Я посмотрел на экран телефона и вдруг поймал себя на мысли, что это имя сейчас прозвучало в голове не просто как имя напарницы, а как что-то вроде якоря. Того самого, что бросают, когда лодку начинает сносить течением.

А меня сегодня сносило — будь здоров.

Сначала Алла Волконская с её мужем-куколдом, потом Леночка на стремянке и её влажная киска у моего лица. Я даже на мгновенье забыл, зачем вообще вышел из участка.

Точно, — подумал я, глядя на экран. — Я же сам хотел ей позвонить.

Я затушил сигарету в пепельнице — резче, чем обычно, будто ставил точку в затянувшейся паузе, — и провёл пальцем по экрану.

— Да, слушаю. — голос прозвучал ровно. Может, чуть суше, чем обычно, но хотя бы без той предательской хриплости, которая иногда выдавала меня с головой.

В трубке зашуршало, и Кира — деловая, собранная, с той особенной интонацией, которая появлялась у неё, когда она уставала, но не хотела этого показывать, — заговорила.

— Лапин, ты там где? — и, не дожидаясь моего ответа, добавила: — Я, короче, уже тут. Криминалисты еще работают, но скоро должны закончить, а участковый сказал, что опросил ещё пару домов — но ничего полезного не узнал. У тебя как? Поговорил с отцом?

— Да, поговорил, — ответил я и тут же почувствовал лёгкое, почти неуловимое послевкусие на языке, затем сглотнул и заставил себя сосредоточиться. — На вид очень огорчён. Но пока тоже ничего такого, что могло бы помочь в поисках.

В трубке послышался короткий, деловой выдох.

— Ясно, — сказала Кира и без паузы добавила: — И кстати, вот еще. Я нашла таксиста, который вёз его домой.

Я выпрямился в кресле, перехватывая телефон поудобнее, и произнес:

— Так, давай подробнее.

— Короче, — начала она тем тоном, каким всегда докладывала результаты. — В половину девятого он вызвал Яндекс Такси. Я пробила по базе, связалась с диспетчерской, и…

— Он в итоге приехал домой на такси? — перебил я, не дослушав.

— Да, — Кира чуть повысила голос, пресекая мой нетерпеливый порыв. — Его вёз мужчина. Жопаблизатов Умер Баширович.

Я улыбнулся, а тишина в трубке затянулась ровно на секунду дольше, чем нужно, и, не выдержав, я усмехнулся.

— Кира… а тебе не кажется, что это смеш…

— Да-да-да, — перебила она, и я буквально почувствовал, как она закатывает глаза на том конце провода. — Обхохочешься. Но давай без этого. В общем, с ним связались, и он подтвердил, что вёз Евгения и потом высадил его у дома и уехал на другую точку.

Значит, Евгений не соврал. — заключил я. — По крайней мере, в этом. Машина на записи с камер Волконских — та самая, тёмная, без номеров, — значит, и была тем самым такси. Пасьянс сложился.

— А ты про видеорегистратор спрашивала? — спросил я.

— Он сказал, что у него его нет, — ответила Кира с досадой. — Видать, обычный эконом.

Я вздохнул и посмотрел в окно. Липы качались под ветром, солнце перевалило за полдень.

— Ну хорошо. Слушай, я сейчас тогда еще созвонюсь с матерью пропавшей. Если она в городе, то съезжу еще и к ней, а уже после этого приеду к вам. А ты пока выясни, кому по документам принадлежит дом, и есть ли у Убойновых долги.

— Оке-е-ей, — протянула Кира, и в этом её «окей» мне почудилась лёгкая, едва уловимая ирония. Словно она хотела добавить что-то ещё, но не стала.

— Всё, до связи, — сказал я и сбросил вызов.

Убрав телефон в карман, я завёл мотор. Машина захрипела, и я откинулся на спинку кресла, позволив себе еще секунду тишины, прежде чем набрать следующий номер.

Салон постепенно остывал — сквозняк из открытого окна тянул прохладу, смешанную с запахом бензина и нагретого асфальта. А я сидел, положив руки на руль, и смотрел на фасад психоаналитической практики.

Где-то там, за стеклянными дверями, Леночка, наверное, всё ещё краснела, вспоминая, как случайно села мне на лицо. А Александр Тимурович, наверное, всё ещё сидел в своём кресле и смотрел в стену, думая о дочери и о том, что жизнь — редкостная сволочь.

Потерев лицо ладонью, прогоняя остатки лишних мыслей, я снова взял телефон и нашёл номер, записанный под именем «Элеонора Сергеевна». Мать Ники, бывшая жена психоаналитика и женщина, которая пять лет назад разрушила брак изменой.

Я нажал вызов и поднёс трубку к уху. Гудок. Второй. Третий. Я ждал, барабаня пальцами по рулю, и думал о том, что сейчас услышу голос ещё одного человека, чья жизнь сегодня треснула пополам. Четвёртый гудок. Пятый. Я уже решил, что она не возьмёт, но тут в трубке что-то щёлкнуло.

— Алло.

Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой — не прокуренной, а скорее усталой, как у человека, который давно не спал или, скорее всего, только что плакал.

— Элеонора Сергеевна? Здравствуйте. Меня зовут Илья Лапин, следователь. Я звоню вам по поводу вашей дочери Ники.

В трубке повисла короткая пауза, а потом она ответила — быстро, с той особенной, взволнованной интонацией, когда человек уже знает, о чём пойдёт речь, но ещё надеется, что ошибается:

— Да… да, это я. Вы… вы по поводу пропажи моей дочери?

— Всё верно. Я веду это дело. Понимаю, что вам сейчас тяжело, но мне нужно с вами поговорить. Лично. И чем быстрее, тем лучше.

Она замолчала.

Я слышал её дыхание в трубке — неровное, сбитое, как у человека, который пытается взять себя в руки, но не может.

— Я… я отпросилась с работы и собиралась ехать к ним домой. Может, мы там…

— Элеонора Сергеевна, — перебил я мягко, но твёрдо, — сейчас в доме работают криминалисты. Вас туда не впустят. Скажите, где вы находитесь. Я подъеду.

Она молчала. Пауза затягивалась.

А потом её голос дрогнул — не от волнения, а от чего-то более глубокого, того, что уже прорвалось наружу и теперь не желало прятаться:

— Ужас… её убили?

И она зарыдала. Не театрально, не громко, а глухо, сдавленно, в трубку, словно прикрывала рот ладонью, чтобы никто не услышал, как она плачет. Но я слышал, как слёзы ломают её голос, как она судорожно всхлипывает между словами, пытаясь что-то сказать, но не может.

— Элеонора Сергеевна, — заговорил я ровно, спокойно, тем самым голосом, которым обычно успокаивают потерпевших, — делать выводы еще рано. И я вам обещаю: мы сделаем всё возможное, чтобы найти ее. Но чтобы я мог помочь вашей дочери, мне нужно с вами поговорить. Вы мне поможете?

Я услышал, как она глубоко вдохнула пару раз и ответила:

— Да… да, конечно, — выдавила она сквозь слёзы. Голос был мокрый, дрожащий, но она старалась. — Я дома. Улица Чайковского, дом семь, квартира двенадцать. Это в старом центре.

— Хорошо. Скоро буду… И, Элеонора Сергеевна, пожалуйста, постарайтесь успокоиться.

Сбросив вызов, я убрал телефон и переключил передачу. Пока мотор тихо урчал, я опустил руку на ручник, но на секунду замер, глядя перед собой.

Элеонора Сергеевна рыдала в трубку так, будто уже знала, что случилось самое страшное, а я даже не смог ей толком возразить.

Я откинулся на спинку кресла и провёл ладонью по лицу. В висках глухо пульсировала усталость.

Без трупа это не убийство. Пока тела нет — это просто исчезновение. Бумажная формулировка, которая позволяет нам работать, а родственникам — продолжать надеяться. Но матери, которая рыдает в трубку, этого не объяснишь. «Без трупа не убийство» звучит как издёвка. А «мы делаем всё возможное» — как отмазка. И то, и другое — правда. Но и то, и другое — бесполезно. Я сам себе это повторял уже раз сто. Не помогало.

Выдохнув, я снял с ручника, надавил на педаль газа и отъехал от обочины.

День потихоньку клонился к вечеру. Солнце, ещё час назад стоявшее в зените, теперь висело над крышами, заливая город густым, янтарным светом. Тени от деревьев стали длиннее, а воздух — мягче, без полуденной духоты. На тротуарах гуляли парочки с мороженым, у магазинов выстраивались очереди, из открытых окон кафе доносилась музыка.

Я смотрел на них сквозь лобовое стекло и думал о том, как быстро мир делится на «до» и «после». Вот эти люди — они ещё там, в «до». У них субботний вечер, обычные планы, и обычное мороженое. А где-то там, за поворотом, — уже «после». И назад дороги нет.

Навигатор прокладывал маршрут до улицы Чайковского — старый центр, узкие улочки, дома с историей.

Ехать было минут десять, не больше, но предвечерние пробки уже начинали сгущаться: город выползал из дневной спячки, переваривая субботние разъезды.

Я петлял дворами, срезал перекрёстки и старался не думать о том, что скажу Элеоноре Сергеевне, ведь с матерями пропавших всегда тяжелее всего. Они смотрят на тебя так, будто ты должен вытащить их ребёнка из небытия голыми руками. И ты вытаскиваешь — когда получается. А когда не получается — остаёшься с этим взглядом на всю оставшуюся жизнь.

Я свернул на нужную мне улицу и сбросил скорость.

Дома здесь были старые, кирпичные, с лепниной на фасадах и высокими окнами. Закатное солнце подсвечивало их розовым светом, и в этом свете даже облупившаяся штукатурка выглядела почти благородно.

Я ехал медленно, разглядывая фасады, и думал о том, что у каждого из этих домов — своя история.

Здесь, в старом центре, время текло иначе. Спальные районы строились и ветшали, торговые центры вырастали и пустели, а эти стены стояли уже век и, наверное, простоят ещё столько же. Они видели революцию, войну, перестройку — и теперь смотрели на меня пустыми глазницами окон, за которыми шла своя, невидимая жизнь.

И где-то там, в одной из этих квартир, сидела женщина, чья дочь исчезла. И, возможно, именно сейчас она смотрела в окно на мою машину, не зная, что я везу ей — надежду или приговор.

Дом номер семь оказался четырёхэтажным, с массивной деревянной дверью подъезда.

Я припарковался у тротуара, заглушил мотор и вышел. Дойдя до двери, набрал на домофоне номер квартиры и стал ждать.

Через несколько секунд послышался женский голос, всё тот же, с хрипотцой, но теперь уже не плачущий, а собранный, почти глухой: «Входите». И замок зажужжал, но перед тем как войти, я задержался на секунду, глядя на табличку с номером дома.

Семёрка. Счастливое число, — пронеслось в голове. — Интересно, считала ли Элеонора Сергеевна этот дом счастливым, когда въезжала сюда? Или она въезжала сюда после развода — зализывать раны и начинать новую жизнь с чистого листа? Чистый лист… — я усмехнулся про себя. — У каждого, кто начинает с чистого листа, в ящике стола лежит старый, исписанный до дыр.

Я шагнул в темноту подъезда, который встретил меня прохладой и запахом старых стен — смесью известки, пыли и едва уловимого аромата чьих-то духов, застоявшегося на лестничной клетке. Я поднялся по лестнице на третий этаж, шаги гулко отдавались в тишине.

Нужная квартира нашлась сразу — номер двенадцать, массивная дверь с потускневшей латунной табличкой и старым, ещё советским глазком. Я уже поднял руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама — резко, без предупреждения, будто она стояла там и ждала, когда я подойду.

Когда она появилась на пороге, я на секунду замешкался.

Элеонора Сергеевна оказалась очень привлекательной. Хрупкая, тонкокостная, с той особенной, почти аристократичной осанкой, какая бывает у женщин, которые привыкли держать спину прямо, даже когда жизнь неустанно гнёт их к земле.

На вид ей больше сорока пяти, но выглядела она на свой возраст достойно — не молодилась, не пряталась за косметикой, а носила свои годы с тем спокойным достоинством, которое даётся только пережитым.

Лицо овальное, с тонкими, благородными чертами — такие раньше называли «породистыми». Те самые зелёные глаза, что я уже видел у её дочери на фотографии, но здесь они были другими — не яркими, не горящими, а будто приглушёнными временем.

В них стояла грусть — глубокая, застарелая, перемешанная с мудростью и той вечной тревогой, какая бывает у матерей, которые слишком много волновались за своих детей. Под глазами — тонкая сеточка морщин, лёгкая, как паутинка. Губы — тонкие, бледные, без помады. Она не красилась и явно не нуждалась в этом.

Волосы — русые с рыжиной, мягкие, вьющиеся, сейчас тронутые благородной сединой, которую она не закрашивала, — были подстрижены в аккуратное каре до подбородка. Они обрамляли лицо мягкими волнами, и в закатном свете, лившемся из окна лестничной клетки, седина отливала серебром.

Одета она была в тёмно-бордовую блузу из тонкого шёлка, которая мягко облегала грудь и заправлялась в чёрную юбку чуть выше колена. Юбка сидела точно по фигуре, подчёркивая всё ещё стройные бёдра и тонкую талию. Никакой вычурности, но каждая деталь говорила о вкусе — сдержанном, взрослом, женственном.

Она явно собиралась куда-то, когда я позвонил. Или просто не могла позволить себе выглядеть плохо, даже когда мир рушился.

— Здравствуйте, — произнесла она, отступая вглубь коридора. Голос звучал глухо, но ровно. — Проходите.

— Здравствуйте, — ответил я, переступая порог.

В прихожей пахло старым деревом и чем-то цветочным — не приторным, а лёгким, едва уловимым, как духи, которыми пользуются давно и которые уже стали частью дома.

Я снял ботинки, поставил их аккуратно у входа, и она, закрыв за мной дверь, провела меня вглубь квартиры.

Зал оказался просторным и светлым. Высокие потолки, большие окна, в которых догорал предвечерний свет. Всё здесь дышало старой, немного консервативной элегантностью — без показной роскоши, но с тем вкусом, который не покупается в мебельных салонах.

На стенах — несколько картин в тонких рамах: пейзажи, полевые цветы, что-то акварельное, нежное. Но главное в этой комнате была не мебель и не картины. Главное стояло у окна — чёрное, лакированное, занимавшее почти четверть зала пианино.

Не кабинетный рояль, а роскошное на вид, хоть и старое, с чуть пожелтевшими клавишами, но явно настроенное и любимое пианино. На пюпитре лежали раскрытые ноты, на крышке — маленькая фарфоровая вазочка с засушенными цветами. Рядом, на подставке, — стопка нотных тетрадей, перетянутых резинкой.

И повсюду — цветы. Не срезанные, а живые, в горшках. Они стояли везде, где хватало света, и от этого комната казалась не просто жилой, а обитаемой — по-настоящему и с душой.

— Присаживайтесь, — сказала Элеонора Сергеевна, указывая на небольшой круглый стол у окна. — Сделать вам что-нибудь? Чай? Кофе?

— Если можно, воды, — ответил я, садясь на стул с высокой резной спинкой. — В горле пересохло от жары.

Она кивнула, развернулась и вышла из комнаты — легко, почти бесшумно, и я остался один.

В зале было тихо. Только часы на стене мерно отстукивали секунды да где-то за окном, во дворе, детский голос что-то кричал и тут же затихал.

Я медленно обвёл комнату взглядом.

Женщина в этом доме явно жила одна, но дом не был пустым. Он был наполнен — памятью, привычками, долгими вечерами за музыкой.

Элеонора Сергеевна вернулась бесшумно. В руках у неё был высокий стеклянный стакан с водой, в другой — открытая бутылка минеральной воды.

Она поставила всё это передо мной — аккуратно, без суеты, с той особенной, почти музыкальной плавностью движений, какая бывает у женщин, привыкших к фортепианной клавиатуре, — и опустилась на стул напротив.

Я взял стакан и сделал глоток.

Вода была холодной и на секунду привела мысли в порядок. Поставив стакан на стол, я посмотрел на неё. Она сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и ожидающе смотрела на меня.

— Элеонора Сергеевна, я понимаю, как вам сейчас тяжело, так что не буду ходить вокруг да около. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Она кивнула. Коротко, сдержанно, не отводя взгляда. Пальцы её, лежавшие на коленях, чуть сжались — единственное, что выдавало напряжение. Она была бледна, но держалась. Так держатся люди, которые уже выплакали все слёзы и теперь остались один на один с сухой, обжигающей тревогой.

— Спрашивайте, — сказала она негромко.

Я достал блокнот, раскрыл его и положил на стол. Ручка привычно легла в пальцы.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Никой?