Александр Тимурович посмотрел мне в глаза. В них не было обиды или злости — только усталая прямота человека, который привык смотреть правде в лицо.

— Во-первых, в нашем деле нужно иметь как минимум диплом.

Я невольно приподнял брови. Ручка замерла над блокнотом.

Психоаналитик с частной практикой, кандидат наук, и в то же время его дочь — популярный блогер, обучающая женщин строить отношения, делает это всё без диплома?

— У неё нет образования, связанного с психологией? — уточнил я.

— Нет, — ответил он. — Ни психологического, ни медицинского, ни педагогического. Она училась на маркетолога. Бросила на третьем курсе — как раз когда блог пошёл в гору. Решила, что это её призвание. Но работать со мной… — Он развёл руками и чуть усмехнулся. — Сами понимаете. Одно дело — давать советы в интернете, и совсем другое — сидеть в этом кресле и отвечать за живого человека головой.

Я кивнул и на секунду опустил взгляд в блокнот, пробегая глазами по записям. Картина вырисовывалась странная. Дом куплен отцом. Денег у Ники от блога, судя по всему, немного, раз приходилось занимать. Образования по психологии нет, практику ведёт без диплома. Муж — медицинский представитель, и, видимо, живут они лишь на его зарплату.

Я поднял глаза на Александра Тимуровича.

— Давайте подведём итоги. Ваша дочь Ника — блогер без профильного образования. Финансовое положение у них с мужем не то чтобы блестящее, но и долгов, с ваших слов, нет. В последнем разговоре она попросила сорок тысяч на рекламу. И вы не замечали ничего странного. Всё верно?

Он выслушал, не перебивая, и медленно кивнул:

— Да, всё именно так.

Я перевернул страницу блокнота и, не давая паузе затянуться, спросил:

— Тогда что вы можете мне рассказать про её мужа Евгения?

Александр Тимурович чуть поджал губы, задумался — не мучительно, а скорее подбирая слова, — и после короткой паузы ответил ровно, без теплоты, но и без холода:

— Хороший парень. Я, знаете ли, когда Ника сказала, что выходит замуж, честно говоря, насторожился. Думал: оба молодые, горячие, спешат, а значит, обязательно наделают ошибок. Но Женя… он меня успокоил. Спокойный, рассудительный. Не из тех, кто будет качать права или самоутверждаться за чужой счёт. Работает. Не пьёт. Никогда я от него грубого слова не слышал. Ни разу. — он замолчал, подбирая слова, и добавил чуть мягче: — И к Нике он очень бережно относится. Я видел, как он на неё смотрит. Не как на красивую картинку, а как на человека, которого боится потерять.

Я слушал и не перебивал.

Отец Ники говорил о зяте без фальшивых восторгов, но с той спокойной, взвешенной теплотой, какая бывает у людей, которые умеют разбираться в других и не склонны к поспешным суждениям. Если бы он хотел, мог бы выставить Евгения в дурном свете. Но он этого не делал. И это, пожалуй, говорило в пользу мужа больше, чем любые его собственные слова.

Пока Александр Тимурович говорил, дверь кабинета мягко приоткрылась, и вошла Леночка — девушка-администратор, которая меня встретила.

В руках у неё был поднос: стеклянный графин с водой и два стакана. Она поставила его на край стола — бесшумно, аккуратно — и, распрямившись, одарила нас лёгкой, вежливой улыбкой.

В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее, и я поймал себя на мысли, что в этом кабинете даже обслуживающий персонал подобран с каким-то особым тщанием.

— Спасибо, Леночка, — негромко сказал Александр Тимурович.

Она кивнула, развернулась и направилась к двери.

Её юбка всё также эротично обтягивала бёдра, и я, сам того не заметив, проводил её взглядом. Это было невольно, взгляд будто сам соскользнул, повинуясь какому-то древнему, неистребимому рефлексу.

Попка у неё была аккуратная, упругая, прям как надо, и двигалась она с той естественной грацией, какая бывает у женщин, которые не стараются понравиться, но всё равно нравятся.

Как только дверь закрылась, я отвернулся.

Александр Тимурович смотрел на меня поверх стакана. Он уже налил себе воды и теперь держал стакан в руке, не делая глотка. Во взгляде его не было укора или усмешки — только внимательное, изучающее спокойствие. И я вдруг почувствовал себя пациентом на приёме, который только что выдал себя с головой, даже не успев ничего сказать.

Психоаналитик, мать его, — пронеслось в голове.

— Скажите, Илья Николаевич, вы женаты? — спросил он, затем сделал глоток и мягко поставил стакан на стол.

Я ответил сразу — может быть, даже слишком быстро: «Нет». И, не давая ему развить тему, тут же перешёл в наступление:

— Александр Тимурович, а ваша дочь не говорила, что её что-то пугает? Может, кто-то преследует? Угрожает? Бывают же у блогеров такие ситуации — неадекватные подписчики, слишком активные фанаты, хейтеры…

Он покачал головой, будто обдумывая каждое слово, что собирался сказать далее.

— Ну, она человек, как вы сказали, популярный, и такое вполне могло быть. Но от неё я подобного никогда не слышал. Ни разу. А если бы и было что-то серьёзное — она бы мне точно сказала.

Я сделал пометку и сразу задал следующий вопрос:

— У вас есть контакты её подруг? Тех, с кем она общалась вне семьи? Возможно, кто-то, с кем она делилась тем, чего не рассказывала вам?

Александр Тимурович развёл руками. Жест вышел беспомощным, но честным.

— Контактов нет. Простите.

— У неё вообще были подруги?

Он задумался, и на этот раз пауза затянулась.

Я видел, как он перебирает в памяти лица, имена — и не находит. Наконец, спустя почти минуту, он произнёс медленно, будто сам удивляясь собственному ответу:

— Скорее всего, они… были, но я их не знаю. Ника никогда не знакомила меня со своими друзьями… даже в детстве. Она… она в основном была сама по себе.

Я записал это — коротко, одним словом: «Одиночка» — и перевернул страницу.

— Александр Тимурович, а что вы делали вчера вечером?

Он встрепенулся, но ответил ровно:

— Вчера? — я кивнул ему в ответ, и он продолжил: — Я был здесь и проводил сеансы до семи вечера, и, как закончил приёмы, я заехал в магазин, купил кое-что домой, и к восьми был уже у себя. После — никуда не выходил. Ужинал, читал и лёг спать. Обычный мой вечер.

Он говорил спокойно, без запинки, и я не увидел в его словах ничего, что резануло бы слух. Но на всякий случай уточнил:

— Кто-то может это подтвердить?

— Я живу один, — ответил он. — … и подтвердить, к сожалению, некому, но в подъезде и на территории есть камеры. Если это поможет.

Я кивнул, сделал последнюю пометку и закрыл блокнот, затем поднял глаза и спросил:

— Александр Тимурович, а ваша жена? Мать Ники. Вы с ней поддерживаете связь?

Он качнул головой — не резко, но с той усталой окончательностью, которая не оставляет места для уточнений:

— Бывшая жена. Мы с ней развелись уже как пять лет и связь не поддерживаем. — он помолчал, потянулся к стакану, но пить не стал — просто повертел его в пальцах. — Правда, сегодня я ей, конечно же, позвонил, после того как Женя сказал, что Ника пропала. Впервые за долгое время набрал её номер.

— И что она ответила?

— То же, что и я вам. Не знает. Не видела. Не понимает, как такое могло случиться.

Я медленно поднялся, поправил пиджак и уже стоя задал следующий вопрос — без нажима, почти между делом:

— Могу я узнать, почему вы развелись?

Александр Тимурович посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось сразу многое: и нежелание ворошить прошлое, и понимание, что вопрос задан не из праздного любопытства.

Он вздохнул, отставил стакан и ответил — сдержанно, но так, что всё было понятно без лишних слов:

— Знаете, бывает, живёшь с человеком, строишь дом, растишь дочь… а потом однажды понимаешь, что в твоём доме уже давно живёт кто-то другой. Не в прямом смысле, конечно. — он сделал паузу и добавил сухо: — В общем, я не из тех, кто делит женщину с кем-то ещё.

Услышав его слова, я кивнул. Комментарии были излишни. Он явно поймал жену на измене пять лет назад.

Я не стал развивать тему — просто запомнил и сделал пометку «Не куколд». Затем посмотрел на него и спросил:

— Александр Тимурович, есть ли что-то ещё, что бы вы хотели мне рассказать? Даже деталь, которая может казаться незначительной… сейчас…

Он перебил меня — не грубо, а как-то обречённо:

— Если честно — нет. Голова сейчас не работает. Я пытаюсь понять… вспомнить, но… — он махнул рукой и не закончил фразу. Потом медленно поднялся, опираясь руками о стол, и посмотрел мне прямо в глаза. Лицо его вдруг осунулось, и мне даже показалось, что он стал старше на несколько лет. — Ответьте мне… Женя сказал, что в её комнате — там, где она работала, — полный разгром и что вы нашли кровь… Это всё правда?

Я встретил его взгляд и ответил без увиливаний:

— Правда.

Он побледнел.

Не театрально, он не схватился за сердце — просто краски ушли с лица, как вода в песок. Затем он опустился обратно в кресло — тяжело, будто ноги отказались держать, — и сидел так с полминуты, глядя в стол перед собой.

Потом он наконец вздохнул — длинно, прерывисто, — и, не поднимая глаз, произнёс едва слышно:

— Что за жизнь…

Человек, который привык собирать чужие души по кусочкам, сейчас сидел передо мной совершенно разбитый. И это было, пожалуй, единственное, что не требовало анализа.

— Александр Тимурович, я понимаю, как вам сейчас тяжело, — сказал я негромко. — Если что-то прояснится — я вам обязательно позвоню и обещаю сделать всё возможное, что будет в моих силах, в поисках вашей дочери. А если вы что-то вспомните или захотите спросить — у вас есть мой номер. Звоните в любое время.

Он кивнул, не поднимая глаз, а я развернулся и вышел из кабинета. В коридоре было всё так же тихо.

Я сунул блокнот в карман пиджака, достал телефон и уже собирался набрать номер Киры, но на полпути к выходу замер из-за открывшегося вида перед глазами.

У стойки ресепшена, ко мне спиной, стояла Леночка. Точнее — не стояла, а балансировала на стремянке, чуть покачиваясь, и тянулась вверх, держа в одной руке пластиковую бутылку с водой, а другой придерживаясь за край полки.

Она была всё в той же строгой юбке, которая в таком положении задралась и натянулась до предела, обрисовывая то, на чём я уже сегодня не раз концентрировал взгляд.

Только теперь… её ягодицы были ещё заметнее.

Перед ней, на высокой подвесной полке, зеленел пышный папоротник. Его длинные резные листья свисали вниз почти до уровня её плеч, пока она поливала его, стараясь не пролить воду мимо, но поза была неудобная, и каблук одной её туфельки уже соскальзывал на край ступеньки.

Я убрал телефон в карман, подошёл ближе и поинтересовался:

— Вам помочь?

Она чуть вздрогнула, обернувшись, и, увидев меня, смущённо улыбнулась.

— Ну-у-у… если вам не сложно, — ответила она, и в голосе прозвучала та смесь неловкости и благодарности, какая бывает у людей, которые не привыкли просить о помощи. — Я ужас как боюсь высоты… Тут-то всего пять ступенек, но у меня каждый раз коленки трясутся. Глупо, да?

— Ничего глупого, — ответил я и шагнул к ней. — Каждый чего-то да боится.

Я встал сзади, взялся обеими руками за края стремянки и зафиксировал её, можно сказать, намертво.

Леночка, почувствовав, что опора больше не шатается, выдохнула и уже увереннее поднялась ещё на пару ступенек.

— Спасибо вам огромное, — проговорила она сверху. Теперь её голос звучал спокойнее, даже чуть веселее. — Понимаете, я вроде и не обязана за всем этим ухаживать. Но Александр Тимурович говорит, что растения чувствуют, кто о них заботится. Что им нужен не просто полив, а… ну, внимание, что ли. И вот я с дуру взяла и вызвалась. А теперь жалею…

Я усмехнулся, глядя в пол.

— Бояться высоты, но каждую неделю залезать на стремянку ради простого цветка — вы настоящая молодец.

— Это не просто какой-то там цветок! — она фыркнула. — Это нефролепис! И он капризный, как примадонна. Чуть что — листья желтеют. Я с ним уже год воюю.

Всю её последующую болтовню я слушал уже вполуха, так-как удивился её столь яркой реакции на слово «цветок», видимо, она успела прикипеть к этому нефроклепупсу, а такое бывает, только когда за кем-то или чем-то искренне ухаживают и заботятся.

Я снова усмехнулся, после чего поднял голову. Просто чтобы посмотреть, как она там, и скоро ли закончит, как тут же остолбенел.

Её юбка успела натянуться еще сильнее, настолько сильно, что явно перешла все пределы приличия, и давая мне возможность увидеть слегка оголенные ягодицы. А когда Леночка поднялась ещё выше, встав на последнюю ступеньку, тогда снизу, с того места, где стоял я, открылся вид, который явно не предназначался для посторонних.

Под юбкой у неё не было трусиков.

Перед глазами открылся вид на аккуратную, гладко выбритую киску. Ни единого волоска. Половая писечка — плотно сомкнутая, но при этом влажная и вкусно-розовая. Между нежных, налитых половых губок поблёскивала тонкая полоска влаги.

В следующую секунду Леночка чуть сместила правую ногу для равновесия, и от этого её киска приоткрылась ровно настолько, чтобы я мог разглядеть новую эротично-соблазнительную деталь. Маленький, тугой входик, окружённый нежной, чуть более тёмной кожей, от вида которого у меня моментально пересохло во рту.

Пальцы сжали металл стремянки сильнее, чем нужно, и я попытался заставить себя дышать ровно, медленно, как будто ничего не происходило из ряда вон выходящее. Однако именно это сейчас и происходило, ведь перед глазами по-прежнему стояла эта картинка: гладкая, блестящая, нежная киска в каких-то сантиметрах от моего лица.

Леночка тем временем, не подозревая ни о чём, деловито поливала нефролепис, бормоча что-то про то, что ему нужно больше света, и что она уже просила переставить его к окну, но Александр Тимурович сказал, что прямой солнечный свет ему вреден.

Я не вникал в её слова, а просто смотрел на её киску — влажную, блестящую, манящую — и наслаждался, чувствуя, как в паху наливается предательская тяжесть. Член, совершенно успокоившийся после визита к Волконским, снова давал о себе знать, упрямо упираясь в ткань брюк.

Черт возьми, — пронеслось в голове. — Ну вот опять. У меня дело, а я тут… стою и глазею…

Я просто не мог оторваться. Эта гладкая, влажная, нежная дырочка была так близко, что я, казалось, чувствовал её запах — лёгкий, чуть терпкий, с ноткой мускуса, смешанный с ароматом её духов. Тонкая полоска влаги между половыми губками казалась почти съедобной, как капля сиропа на спелом фрукте. Я сглотнул, представив, как провожу по ней языком — медленно, от самого низа до клитора, собирая этот сок, и пробуя её на вкус.

— Ну всё! — сказала она сверху бодрым голосом. — Готово.

И, не дожидаясь моей реакции, чуть наклонилась вперёд, держась за полку одной рукой, и начала спускаться. Быстро, резко, не рассчитав движения. Стремянка под её ногами дёрнулась, каблук соскользнул со ступеньки, и она, коротко охнув, буквально рухнула вниз.

Я не успел ничего сделать, даже рук не поднял — они всё ещё неистово сжимали края стремянки. И поэтому в следующую же секунду её промежность, горячая, влажная, мягкая, впечаталась прямо в моё лицо. Мой мозг тут же отключился на пару секунд, когда нос уткнулся в самую середину её киски, а губы прижались к влажным, нежным складочкам.

Её вкус — солоновато-сладкий, терпкий и определенно женский — неожиданно, словно подарок судьбы, появился у меня во рту. Затем гладкая, выбритая кожа скользнула по моему рту, половые губы раздвинулись под давлением, и мой язык сам собой, рефлекторно, мазнул по раскрывшейся влажной щели. Я ощутил тепло, влагу и нежную, податливую плоть — всю, без остатка, и на секунду всё вокруг для меня буквально исчезло.

Леночка, в свою очередь, тоже замерла. Я лишь слышал, как ранее она ахнула где-то там, наверху, и то, как её пальцы судорожно вцепились в ступеньки выше в тот самый момент, когда я лизнул её промежность.

Затем, спустя мгновение тишины, её бёдра вздрогнули, и киска ещё плотнее прижалась к моему рту. Я чувствовал, как пульсирует её клитор у самого моего носа, как влага, выступившая от неожиданности, смешивается со слюной на моих губах.

А потом всё пришло в движение — резко, дёргано, как будто кто-то включил рубильник.

Леночка еще раз ахнула, оттолкнулась от моего лица и, судорожно вцепившись в полку, снова взобралась на стремянку. Ступеньки под ней зашатались, но она удержалась — теперь уже сама, без моей помощи, будто страх высоты в один миг испарился, уступив место другому, куда более острому чувству.

Я же, как только она оттолкнулась от моего лица попкой, отступил на шаг назад. На лице осталось влажное пятно, там, где только что была её киска, а перед глазами стояла какая-то пелена, состоящая из её соков на верхней губе, на кончике носа и на подбородке и из запаха — терпкого, сладкого, одуряющего, — пробравшегося в ноздри.

Голова шла кругом, а щёки горели так, что хоть прикуривай.

Леночка тем временем, пока я пребывал в плену фантазий, быстро, почти прыжками, забыв про каблуки, про юбку, про высоту, спрыгнула на пол. Затем она одёрнула юбку резким, нервным движением и замерла, глядя куда-то в стену мимо меня. Лицо у неё было пунцовым — даже уши покраснели, и в особенности кончики мочек, украшенные крошечными серёжками, пылали, как сигнальные огни.

— Э-э-э… — тянула она, и это «э» повисло в воздухе, длинное, беспомощное. — … э-э-э… я…

И она замолчала.

Только пальцы её теребили край юбки, губы дрожали — не от слёз, а от чудовищной, парализующей неловкости. Она явно не знала, куда девать себя, глаза, руки, и больше всего на свете ей сейчас, наверное, хотелось бы провалиться сквозь этот мраморный пол прямо в землю.

Я тоже не знал, и что говорить.

И просто стоял с её влагой на лице и с эрекцией в штанах, и чувствовал себя не следователем, а карманником, которого взяли за руку в тот самый момент, когда он залез в чужой… так сказать, карман.

Надо что-то сказать, — пронеслось в голове. — Что угодно, чтобы разрядить эту тяжесть в воздухе, пока не взорвалось.

— Ну всё… — выдавил я хрипло, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Увлажнили… ой… полили?

Она пару раз моргнула и вдруг фыркнула. Коротко, нервно, но это был смех. Слабый, сдавленный, но смех.

— Простите… — выдохнула она и, не удержавшись, прыснула ещё раз, уже громче, прикрывая рот ладошкой. — Я… боже… я же вам на лицо села…

Вот дерьмо, — подумал я, ведь надеялся, что она просто извинится, я кивну, и мы разойдёмся, сделав вид, что ничего не было, полностью позабыв об этой приятной нелепой случайности. — Леночка-Леночка, как же ты всё испортила.

— Простите… — выдохнула она и, не удержавшись, прыснула ещё раз, уже громче, прикрывая рот ладошкой. — Я… я не хотела…

Я хотел сохранить серьёзное лицо. Правда, хотел. Но её «на лицо села» прозвучало так беспомощно и так искренне, что я не сдержался и усмехнулся. А потом зачем-то — машинально, совершенно не думая, — облизал губы.

И тут же пожалел.

Потому что на губах всё ещё был её вкус — тот самый, что я почувствовал ранее, когда мой язык скользнул по её влажной щели. Вкус её дырочки. Я снова ощутил его — теперь уже осознанно, отчётливо, — и по позвоночнику пробежала горячая волна. Член, который только-только начал успокаиваться от неловкости, снова дёрнулся в штанах, и я мысленно выругался.

— Да-а, — произнёс я, глядя на неё, и тут же осознал, как это прозвучало. «Да» — на что? На то, что она мне на лицо села? — Не-ет, ничего… не переживайте… — поправился я поспешно, но было уже поздно.

Леночка перебила меня, улыбнувшись — смущённо, но уже чуть смелее.

— Извините меня, пожалуйста! — она поднесла ладони к лицу, будто прячась от стыда, хотя уши всё равно пылали, и затараторила: — Я резко начала спускаться, а вы, видимо, были…

— Да-да, — перебил я, пытаясь остановить этот поток. — Я был под вами и…

Я снова пожалел о сказанном. Она замолчала на секунду, осознав мою формулировку — «я был под вами» — и, кажется, всё поняв правильно, потому что краска на её лице стала ещё гуще.

Она опустила руки, посмотрела на меня своими глазами и нежно, почти шёпотом, добавила:

— Я… в общем… извините меня, пожалуйста еще раз.

Она сказала это без кокетства, без намёка — с той особенной интонацией, какая бывает у людей, которые искренне переживают, что доставили другому неудобство. И от этого мне стало ещё более неловко. Потому что неудобства-то как раз и не было.

Она вдруг встрепенулась, огляделась по сторонам — пустой коридор, тишина, только кондиционер гудит, — и деловито сказала:

— Давайте я вам дам влажные салфетки? Или можете сходить в туалет. Я сейчас…

— Нет-нет, — я выставил руку вперёд, останавливая её. — Всё хорошо. Вы меня почти не задели. — последнее слово вырвалось само. Она моргнула, а я мысленно отвесил себе подзатыльник и продолжил. — Вы меня тоже простите, — добавил я уже спокойнее. — За то, что… ну-у… В общем. Давайте просто забудем.

Я чувствовал, что надо уходить. Немедленно. Пока эта дурацкая, нелепая, возбуждающая до дрожи сцена не превратилась в нечто ещё более непоправимое.

Достав телефон, взглянул на время — делая вид, что меня ждут неотложные дела, хотя на экране просто горела заставка, — и сказал:

— Ну всё. Мне пора. До свидания.

Она стояла всё такая же красная, но теперь на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка — не смущённая уже, а какая-то тёплая, почти благодарная.

— До свидания, — сказала она и, помедлив секунду, добавила: — Надеюсь, вам у нас понравилось! Приходите ещё… ой… то есть… ну-у…

Я кивнул, развернулся и зашагал к выходу с глупой улыбкой на лице, думая о том, что мне действительно всё понравилось.

Тяжёлая стеклянная дверь мягко подалась вперёд, и я вышел на улицу.

Солнце всё ещё припекало.

Я глубоко вдохнул, вытер лицо ладонью и направился к машине. Остатков её влаги уже не чувствовалось, присутствовало лишь лёгкое, почти невесомое липкое послевкусие на губах. Голова при этом беспощадно гудела, а в паху всё ещё ныло.

Достал сигарету и закурил, садясь за руль. Дым моментально заполнил салон, смешиваясь с запахом нагретой обивки.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, куда, чёрт возьми, я вообще собирался ехать дальше.

Господи… что за безумный день. — пронеслось в голове, и я потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу, но тут телефон завибрировал.

Я вздрогнул, хоть вибрация и была лёгкой, как жужжание шмеля, затем перевёл взгляд на экран, на котором высвечивалось имя «Кира», и, сделав ещё затяжку, потянулся за телефоном.