смотрела мне прямо в глаза.

О боже, — пронеслось в голове. — Теперь я точно понимаю, к чему она ведёт.

Я нервно сглотнул. Казалось, отступать было некуда, ведь обижать женщину, у которой пропала дочь, — последнее дело. Но и поощрять этот разговор дальше я не собирался, поэтому ответил — осторожно, запинаясь, подбирая слова, как сапёр обезвреживает мину:

— Вы-ы… да… Вы красивая.

Она чуть подалась вперёд, оперлась рукой о край стола и посмотрела на меня снизу вверх — тем самым взглядом, который не оставлял пространства для недопонимания.

— А не хотели бы вы, Илья… вкусить эту красоту? — она выдержала паузу и добавила, чуть усмехнувшись: — Или, как вам удобнее, попробовать? С такой женщиной, как я?

В висках резко застучало после её слов, а в горле пересохло так, будто я не пил уже сутки.

Я просто поразился, не зная, что ответить, и ещё раз посмотрел на неё и выдал, наверное, самое глупое, что можно было сказать в этой ситуации: «Попробовать… что? Вы что-то приготовили?» Хотя, конечно, уже прекрасно понимал, что именно она имеет в виду.

И от этого понимания и от её такого неожиданного предложения в штанах снова предательски напряглось. Член, который, казалось, только-только успокоился после всех сегодняшних приключений — Аллы, Леночки, — снова подал признаки жизни, упрямо упираясь в ткань брюк.

Я мысленно выругался. «Чёрт возьми… уже третий раз за день. Это уже не совпадение, а диагноз».

Элеонора Сергеевна усмехнулась от моих слов и подошла ближе, остановившись в полушаге от меня — так близко, что я почувствовал запах её духов: что-то нежное, цветочное, с лёгкой горчинкой.

— Нет… хотите, я вам покажу, что я имела в виду? — спросила она нежно, смотря на меня сверху вниз. В её глазах больше не было ни грусти, ни обиды — только мягкое, обволакивающее тепло. И, чуть помедлив, добавила шёпотом: — Если да — то просто закройте глаза.

Я застыл.

В голове был полный сумбур. Сердце колотилось где-то в горле.

Я не знал, куда себя девать, что говорить, и как реагировать. Вместо внятного ответа из горла вырвалось только нечленораздельное: «Э-э-эм…» И я закрыл глаза.

Чёрт возьми, что она там придумала? — пронеслось в голове, и мысль эта была полна паники и какого-то обречённого возбуждения одновременно. — И какого чёрта я вообще всему этому подыгрываю?

Я чуть приоткрыл веки — самую малость, ровно настолько, чтобы видеть сквозь ресницы, — и увидел, как она медленно, грациозно опускается на колени передо мной.

Прямо на паркет возле стула.

Тёмно-бордовая блузка скользнула по её телу, юбка натянулась на бёдрах. Затем её тонкие аккуратные пальцы — те самые, что тридцать лет перебирали фортепианные клавиши, — легли на ремень.

Движения были такими плавными, такими точными, что я почти ничего не почувствовал. Пуговица подалась, молния разошлась — без единого звука, без единого рывка. Если бы я не смотрел, то, наверное, даже не заметил бы. Но я смотрел. И сердце стучало так бешено, что заглушало всё остальное.

В голове метались мысли — рваные, сумбурные: «Это неправильно. Это непрофессионально. Это вообще за гранью. Но что мне… как же…» И вот она уже расстёгивает ширинку, а её пальцы скользят внутрь, затем отодвигают ткань трусов, и мой полувозбуждённый член вылезает наружу.

Я почувствовал прохладу комнатного воздуха на разгорячённой коже — и тут же её тёплую, мягкую ладонь, которая обхватила ствол у самого основания. Пальцы второй руки скользнули ниже, подхватывая яйца — нежно, почти бережно, будто она взвешивала их.

От этого двойного прикосновения — сверху и снизу — по телу прошла горячая волна, а член, ещё секунду назад полувозбуждённый, стал наливаться кровью прямо у неё в руках. И последнее, что я увидел, это была ее радостная улыбка, и я закрыл глаза, и тут же почувствовал, как она начала массировать член — медленно, ритмично.

Одна рука двигалась по стволу вверх-вниз, другая — перекатывала яйца в ладони, чуть сжимая, чуть отпуская. Я чувствовал, как с каждым движением член твердеет, набухает, становится каменным — и как моё дыхание сбивается, а пальцы сами собой вцепляются в край стула.

Вдруг она замерла на секунду — и я услышал тихий, почти бесшумный выдох. Не стон, не вздох, а именно «ах» — короткое, сдавленное, удивлённое.

Я снова приоткрыл глаза и увидел её лицо: глаза расширены, рот приоткрыт, на губах — лёгкая, почти торжествующая улыбка. Она явно не ожидала, что он окажется… такого приятного размера.

Облизнув губы с каким-то предвкушением, она провела рукой вверх — медленно, изучающе, от основания до самой головки, — и я чуть не застонал. Пальцы у неё были невероятно нежные, но хватка — уверенная, точёная. Она провела ещё раз — вниз, к основанию, и сделала это медленно, будто оценивая каждый миллиметр, — и головка запульсировала в ответ, набухая ещё сильнее.

А потом она чуть наклонилась, и я увидел, как её тонкие губы приоткрываются. Ещё секунда, и тёплый, влажный и невероятно мягкий ротик сомкнулся вокруг самой чувствительной части меня. Я почувствовал её язык — он скользнул по головке, обвёл её по кругу, и по позвоночнику пробежала новая волна возбуждения.

Она не торопилась. Она смаковала. Её губы двигались медленно, аккуратно, будто она пробовала дорогое вино — маленькими глотками, с паузами.

Я зажмурился до искр в глазах. Дыхание перехватило. Пальцы сами собой вцепились в край стула, а в зале было тихо — слышались только влажные, приглушённые звуки её рта да моё сбитое, хриплое дыхание.

И тогда я принял решение — или, скорее, позволил себе его не принимать.

Всё, что было за пределами этой комнаты, вдруг схлопнулось до размеров точки и погасло. Осталось только тепло её рук, влажное дыхание и гул крови в ушах, заглушивший всё остальное.

И лишь где-то в глубине квартиры всё так же мерно тикали часы. Но теперь они отсчитывали только одно — время, принадлежавшее ей, мне и возбуждённому зверю, который проснулся внутри меня.

В это время, пока я плавал в мыслях, её язык — гибкий, тёплый, влажный — продолжал скользить по головке круговыми движениями, то медленно, почти лениво обводя самый край, где кожа была тоньше всего, где каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом куда-то в низ живота, то быстрее, заставляя меня зарываться пальцами в поверхность дивана.

Иногда она останавливалась, брала головку целиком в рот и мягко посасывала, создавая вакуум, от которого у меня подкашивались ноги. Иногда отпускала и проводила языком по всей длине ствола — от основания до уздечки и обратно, — будто смаковала каждую вену, каждую складку.

Все рациональные мысли ушли. Осталась только похоть — густая, обволакивающая, требующая немедленной разрядки. И я перестал думать, перестал сомневаться. Осталось только дикое желание.

Я открыл глаза.

Она стояла на коленях передо мной — хрупкая, изящная — и двигала головой в ритме, который был древнее, чем музыка. Её тонкие пальцы всё так же обхватывали ствол у основания и двигались круговыми движениями — туда-сюда, ввинчивая, откручивая, — и от этих ласк член неистово пульсировал у неё в руке.

Она сосала нежно, с расстановкой, с каким-то особым, почти музыкальным чувством ритма, и каждый раз, когда её губы смыкались вокруг головки, раздавался влажный, приглушённый звук — «чмок», — который эхом разносился по залу.

Я смотрел, не отрываясь. Смотрел на её губы — те самые, что ещё несколько минут назад говорили мне о женском одиночестве и невнимании мужа. Теперь же они были заняты другим, и это зрелище, казалось, заводило сильнее, чем всё, что я видел за сегодняшний день.

Потому что здесь было что-то другое. Что-то более… настоящее и извращенное.

И виной всему этому была женщина, которая, как она говорила, пять лет ни с кем не была, и женщина, которая изменила мужу, потому что он перестал её хотеть. Теперь же… эта женщина хотела меня и мой член.

Мои пальцы сами собой потянулись к её волосам.

Я коснулся их — мягких, вьющихся, с серебряными нитями седины — и провёл ладонью по затылку. Она не отстранилась. Наоборот — чуть подалась вперёд, принимая член глубже в рот, и издала тихий, приглушённый и довольный стон.

Вибрация прошла по стволу, и я чуть не кончил прямо там, в её рот, в этот её грязный и жадный до члена рот. Но не хватало скорости — той самой, что разгоняет кровь до звона в ушах, до темноты перед глазами.

Я не мог больше терпеть и взял её за волосы — не грубо, но крепко — и начал двигать бёдрами сам. Сначала медленно, потом быстрее, сильнее, грубее, трахая её рот так, как того хотел.

Член скользил по её языку, упирался в нёбо, потом уходил глубже — туда, где начиналось горло. Я чувствовал, как оно сжимается вокруг головки, как она давится, но не отстраняется. Из её груди вырывались тихие, нежные стоны — приглушённые и влажные, — и эти звуки заводили сильнее всего остального.

Член пульсировал в такт её стонам, и мне хотелось затолкать его ещё глубже — прямо в горло, до упора, до того момента, когда она перестанет дышать.

И я… так и сделал.

Мои пальцы взметнулись к её голове, зарылись в волосы — не церемонясь, по-хозяйски, пропуская пряди между костяшками. Другой рукой я обхватил её за подбородок, чувствуя, как двигаются мышцы под кожей.

Теперь она была в моей власти: я держал её крепко, как держат вожжи, и в следующую секунду, чувствуя это всепоглощающее превосходство, вошёл до конца. Член погрузился в горло целиком — туго, горячо, до самой мошонки. Она замерла, и я услышал, как из её груди вырвался сдавленный, булькающий всхлип.

Я сделал ещё несколько резких, глубоких толчков — и вдруг ослабил хватку.

Она тут же отстранилась, закашлялась, хватая ртом воздух. С губ сорвалась ниточка слюны, глаза слезились, щёки раскраснелись, но она смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде не было обиды. Только странная, почти благодарная нежность. Будто она давно хотела, чтобы её рот как следует отымели, и теперь, когда это случилось, она была признательна.

— У вас очень вкусный член, Илья, — произнесла она с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Вам когда-нибудь говорили об этом?

Я усмехнулся — нервно, смущённо, чувствуя, как горят кончики ушей.

И затем сам не знаю почему мои пальцы потянулись к её лицу — я коснулся шеи, провёл по линии подбородка, ощущая под кожей тепло, которое, казалось, пульсировало в такт моему собственному сердцу.

Она улыбнулась всё той же нежной, понимающей улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.

— Если честно, нет, но я рад, что он вам… понравился, — выдавил я и тут же подумал: «Дурак… что ты несёшь?» Но отступать было поздно. Да и, положа руку на сердце, не хотелось, ведь мне всё очень понравилось.

Она никак не прокомментировала мою неловкость — лишь набрала воздуха, чуть выпрямилась и, не сводя с меня глаз, принялась расстёгивать блузу.

Маленькие перламутровые пуговицы одна за другой выскальзывали из петель, и с каждой расстёгнутой открывалось всё больше: сначала тонкие ключицы, затем глубокая ложбинка между грудей, а следом — тонкое чёрное кружево бюстгальтера, проступающее под тканью.

Двигалась она медленно, почти лениво — никуда не торопилась, давала мне время рассмотреть, почувствовать и захотеть. Когда последняя пуговица поддалась, она развела полы блузы в стороны, и та, соскользнув с плеч, беззвучно упала на пол тёмно-бордовой шёлковой лужицей.

Я молча смотрел.

Член всё еще стоял, словно каменный, я даже чувствовал, как он дрожит — мелко, почти незаметно.

В это время Элеонора уже потянулась к застёжке бюстгальтера сзади. Щелчок — и чёрное кружево перестало быть преградой. Она сняла его — медленно, по одной бретельке, — и отбросила в сторону.

Я увидел её грудь.

Она была зрелой, женственной и принадлежащей женщине, которая прожила жизнь, родила ребёнка, познала радость и боль. Небольшая, чуть тронутая временем, но всё ещё красивая. Тёмные ареолы — большие, с нежными, чуть сморщенными от возбуждения сосками, которые смотрели прямо на меня.

Она сидела передо мной — полуобнажённая, с влажными от недавнего минета губами — и смотрела мне в глаза.

Она не торопилась, замерев в этой позе, будто давая мне время, чтобы я её полностью рассмотрел. Она наблюдала за тем, как мой взгляд скользит по её груди — по мягким изгибам, по соскам. И ей это нравилось. Не возбуждало — хотя, конечно, и это тоже, — а именно нравилось. То, как я на неё смотрю, и то, как я её хочу.

Кажется, именно об этом она и говорила. О том самом чувстве, которого ей не хватало все эти годы. Чувствовать себя желанной. Не матерью, не женой, не учительницей музыки, а женщиной, на которую смотрят с вожделением, которую хотят до дрожи в пальцах, которую не просто замечают, а видят.

Она насладилась этим моментом — моим взглядом, моим молчанием, и моим дыханием, которое стало глубже и тяжелее, — и только потом заговорила. Тихо, почти шёпотом, с той самой нежной, обволакивающей интонацией, от которой у меня мурашки побежали по спине:

— Илья… вы не хотели бы позволить себе немного больше? Я бы могла принять вас здесь, — она коснулась пальцами ложбинки между грудей, провела по ней медленно, едва ощутимо, — … у себя на груди. Если вам это будет приятно.

Я не ответил, а просто протянул руку и накрыл ладонью её грудь — горячую, живую, с мгновенно отозвавшимся соском.

Она тут же вздрогнула, а затем — тихо, с надеждой и с той самой вопросительной интонацией, которая не требует лишних слов, прошептала:

— Это «да»?

— Это «да».