Участковый Круглов быстрым шагом направлялся ко мне, придерживая фуражку рукой.

Вид у него был взъерошенный и одновременно торжествующий — как у человека, который только что раскопал что-то важное и теперь торопится поделиться.

— Илья Николаевич! — донеслось через улицу.

Я остановился, машинально одёрнул пиджак и чисто рефлекторно пробежался пальцами по ширинке. Хотя помнил, что застегнул её ещё там, в спальне, но всё же перепроверил. Так, на всякий случай.

Круглов подошёл ко мне, весь запыхавшийся, по лбу катились бисеринки пота, и с ходу выпалил:

— Ну что, Илья Николаевич, опросил я соседей! И знаете, что?

Я глянул на него. Глаза горели, фуражка съехала на затылок.

— Что?

Он выдержал паузу — буквально секунду, будто смакуя момент, и выдал:

— А вот то, что никто ничего не видел, не слышал и ничего не знает! Вот и всё!

Я посмотрел на него с недоумением, а потом не выдержал и усмехнулся — нервно, но искренне.

— Отличная работа, капитан… Вы получили очень ценную информацию.

Круглов развёл руками с видом человека, который сделал всё возможное, но звёзды не сошлись:

— А что поделать? Кто не впускает, а кто действительно ничего не знает. Суббота, сами понимаете. Многие, наверное, вообще не ночевали. Тут ведь контингент сами видите какой: люди богатые, дома здоровенные, участки по пол-гектара. Да даже если бы пропавшая и кричала — никто бы не услышал.

Я кивнул.

В общем-то, ничего нового он мне не сказал, но картина сложилась окончательно. Тихий, респектабельный район, где всем плевать друг на друга. Идеальное место для того, чтобы сделать с человеком всё что угодно, и никто даже головы не повернёт.

— Понятно. Вы всех соседей успели опросить?

— Ближайших — да.

— Тогда сейчас займитесь и теми что дальше по улице. Нам нужны любые сведения, даже самые незначительные. Может, всё-таки кто-то что-то видел или слышал. Пригодиться всё что угодно.

Круглов кивнул с готовностью человека, которому дали чёткую задачу:

— Хорошо, сделаю. А вы-то что выяснили, Илья Николаевич? — он мотнул головой в сторону особняка Волконских. — Вы ведь в тот дом ходили?

Я обернулся.

Помпезный фасад, панорамные окна, идеально подстриженный газон. На секунду в голове мелькнула картинка: спальня, шёлковый халат, голая грудь, влажные губы, Алла на коленях и красный огонёк камеры под потолком.

Я сглотнул и заставил себя вернуться в реальность.

— Да, заходил к ним. Хозяева ничего не видели, но на камере зафиксировал движение: в девять вечера к дому Убойновых подъезжала машина. Тёмная, марку и номера не разобрать. Кто-то вышел, зашёл во двор, а машина уехала, и на этом всё.

Круглов задумчиво почесал подбородок:

— Ну… и у вас негусто, как я посмотрю.

Я оценил эту реакцию. Круглов — мужик опытный, и он понимает, что запись с камеры, где не видно номеров и марки машины, — почти ничего.

— Еще не вечер, — буркнул я. — … накопаем что-нибудь.

— Ну тут согласен. — Круглов кивнул, затем поправил фуражку и, развернувшись, добавил: — Я пошел тогда к другим домам, еще поспрашиваю.

Он затопал вдоль по улице — коренастый, упрямый, с походкой человека, который привык ходить по участку пешком в любую погоду.

А я, проводив его взглядом, развернулся и зашагал к дому Убойновых. Вошёл во двор и сразу увидел Сахарова. Он стоял у крыльца и курил. Затягивался глубоко, с видимым наслаждением — явно делал перерыв после долгой работы.

Увидев меня, он оживился и шагнул навстречу.

— Илья Николаевич! А мы тут кое-что нашли, пока вас не было.

Я остановился.

Выражение лица у Сахарова было весьма довольное, но в то же время и сдержанное — такое бывает у экспертов, когда находка важная, но выводы пока делать рано.

— Что именно?

— Давайте в дом, — ответил он, потушив сигарету и убрав бычок в пачку. — Сейчас всё покажем.

Я последовал за ним.

Внутри было всё так же тихо, только наверху, в коридоре, гудела лампа дневного света. Морозова стояла в дверях кабинета — в перчатках, с небольшим фонариком в руке.

Увидев меня, она коротко кивнула:

— Илья Николаевич, у нас новости.

— Слышал уже. Выкладывайте.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь кабинета, который выглядел теперь как место преступления в классическом смысле: осколки стеклянного столика обведены жёлтыми маркерами, на полу у дальней стены — развернутая линейка для масштаба, рядом — пара пустых пакетов для улик.

Морозова включила фонарик и начала говорить чётко, методично, без лишних эмоций:

— Первое — это кровь с дверного косяка. Экспресс-тест подтвердил — человеческая, группа вторая. В лаборатории перепроверим, но сомнений практически нет.

— Вторая группа, значит… — повторил я, делая мысленную пометку, что надо будет обязательно сравнить с группой крови Ники.

— Второе… — она перевела луч фонарика на участок ковра возле разбитого столика. — Здесь мы обнаружили ещё пятна — слабые, замытые, но реагент показал — тоже кровь. Похоже, кто-то пытался затереть, причем очень старательно.

Я наклонился ниже.

На светлом ворсе действительно проступали едва заметные бурые разводы — такие бледные, что без подсветки и реагента их можно было бы вообще не заметить.

Кто-то тщательно трудился стереть это тряпкой, — подумал я, — но криминалистов не проведёшь.

— И третье. — Морозова перевела луч к самому краю стола, потом на пол у своих ног. — Следы обуви. Мужские. Сорок третий размер. Протектор чёткий, несмазанный — обувь относительно новая или малоношеная. Кто-то прошёлся по осколкам, — она обвела фонариком цепочку едва заметных отпечатков на ламинате, ведущую в коридор, — … а потом ушёл туда. Также на самом разбитом столике есть вдавленный след, — она указала на стеклянную столешницу, вернее, на то, что от неё осталось. — Похоже, кто-то наступил сверху или ударил, тогда стекло и треснуло под давлением. Мы это проверим более тщательно, но картина произошедшего уже вырисовывается.

Я выпрямился и посмотрел на осколки.

Если Морозова права, то в этой комнате произошло нечто более серьёзное, чем просто неловкое падение.

— Что-то ещё?

Морозова прошла к рабочему столу Ники и указала на компьютер:

— Всё выглядит так, будто она работала, когда к ней пришли. Браузер открыт, несколько вкладок, программы запущены. Мы сами ещё не копались — ждали вас.

— Она блогер, — кивнул я. — … так что надо будет посмотреть, когда она в последний раз что-то выкладывала, с кем переписывалась. Возможно, там найдётся что-то интересное.

— Ага, — кивнула Морозова. — Мы всё оформим.

— Когда закончите?

Сахаров подал голос из дверного проёма:

— Думаю, до вечера управимся, Илья Николаевич. Тут работы много. Кабинет — только начало. Мы ещё спальню хотим осмотреть, кухню, коридор. Если где-то ещё кровь есть — найдём.

— Хорошо, ребята. Работайте. Все находки — в протокол, и мне на стол.

— Будет сделано, — кивнула Морозова и снова склонилась над ковром.

Покинув дом, я остановился на крыльце, вдохнул свежий воздух полной грудью и уже собирался закурить, как в кармане завибрировал телефон.

Я достал его и, проведя пальцем по экрану, ответил:

— Да, Соболева, слушаю.

— Лапин, мы в отделе. Отпечатки сняли, дактилоскопическую карту оформили. Евгения пока оставили в коридоре ждать. Сидит, в стену смотрит. Вид такой, будто к расстрелу готовится. Не дёргается, не нервничает — тихий, бледный. Ты там скоро?

— Скоро. Что-то еще?

— Да больше ничего. У тебя там как дела?

Я спустился с крыльца и отошёл в сторону, чтобы не мешать криминалистам. Затем пересказал Кире известную мне на данный момент информацию.

Кира помолчала, переваривая, и спустя пару секунд задумчиво произнесла:

— Двадцать один ноль две? Это же как раз то время, когда Евгений, по его словам, вернулся домой.

— Верно.

— Ну-у-у… — протянула она задумчиво. — … если это и правда был он, значит, не соврал.

— Это как раз установить и не удалось.

— Ничего-ничего, установлю, — бросила она в трубку. — Я, в отличие от некоторых в отделе, свою форму не зря ношу.

Я невольно хмыкнул и подумал: «И ведь не поспоришь. Пока другие чаи гоняют, она землю роет. В этом вся Соболева: ни грамма сомнения, зато шпилек — полный карман». Затем мои мысли плавно перетекли к мужу пропавшей. «Евгений действительно странный. Но странный — ещё не виновный. Хотя… кто его знает? Я таких, как он, уже не раз встречал: тихие, вежливые, а потом — бац, и окровавленный топор в сарае».

— Что ты вообще о нём думаешь? — спросил я. — Способен он на преступление?

— Ты же меня знаешь, Лапин. Я вообще никому не верю… Ну или почти никому. Так что хватит там прохлаждаться, давай приезжай, вместе разбираться будем.

— Хорошо, — сказал я и слегка улыбнулся. — Скоро буду.

Я сбросил вызов и убрал телефон в карман. Затем вышел за ворота и повернул налево.

Дом Убойновых стоял крайним с этой стороны — дальше начиналась лесополоса, спускающаяся к реке.

У кромки леса заметил кинолога, с ним — немецкая овчарка. Собака деловито обнюхивала землю, натягивая поводок. Увидев меня, старший кинолог — коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом и спокойными внимательными глазами — шагнул навстречу.

— Старший сержант Горелов, — представился он и кивнул на пса. — А это мой напарник по кличке Пёсик.

Овчарка на секунду отвлеклась от земли, вильнула хвостом и снова уткнулась носом в траву.

Я усмехнулся про себя.

Пёсик, значит? Как, однако, оригинально.

— Что у вас, Горелов? Нашли что-нибудь?

Кинолог почесал затылок и ответил:

— Ничего подозрительного, вообще ничего.

Он помолчал, бросил взгляд на собаку, которая уселась у его ног и выжидающе смотрела на хозяина, потом снова повернулся ко мне:

— И тут еще… такая странная ситуация приключилась. Мы попросили у мужа пропавшей какой-нибудь предмет одежды — для образца запаха, естественно. Ну, и он ушёл в дом, а потом где-то спустя минуту возвращается с кофтой. Оказалось, чистая, чуть ли не новая. Я ему говорю: «Нам, мол, ношеную надо, чтобы запах был». Он кивнул, снова ушёл. Минут пять его не было. И тут выходит… с труселями.

Горелов хмыкнул в усы, качая головой, а затем продолжил:

— Я аж поперхнулся. А он стоит такой, смотрит растерянно и объясняет, что всё остальное — после химчистки. И только трусы эти и остались. Ну, мы покумекали и спрашиваем: «Вы посмотрите получше, может, ещё что найдётся?» Ну, он подумал и снова ушёл минут на десять, а потом принёс плед. Сказал, что она им постоянно укрывается. Вот в общем-то с ним собаки и работали.

Кинолог бросил взгляд на собаку, потом снова на меня и развёл руками:

— Но ни предметов каких, ни следов волочения, ни крови на траве — чисто. Тропинка, конечно, растоптана — видно, что ходят. Может, местные, может, сама пропавшая гуляла раньше с мужем этим. Но Пёсик след не взял. Наверное, давненько здесь не гуляли, во всяком случае ни сегодня, ни вчера.

Я перевёл взгляд на тропинку, уходящую в лес.

— Понятно, — сказал я вслух. — Благодарю за работу, но вы всё же пройдитесь еще раз вдоль забора и по лесу, и если снова ничего не найдете, сворачивайте работу.

— Понял, — кивнул он и, развернувшись, негромко скомандовал: — Пёсик… рядом.

Пёсик вскочил и затрусил вдоль забора, деловито обнюхивая траву. Горелов двинулся следом, негромко отдавая команды, и вскоре они скрылись за деревьями.

А я остался на месте и смотрел на тропинку, уходящую в лес.

Солнце пробивалось сквозь редкие кроны, пятнами ложась на влажную после ночного дождя землю. Где-то вдалеке блестела речка, тихая, равнодушная. Я представил Нику и то, как она идёт по этой тропинке, как смотрит на воду, дышит вечерним воздухом, сбрасывает напряжение.

Закурив, я начал раскладывать по полочкам всё, что имел на данный момент.

Девушка пропала. И, скорее всего, ещё вчера, задолго до возвращения мужа домой. Сам муж, Евгений, говорит: приехал в девять часов вчера, после работы был уставший, и, умывшись, он сразу лёг спать. А значит, если бы она пропала в промежуток времени, когда он был дома, тогда он должен был услышать звук бьющегося стеклянного столика.

Это не штора упала и не подушка — стекло разлетелось на куски. А если предположить похищение и учесть следы борьбы, то и крики должны были быть. Ника — не немая, а человек, которого тащат к выходу, обычно сопротивляется. Даже если её оглушили — она должна была вскрикнуть до удара. Но муж, который «сразу лёг спать», ничего не слышал.

Я затянулся и выпустил дым в сторону лесополосы.

Получается так: вчера или даже еще раньше она пропала, сегодня он обнаружил её отсутствие и следы в кабинете, после чего позвонил нам. На данный момент никто из соседей ничего не видел и не слышал.

Всё же это тихий район, где живут богатые люди, у которых всё есть…

Я покосился в сторону особняка Волконских — его крыша виднелась сквозь редкие кроны, отсвечивая на солнце дорогой черепицей, и замер с сигаретой в зубах.

В голове всплыла Алла — на коленях, с блестящими от слюны губами, и с этим её последующим «спасибо, Илья».

Да-а… сосёт она отменно… конечно… — промелькнула мысль, и член предательски дёрнулся в штанах, я тут же мысленно отвесил себе подзатыльник. — Не в ту степь, Лапин. Совсем не в ту степь. — я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и заставил себя вернуться к делу. — Итак, что я имею? Ровным счётом пока ничего.

Кровь на косяке и ковре надо проверить и подтвердить, кому принадлежит. Группа вторая — это уже что-то, но пока не с чем сравнивать. Следы обуви — сорок третий размер, чёткий протектор. Но сам Евгений ходил по дому в носках. Кто наследил? Неизвестно. Кинологи прошли лес — пусто. Раз собака след не взяла, значит, Ника либо не выходила из дома, либо её вынесли. Но следов волочения нет.

Я затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в траву.

Остаётся у меня только муж пропавшей, который говорит: «Я пришёл, умылся и лёг спать». А в кабинете жены — разгром, кровь и отпечатки чужих ботинок. И он утверждает, что не заходил в кабинет до самого утра.

— Чёрт, — выругался я вслух.

Пока у меня нет ничего, что позволило бы начать полноценные поиски. Ни тела, ни свидетелей, ни прямых улик. Только косвенные. Только странности. Только муж, который то ли убит горем, то ли ему особо-то и нет дела.

Я вздохнул, сунул руки в карманы и зашагал к машине. В отделе меня ждали Кира и Евгений, и мне нужно было задать Убойнову еще несколько вопросов.

Моя ласточка стояла у обочины, прогретая субботним солнцем. Я снял пиджак, бросил его на пассажирское сиденье и сел за руль. В салоне было душно, пахло нагретой обивкой. Я опустил стекло и завёл мотор. Двигатель чихнул, но завёлся с первого раза — уже хорошо.

В пути я пробыл недолго.

Дорога была почти пустой — суббота, город только просыпался. Через пятнадцать минут я уже парковался у серого здания с флагом над входом. Заглушил мотор, взял пиджак с пассажирского сиденья и вышел из машины.

У входа стоял кто-то из дежурной смены, но я прошёл мимо, не останавливаясь. В следующую минуту тяжёлая дверь отдела хлопнула за спиной. Дежурный махнул мне рукой из-за стекла. Я кивнул в ответ и направился к своему кабинету.

В коридоре было тихо, только где-то вдалеке гудел старый ксерокс и кто-то из сотрудников смены переговаривался по телефону.

Я шёл, глядя прямо перед собой, и ещё издалека заметил их.

Евгений сидел на скамейке у стены напротив двери моего кабинета. Спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд устремлён куда-то в пол. Он выглядел так же, как и утром, — спокойный, ухоженный, в той же домашней футболке и джинсах. Только теперь к этому добавилась бледность и едва заметные тени под глазами.

Кира стояла рядом, прислонившись плечом к косяку, и что-то негромко ему говорила. Скорее всего, просто поддерживала разговор, чтобы он не провалился в собственные мысли.

Увидев меня, она выпрямилась и замолчала.

Я подошёл, остановился напротив них и сказал: «Давайте пройдём в кабинет». Распахнув дверь, я пропустил Евгения вперёд. Он вошёл, чуть замешкавшись на пороге, и остановился посреди кабинета, словно не зная, куда себя деть. Кира зашла следом и прикрыла дверь, оставшись стоять у входа.

— Присаживайтесь, — сказал я, указывая на стул напротив моего стола.

Евгений сел, а я обошёл стол, опустился в своё кресло и положил перед собой блокнот. Кира скрестила руки на груди и молча наблюдала.

Я выдержал короткую паузу и начал без предисловий:

— Ну что ж, Евгений, на данный момент мы нашли кровь не только на выходе из дома, но и в кабинете вашей жены.

Он чуть подался вперёд, приподнимая брови.

— Кровь? Правда… — спросил он тихо, почти шёпотом. — Я не видел.

— На ковре остались пятна крови, и всё выглядит так, как будто их пытались стереть.

Евгений нахмурился, потёр ладонью затылок и посмотрел на меня с искренним недоумением.

— Стереть? Странно… а зачем было стирать кровь? Там ведь разбитый столик… И так понятно, что что-то случилось. Какой же тогда смысл?

Я откинулся в кресле и посмотрел ему прямо в глаза.

— Отсутствие крови говорило бы о том, что это похищение, а вот наличие крови говорит совсем о другом. О том, что, возможно… было убийство.

Евгений молчал. Его пальцы сжались на коленях, костяшки побелели.

Он явно переваривал услышанное, в его глазах медленно проступало что-то новое. Не страх и не вина, а скорее осознание, как будто он только сейчас начал понимать, в какой ситуации оказался.

— Что ж, — начал я, — сейчас мы проведём официальный допрос.

Я взял со стола бланк протокола, положил его перед собой, щёлкнул ручкой и поднял глаза на Евгения.

Кира, стоявшая у двери, чуть сместилась в сторону и достала свой блокнот. Теперь она была не просто наблюдателем, а полноценным участником.

— Убойнов Евгений Викторович, вы… — продолжил я ровно, но он вдруг поднял голову и перебил:

— Я знаю… вы думаете, что это я, но это не так! — выпалил он, затем чуть тише добавил. — Поэтому спрашивайте что угодно. Я хочу помочь.

Я переглянулся с Кирой. Она едва заметно приподняла бровь.