Она задумалась, но всего на секунду — будто этот вопрос она уже задавала себе сама, ещё до моего прихода.

— Мы созванивались в понедельник вечером, она была дома и что-то готовила на ужин.

Голос её чуть дрогнул на последнем слове, но я сделал вид, что не заметил.

— Элеонора Сергеевна, ваша дочь не говорила о чём-то, что её беспокоило? Может, она чего-то боялась? Или переживала из-за чего-то? О чём вы вообще говорили?

Она отвела взгляд к окну и несколько секунд молчала.

— Мы говорили… обо всём понемногу, — начала она тихо, пальцы её машинально поправили край кружевной скатерти. — Она рассказывала про новое видео. Спрашивала, как у меня дела, как ученики. Я ей говорила, что один мальчик никак не может выучить этюд Черни, а она смеялась и говорила, что я слишком добрая. Мы так обычно и разговаривали — о простом, о бытовом. Она редко жаловалась.

Она замолчала, поджала губы, а потом добавила — тише, будто разговаривая сама с собой:

— Знаете, она всегда была… сильной. Даже в детстве. Упадёт, разобьёт коленку и молчит. Я к ней бегу, а она: «Мам, не надо, я сама». И во взрослой жизни так же. Я иногда думала: может, зря я её такой воспитала. Надо было быть мягче. Может, она просто не умела просить о помощи…

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояла та самая материнская вина — иррациональная, ничем не заслуженная, но от этого не менее жгучая.

— А в последнем разговоре? — уточнил я. — Вы ничего такого не заметили, что показалось вам странным? Может, она упоминала кого-то?

Элеонора Сергеевна медленно покачала головой.

— Нет, ничего такого. Мы проговорили всего минут пятнадцать, не больше. Она сказала: «Мам, я побегу, у меня ужин на плите». И всё. Это был последний раз, когда я слышала её голос.

Я сделал пометку в блокноте и, помедлив секунду, перевёл разговор в чуть более личное русло:

— Элеонора Сергеевна, разрешите уточнить, а кем вы работаете?

Она ответила спокойно:

— Я музыкальный педагог. Преподаю уже почти тридцать лет.

Я обвёл взглядом зал: старое пианино у окна, стопка нотных тетрадей на подставке, раскрытые ноты на пюпитре. Всё вставало на свои места. Эта квартира, этот воздух, эта женщина с аристократичной осанкой и усталыми глазами — всё говорило о том, что здесь живёт музыка.

— Я так и подумал, когда только зашел к вам, — сказал я негромко с легкой улыбкой на лице. — У вас здесь очень… спокойно.

— Спасибо, — она тоже чуть улыбнулась, впервые за весь разговор. Улыбка вышла бледной, но искренней. — Это моя отдушина. И моя работа. Ученики иногда приходят ко мне. Вон, видите ноты? Это мы сейчас с одной девочкой проходим Ноктюрн ми-бемоль мажор Фридерика Шопена.

Я кивнул и снова опустил взгляд в блокнот, после чего спросил:

— А Ника? Она училась музыке?

Я поднял взгляд и увидел, как Элеонора Сергеевна вздохнула — мягко, но с какой-то давней, уже пережитой грустью.

— Училась… но бросила лет в тринадцать, кажется. Сказала, что это не её, а я не настаивала. Знаете, когда преподаёшь тридцать лет, то понимаешь: невозможно научить любить музыку. Она либо есть в человеке, либо нет. У Ники был слух, были способности, но не было… искры. Она хотела чего-то другого.

Я сделал пару пометок и потом спросил:

— А ваш бывший муж, Александр Тимурович, говорил, что у Ники не было профильного образования по психологии. Она где-то училась?

Элеонора Сергеевна чуть нахмурилась — не от неприязни, а скорее от нежелания касаться этой темы, — но ответила:

— Она поступила на маркетинг, но не закончила. Ушла, по-моему… на третьем курсе. Сказала, что хочет заниматься блогом, и я, если честно, тогда даже не знала, что это, но, в конце концов, я сама всю жизнь занимаюсь тем, что люблю. Разве я могла ей запретить?

— Понятно, — ответил я и, помедлив ровно секунду, перешёл к следующему вопросу: — Элеонора Сергеевна, а что вы скажете про мужа вашей дочери? Про Евгения. Как вам кажется, какие у них были отношения? Они не ругались?

Она чуть выпрямилась на стуле — не защитно, а скорее собираясь с мыслями, — и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни враждебности, ни желания что-то скрыть, скорее это была усталая и спокойная честность.

— Женя? — переспросила она, и в голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о людях, которых давно приняли в семью. — Он хороший. Знаете, когда Ника сказала, что выходит замуж, мы с мужем испугались. Она же совсем юная была, девятнадцать лет. Думали: рано, неопытная, обожжётся. Но Женя… он нам сразу понравился. Спокойный, воспитанный. Не из тех, кто будет кричать или махать кулаками. Даже… могу сказать, что он на неё буквально молился.

Она замолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы снова коснулись края скатерти.

— Я бывала у них в гостях. Да и они у меня. И я никогда не слышала, чтобы они ругались. Не то чтобы подслушивала, но… вы же знаете, как это бывает. Приезжаешь, сидишь за столом, и по тому, как люди переглядываются, и даже как подают друг другу соль, уже всё понятно. Между ними было тепло. Настоящее. Я ещё думала: слава богу, дочь выбрала хорошего человека и… не повторила мою ошибку.

Последнюю фразу она произнесла тише, будто адресовала её не мне, а себе самой.

Я сделал вид, что не заметил этой тени, и записал в блокнот: «Тёплые отношения. Никогда не ругались». Потом поднял глаза и спросил:

— А ваша дочь никогда не жаловалась на него? Даже в мелочах? Может, говорила, что он стал каким-то не таким в последнее время? Отдалился, пропадал где-то, и меньше уделял внимания?

Элеонора Сергеевна покачала головой — медленно, но уверенно.

— Нет-нет, если бы что-то было — она бы мне сказала. Мы не каждый день созванивались, но когда у неё что-то случалось — хорошее или плохое — она всегда делилась. А про Женю… она его любила. Я это видела. Даже когда они просто сидели рядом, она к нему льнула, как котёнок. А он… он смотрел на неё так, будто до сих пор не верит, что она выбрала именно его.

Она замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как на кухне капает вода из крана — мерно, ритмично, как метроном.

Я дописал последнюю фразу в блокноте, закрыл его и понял, что что-то в этом деле упорно не складывалось.

Идеальный муж. Идеальная жена. Идеальный дом. И при этом — разгромленный кабинет, кровь на косяке и женщина, которая исчезла.

Я вздохнул — негромко, но Элеонора Сергеевна, кажется, всё равно услышала. Потому что посмотрела на меня с той особенной, тревожной чуткостью, какая бывает у людей, привыкших улавливать малейшие перемены в настроении собеседника. Я отвёл взгляд, сделав вид, что перечитываю свои записи, хотя на самом деле думал совсем о другом.

Разговорами тут явно не поможешь… — заключил я. — Мы ходим по кругу.

Я поднял глаза, поймал её взгляд и спросил:

— Элеонора Сергеевна, скажите, а почему вы так редко общались с дочерью? Вы сказали — созванивались раз в несколько дней, но почему не каждый день. Может, вы переписывались?

Она покачала головой — мягко, но с той же спокойной уверенностью, с какой говорила обо всём остальном.

— Нет-нет. У меня нет привычки переписываться. Я люблю слышать голос. Интонацию. По тексту разве поймёшь, что у человека на душе? А по голосу — сразу слышно. Когда Ника звонила, я уже по первому слову знала, в каком она настроении. Одно «Мам» — и всё понятно. В сообщениях этого нет. Там только бесчувственные буквы.

Я кивнул, делая вид, что понимаю. Хотя про себя подумал, что переписка в расследовании — это подарок.

Сообщения можно поднять, прочитать, приобщить к делу. А интонации — их не сохранишь, не процитируешь в протоколе. Но переубеждать взрослую женщину, которая тридцать лет учит детей музыке и привыкла доверять слуху больше, чем буквам, было бы глупо.

— … а редко мы стали общаться… — продолжила она, и голос её чуть потускнел. — … после того, как с мужем развелись.

Она опустила взгляд на свои руки и замолчала. За окном в это время уже темнело, а я сидел молча, пока часы на стене отсчитывали секунды.

— Ника тогда тяжело это пережила, — добавила она тише. — Хоть она была уже взрослой, но всё равно… развод родителей…

Я слушал и понимал: вряд ли этот разговор даст мне что-то, что поможет в поисках Ники. Мать, которая редко видела дочь, не переписывалась, не замечала странностей, — какой с неё спрос? Но любопытство, профессиональное и человеческое, уже взяло верх. Отец Ники намекнул на измену — сухо, с достоинством, но так, что всё было понятно без лишних слов. А теперь передо мной сидела та самая женщина, из-за которой, если верить Александру Тимуровичу, всё и рухнуло. И я не мог уйти, не спросив.

Я помедлил, подбирая слова, а потом задал вопрос прямо:

— Элеонора Сергеевна, простите, если лезу не в своё дело. Но ваш бывший муж сказал, что пять лет назад вы развелись. Он не вдавался в подробности, но мне важно понять, в какой атмосфере жила Ника, поэтому я обязан спросить: почему вы развелись?

Она подняла на меня глаза.

В них не было ни обиды, ни возмущения — только та самая застарелая грусть, которая, кажется, поселилась в этом доме вместе с фиалками и старым пианино.

Она молчала несколько секунд, а потом заговорила — ровно, но так тихо, что мне приходилось напрягать слух:

— Саша? И без подробностей? Какая новость… — она чуть фыркнула, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — Надо же… обычно про это он любил рассказывать… детально.

Последнюю фразу она вновь произнесла будто себе самой, глядя куда-то в сторону пианино, на котором всё ещё лежали раскрытые ноты. Потом она перевела взгляд на меня и снова замолчала.

Пауза затягивалась.

Я видел, как она подбирает слова, чтобы рассказать обо всем помягче.

— Знаете… — начала она и снова остановилась. Пальцы её коснулись края скатерти, огладили кружевной узор. Она смотрела на меня — и будто сквозь меня одновременно. — Вот… у вас есть любимая женщина?

Вопрос прозвучал неожиданно — настолько, что я чуть не переспросил, но сдержался.

— Нет, — ответил я коротко.

Она улыбнулась. Мягко, почти нежно — и от этой улыбки в её усталых зелёных глазах на секунду проступило что-то прежнее, молодое, ещё не тронутое сединой и разводом.

— Вот тогда вам совет, — сказала она тихо, но без прежней горечи. — Надо уделять больше внимания своей любимой женщине. Не отмахиваться и не думать, что она сама справится со всем. Что ей достаточно дома, денег, ребёнка. Что её чувства к вам — это что-то само собой разумеющееся. Женщина не цветок в горшке. Её мало просто поливать.

Я молча кивнул, но внутри усмехнулся.

Красиво говорит, ничего не скажешь, — подумал я. — Женщина не цветок, поливать недостаточно… однако, как мне известно, тем людям, кто так говорит, всегда чего-то не хватает. Будь это любовь, внимание или деньги — всегда найдется причина. Но сейчас не об этом. Она так и не назвала причину развода. Всё ходит вокруг да около, а прямой ответ — вот он, где-то рядом, но она его не произносит. То ли щадит себя, то ли меня, то ли память о бывшем муже.

Я решил зайти с другой стороны.

— Элеонора Сергеевна, я, если честно, не совсем понял. Вам мало уделяли внимания, и вы поэтому разошлись?

Что это за отношения такие, которые могут развалиться из-за «малого внимания»? — сетовал я. — Разве они были крепкими? Разве это достаточная причина разрушить семью?

Она подняла на меня глаза и улыбнулась — на этот раз уже не грустно, а с той мягкой, почти снисходительной мудростью, какая бывает у женщин, давно разобравшихся в себе и в жизни.

— Конечно, — сказала она просто. — Это основа женского счастья. Внимание. Не деньги, не дом, не даже любовь, если она молчалива. А когда тебя слушают. Когда ты приходишь вечером, а муж спрашивает не только «что на ужин», а «как прошёл твой день». Когда он помнит, какого цвета у тебя глаза. Какие цветы ты любишь. Когда он не просто живёт рядом, а присутствует в твоей жизни. Саша… он был замечательным. Но со временем он забыл, что я женщина. Он помнил только, что я жена.

Я усмехнулся — не зло, а скорее задумчиво — и чуть склонил голову набок.

— Разве он не психолог? Тот, кто может всё расставить по полочкам. А конфликты, чувства, недопонимания — это же его работа. Неужели вы не могли решить всё без развода? Или я чего-то не понимаю?

Я смотрел на неё в упор, пытаясь наконец вытащить тот самый прямой ответ, которого она так ловко избегала.

Элеонора Сергеевна выдерживала мой взгляд — спокойно, без вызова, — и вдруг она чуть усмехнулась. Не фыркнула, как раньше, а именно усмехнулась — уголками губ, едва заметно.

— Вы правда хотите это услышать? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония.

Я уже открыл рот, чтобы ответить — что-нибудь дежурное, вроде «разумеется» или «для дела важно», — но она не дала мне сказать.

Элеонора Сергеевна чуть подалась вперёд, и в свете лампы её лицо на мгновение стало почти молодым — не чертами, а выражением. Тем самым, какое бывает у женщин, которые собираются сказать что-то, чего не говорят посторонним.

— Понимаете, Илья… — начала она, и её голос стал мягче, интимнее. — Можно сколько угодно быть психологом. Знать теорию и уметь раскладывать чужие чувства по полочкам. Но есть вещи, которые не лечатся разговорами. И не объясняются. И даже не решаются на сеансах.

Она провела пальцем по краю кружевной скатерти — медленно, задумчиво — и продолжила:

— Когда мужчина перестаёт прикасаться к женщине… Не в бытовом смысле. Не только не подать руку, не только не поцеловать в щёку перед сном. А когда он… перестаёт её хотеть. Когда в спальне становится тихо, как в библиотеке. Когда ты лежишь рядом с человеком, которого любишь, и чувствуешь себя невидимкой. Не женщиной, а… предметом интерьера. Красивой вазой, которую поставили на полку и забыли.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было ни грусти, ни иронии — только спокойная, почти клиническая честность.

— Этого никакой психоанализ не лечит. Можно обсуждать это годами, ходить к терапевтам, писать друг другу письма. Но если мужчина не хочет женщину — никакие слова не помогут. А Саша… он перестал меня хотеть. Ему было достаточно работы, книг, пациентов, а я ему стала не нужна… как женщина.

Я слушал, не перебивая, но внутри уже всё закипало. Не от злости — от нетерпения. Она снова уходила в дебри, говорила красиво, складно, но всё вокруг да около, и я, сам того не ожидая от себя, выдал:

— И… вы ему изменили?

Элеонора Сергеевна чуть улыбнулась — и на её щеках проступил лёгкий, почти девичий румянец. Она не отшатнулась, не оскорбилась, только покачала головой и, поправив прядь волос, упавшую на висок, ответила вполголоса:

— Я бы так не сказала, я просто решила попробовать что-то новое. Ощутить, что ты ещё живая, и ощутить, что на тебя смотрят не как на жену и мать, а как на желанную женщину. — она посмотрела на меня — внимательно, изучающе, — и уголки её губ дрогнули. — Осуждаете меня?

— Нет, — ответил я. — Всякое бывает. Я просто хотел узнать причины. — я выдержал паузу. — А скажите, Ника… она знала о причине развода?

Элеонора Сергеевна еще ближе наклонилась ко мне через стол, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Словно я спросил очевидную глупость.

— Разве такое говорят детям? — спросила она почти шёпотом.

— Не знаю, — ответил я, чуть растерявшись. — У меня нет детей. Но думаю…

Я осёкся.

В голову, как назло, ничего не приходило. Ни умного, ни глупого. Я вдруг почувствовал себя не следователем, а просто мужчиной, который сидит на кухне у одновременно мудрой и падшей женщины и не знает, что сказать.

— Кстати, — начал я, решив сменить тему, пока не стало совсем неловко, но в голове было совершенно пусто. — …

Элеонора Сергеевна чуть прищурилась, и на её губах снова появилась лёгкая, понимающая улыбка. Она явно приняла мой вопрос за что-то другое — то ли за подкол, то ли за завуалированную насмешку.

— Всё-таки осуждаете? — сказала она, но без злобы и без обиды. Скорее — как констатируют факт. — Все вы, мужчины, одинаковы. Вам кажется, что если женщина хочет быть желанной — это стыдно. А если она в этом признаётся — то и вовсе недопустимо.

Я покачал головой.

— Нет-нет, говорю же — всякое бывает. Да и это не моё де…

— Скажите, Илья, — перебила она, и я запнулся на полуслове. Голос её звучал всё так же мягко, но теперь в нём появилась настойчивость — не грубая, а та, что бывает у женщин, которые решили прояснить всё до конца. — Извините, что перебила. Но всё же я хотела бы ещё кое-что сказать.

Она посмотрела на меня с тем особенным, изучающим вниманием, с каким, наверное, смотрела на своих учеников перед сложным пассажем.

— Вы говорите, у вас нет любимой женщины. И, судя по вашей реакции… — она чуть замялась, подбирая слова. — Вы сидите с прямой спиной, отвечаете коротко и не улыбаетесь. Думаю, вам трудно говорить на такие темы, но всё же мне бы хотелось услышать ваше мнение. Вот вы — что для вас чувствовать себя мужчиной? Как вы себя расслабляете? И что вообще для вас важно в отношениях с женщиной?

Я удивлённо приподнял бровь. Разговор явно ушёл куда-то в сторону — мы уже не о Нике говорили, не о разводе, не о причинах. Мы говорили обо мне, и это было настолько неожиданно, что я на секунду потерял нить.

Элеонора Сергеевна, кажется, заметила моё замешательство, но отступать не собиралась. Она смотрела на меня — спокойно, выжидающе, — и в её глазах читалось не праздное любопытство, а что-то другое. Словно она пыталась оправдаться, и не столько передо мной, сколько перед собой.

Однако чувствовалось, что мой ответ был ей зачем-то нужен.

Я откинулся на спинку стула и задумался.

Её вопрос повис в воздухе — неловкий, личный, совсем не тот, что я ожидал услышать от матери пропавшей девушки.

Но женщина ждала, и я понимал: просто отмахнуться не получится. Да и потом… по какой-то неведомой причине мне и самому хотелось ответить.