Белинда посмотрела на меня и расхохоталась.

— И в чем же было дело?

— Когда мы виделись с ним в последний раз, он свалился с лошади. Это было во время того приема у Маунтджоев, куда, помнишь, я ездила, — объяснила я ей. — Он как раз бахвалился тем, что, мол, отличный наездник. Нужно же было избавиться от него! Как ты могла?

В глазах Белинды заплясали огоньки.

— Знаю, не стоило тебя нервировать, но я не смогла устоять. Только представь: «Савой»… ты, одетая горничной, и князь Зигфрид… Восхитительно!

— Я считала, мы с тобой подруги, — ответила я Белинде.

— Да, конечно, подруги. Но, согласись, это было бы очень забавно.

— Это был бы сущий кошмар!

— И почему тебя волнует, что подумает этот кошмарный тип? Я была уверена, что ты пойдешь на все, лишь бы он не женился на тебе.

— Потому что он вполне способен донести на меня, стоит ему лишь оказаться во дворце. Особенно если он заметил, что я была одета горничной. А если он сложит два и два, то сообразит, что служанкой, которая только что убирала его дом, былая. Если об этом узнают во дворце, меня тут же отошлют в поместье принцессы Беатрис, и остаток своей жизни я проведу среди пекинесов и клубков шерсти.

— О, это, конечно, серьезный довод. — Белинда с трудом сдерживала смех. — Какая же я все-таки бессердечная! Так пошутить! Идем скорее, хороший ленч в «Савойе» поднимет тебе настроение. — И она потащила меня по Парк-лейн. — Возьмем такси.

— Но, Белинда, не могу же я идти в «Савой» прямо так.

— О, ну этому горю мы как-нибудь поможем. — Белинда дернула меня за руку, увлекая в переулок, который вел к Керзон-стрит. — Отсюда рукой подать до моего ателье. Заскочим на минутку, я одолжу тебе какое-нибудь из моих платьев.

— Нет, исключено. Вдруг я его испорчу? Ты же меня знаешь. Я же запросто могу что-нибудь на себя пролить.

— Не будь дурочкой. Это ты окажешь мне услугу, а не я тебе. Появишься при дворе в моем платье — может ли быть реклама лучше! Я — придворный модельер!

— Ладно уж, только не кюлоты, — торопливо согласилась я. отгоняя видения той катастрофы, которой обернулся тот единственный случай, когда я изображала из себя манекенщицу. — Что-нибудь простенькое, в чем не чувствуешь себя идиоткой и не рискуешь запутаться в юбках и растянуться во весь рост.

— Какая же ты милая, Джорджи, — радостно рассмеялась Белинда.

— Милая, но неуклюжая, — мрачно отозвалась я.

— Уверена, однажды это пройдет.

— Надеюсь, — ответила я. — Не сказать, что я постоянно сшибаю все на своем пути и шлепаюсь на ровном месте, просто всегда это происходит в самый неподходящий момент. Должно быть, нервы.

— Какие нервы? О браке с тобой можно только мечтать, к тому же ты прехорошенькая. Ты вся лучишься чистотой и невинностью, кстати… не хочешь ли что-нибудь мне рассказать?

— Ты имеешь в виду мою девственность?

При этих словах две няньки, катившие коляски с младенцами, обернулись и посмотрели на нас с выражением крайнего ужаса.

Мы с Белиндой прыснули со смеху.

— Давай продолжим этот разговор в каком-нибудь менее людном месте, — сказала я и затолкала ее в дверь дома, где находилось ателье Белинды. Когда мы поднялись в крошечную комнатку, она заставила меня перемерить несколько нарядов, прежде чем мы остановились на креп-жоржетовом платье цвета кофе с молоком и прозрачной золотистой накидке.

— Накидки сейчас в большой моде, она отлично подходит к твоим волосам, — сказала Белинда.

И это была чистая правда. Из огромного зеркала до пола на меня смотрел другой человек. Не нескладная дылда, а высокая элегантная девушка, не считая, конечно, обуви. На ногах у меня были практичные черные шнурованные ботинки, в которых ходят горничные.

— Туфли придется купить, — сказала Белинда. — Заскочим по дороге к «Расселу и Бромли».

— Белинда, у меня нет денег. Ты что, не понимаешь?

— Обувь должна гармонировать с платьем, — беззаботно сказала Белинда. — К тому же ты всегда сможешь вернуть долг, когда станешь где-нибудь королевой. Кто знает, может, ты выйдешь замуж за махараджу, и он осыплет тебя золотом.

— Ага, а потом запрет где-нибудь в гареме. Нет уж, спасибо. Предпочитаю менее состоятельного англичанина.

— Как скучно. И как пресно.

Белинда вышла на улицу, взмахнула рукой, и перед нами тут же остановилось такси, страшно заскрежетав тормозами.

— Сначала в «Рассел и Бромли», — бросила она, как будто это было самое обычное дело. Для нее оно таким и было. Но не для меня. Я все еще чувствовала себя Золушкой из сказки.

Белинде понадобилось всего каких-то полчаса, чтобы выбрать для меня пару золотистых лодочек, после чего мы отправились в «Савой». Белинда весело болтала, я же почувствовала, как настроение постепенно улучшается. Такси остановилось перед элегантным портиком, швейцар тотчас распахнул перед нами двери. Я важно шествовала впереди Белинды, чувствуя себя женщиной-загадкой, очаровательной и невозмутимой. Однако длилось это недолго, потому что моя накидка, которая развевалась за спиной, попала во вращающуюся дверь, и меня потащило назад. Накидка принялась душить меня, и пришлось стоять смирно, мучаясь от стыда, пока портье освобождал меня из западни под аккомпанемент довольного хихиканья Белинды.

— Ты хоть понимаешь, что создаешь опасную для жизни одежду? — строго спросила я ее, когда мы шли к ресторану. — Это уже второй раз, когда твой наряд пытается меня убить.

Белинда продолжала смеяться.

— Не припомню, чтобы кто-нибудь жаловался, кроме тебя. Возможно, эти платья и брюки в душе коммунисты, поклявшиеся извести под корень род Виндзоров.

— Тогда я точно не позволю тебе продавать свои творения моим кузинам. — Я поправила застежку, которая немилосердно впивалась мне в шею, и мы подошли к обеденному залу.

— Вы заказывали столик, мисс? — спросил метрдотель.

— Моя имя — Белинда Уорбертон-Стоук, а это — леди Джорджиана Раннохская, и мы очень проголодались. — Купюра скользнула из рук в руки, и нежный голос Белинды продолжил: — Но, к сожалению, не заказали столик. Однако я уверена, что вы будете ангелом и найдете для нас местечко в каком-нибудь уголке.

— О, миледи, прошу вас. Разумеется, это такая честь для нас. — Он поклонился мне и проводил нас к отличному столику на двоих. — Я сейчас же распоряжусь послать за шеф-поваром, чтобы он лично рекомендовал вам блюда.

— Должна заметить, от имени бывает прок, — сказала я, пока нас усаживали.

— И тебе следует чаще им пользоваться. Тебе бы открыли кредит где угодно, только пожелай.

— О нет, я не собираюсь влезать в долги. Ты же знаешь девиз нашей семьи: «Честь превыше жизни».

— Нет ничего бесчестного в долгах, — сказала Белинда. — Подумай о налоге на наследство, каким бременем оно легло на плечи твоего брата, когда ваш отец застрелился.

— Да, но он продал половину поместья, фамильное серебро и нашу собственность в Сазерленде, чтобы выплатить все до последнего фартинга.

— Как благородно с его стороны, просто скулы сводит от скуки. Хвала Господу, в моем роду были только джентри, никаких аристократов. Даже если и уронишь семейную честь, то падать не высоко придется. Разумеется, мой прадедушка был торговцем. Твоя родня никогда бы не стала с ним якшаться, хоть он мог бы скупить добрую их половину на корню. Как бы то ни было, пороки низшего сословия мне нравятся куда больше, и раз уж мы заговорили о пороках, ты никогда не рассказывала мне о…

— О чем?

— О том, как ты, дорогая, лишилась невинности. Я надеюсь, ты ее лишилась? Такая морока эта девственность…

К сожалению, кожа у меня такая светлая, что стоит мне чуть покраснеть, каждый сразу заметит.

— Ты ведь больше не девственница? — громким звенящим голосом требовала ответа Белинда; люди за соседними столиками начали поглядывать на нас с интересом. — О, нет. Не может быть. Да что с тобой, Джорджи? Тем более когда у тебя под рукой есть человек, который готов, желает и очень даже способен помочь тебе в этом деле.

Несчастный официант, который как раз наливал воду в наши бокалы, чуть не выпустил графин из рук.

— Белинда, — зашипела я.

— Разве этот удалец Дарси О'Мара уже скрылся с горизонта?

— Вообще-то да.

— Но как же так? Что случилось? Когда я видела вас двоих вместе последний раз, вы были весьма расположены друг к другу.

— Мы не ссорились. Ничего такого. Он исчез. Вскоре после того проклятого приема. Ни разу не позвонил. Я не знаю, куда он уехал.

— И почему ты не разыскала его?

— Как бы я могла? Если он не хочет иметь со мной никаких дел, я уж точно не стану вешаться ему на шею.

— А вот я бы стала. Он, несомненно, один из самых интересных мужчин в Лондоне. Посмотрим правде в лицо: их почти совсем не осталось, а я сейчас просто умираю от сексуальной неудовлетворенности.

Шеф-повар, который как раз подошел к нашему столику, принялся с сосредоточенным видом выравнивать столовые приборы. Белинда заказала салат из листьев эндивия с копченым лососем, отбивные из молодого барашка на гриле, к которому подали удивительно мягкий кларет. За отбивной последовал прекрасно приготовленный хлебный пудинг. Когда мы покончили с едой и собирались было приняться за кофе, до нашего слуха долетели какие-то громкие звуки с другой стороны обеденного зала. Их можно было принять за ослиный рев. Какой-то человек встал из-за дальнего стола и направился в нашу сторону, сотрясаясь от смеха.

— Ну и дела! — воскликнул он, лавируя меж столиков.

— Сама видишь, что я имела в виду, когда говорила, что в Лондоне не осталось интересных мужчин, — процедила Белинда. — И это еще один из лучших. У отца крупное издательство, а вот сынок совершенно бесполезен, что в бизнесе, что в постели.

— Кажется, я его не знаю.

— Это же Гасси Гормсли, — сказала Белинда.

— Гасси Гормсли?

— Да, Огастус. Его отец — лорд Гормсли. Странно, что его нет в твоем списке подходящих женихов. Неплохо иметь связи в издательском мире. И в его роду нет никаких торгашей.

Она помахала ему рукой, подзывая к нашему столику.

Гасси оказался крупным и белобрысым. Любая команда регбистов без звука взяла бы его своим форвардом. При виде Белинды он расплылся в довольной улыбке.

— Вот так-так, Белинда, старая подружка, — начал он. — Давненько не видались.

— Только вернулась со Средиземного моря, дорогой. Ты ведь знаком с моей подругой, Джорджианой Раннохской?

— Сестра Бинки? Быть того не может. Боже правый!

— Что вы хотите сказать этим «боже правый»? — чопорно спросила я.

— Я всегда считал… он всегда давал нам понять, что его сестра — скромница, такая застенчивая недотрога, а вы настоящая кинодива. Просто блеск!

Не успела я хоть что-то выдавить в ответ, Белинда уже принялась за свое:

— Джорджи, — начала она, — входит в число самых завидных невест Британии. Рискну предположить, она в нем первая. Мужчины так и вьются вокруг нее. Иностранные принцы, американские миллионеры, сам понимаешь.

— Неудивительно, что Бинки не очень-то распространялся на этот счет, — ответил Гасси. — Я должен познакомить вас со стариной Лунги! — Он повернулся к нам спиной и помахал рукой, подзывая кого-то, сидевшего за его столиком.

— С каким Лунги? — спросила Белинда.

— Лунги Фотерингеем, старушка.

Разумеется, вместо Фотерингея у него вышло что-то вроде «Фунги». У некоторых, знаете ли, всегда так выходит.

— Лунги Фунги? Вот умора, — развеселилась Белинда. — Почему вы называете его Лунги?

— Когда он только вернулся из Индии, как-то показывал нам один снимок, на котором он стоит в тряпке, обернутой вокруг бедер, ну вот кто-то возьми и спроси, как называется этот его костюм, а он, представляете, говорит: «Лунги». Со смеху помрешь. С тех пор мы так его и называем — Лунги-Фунги.

Гасси опять помахал рукой своему приятелю.

— Пойди-ка сюда. Тут парочка восхитительных девушек ждет не дождется, когда я им тебя представлю.

Все в зале уставились на нас, и я почувствовала, что опять краснею, но Белинда лишь ослепительно улыбнулась мистеру Фотерингею, который как раз подходил к нашему столику. Он был смугл, поджар и выглядел очень серьезно. Что ж, надо признать, он совсем недурен.

После того как с церемониями было покончено, Гасси сказал:

— Слушайте, так ведь на следующей неделе у нас будет вечеринка. Вы приглашены, если, конечно, захотите присоединиться.

— С радостью, если только будем свободны. Кто-нибудь интересный будет?

— Кроме нас? — переспросил загорелый Лунги, во все глаза глядя на Белинду. Никаких сомнений не было — я его ни чуточки не заинтересовала. — Уверяю вас, сейчас в Лондоне мы самые обворожительные холостяки.

— К сожалению, вы, видимо, правы, — согласилась Белинда. — Лондону и впрямь отчаянно не хватает очарования в последнее время. Что ж, тогда мы придем, правда же, Джорджи?

— Почему бы нет? — ответила я, всем своим видом давая понять, что получать такие предложения для меня — обычное дело.

— Тогда увидимся. Я пришлю вам приглашения по почте. Чтобы было, ну, знаете, как положено, официально, и всякое такое. Это на Арлингтон-стрит. Большой такой дом, современный. Рядом с Грин-парком. Сент-Джеймс Меншенс. Просто идите на звуки джаза. Когда увидите, что другие жильцы смотрят на вас с неодобрением — вы пришли.

Мы засобирались уходить.

— Вот так-то лучше! Когда ты со мной, тебе всегда сопутствует удача. — Белинда, даже не взглянув толком на счет, выписала чек. — Ты явно произвела на него впечатление, что скажешь?

— Видимо, мой наряд произвел, — ответила я. — Но, думаю, будет весело.

— Что ж, один из них вполне подойдет.

— Для чего?

— Ну как же, а твоя девственность? Иногда ты так туго соображаешь, дорогая!

— Но ведь ты сама говорила, что Гасси бесполезен в постели, — парировала я.

— Для меня. А для тебя — в самый раз. Ты же не надеешься на многое.

— Спасибо, — ответила я, — но я лучше потерплю, пока не встречу человека, которого полюблю. Не хочу закончить, как моя мать.

— Не к ночи будь помянута, — отозвалась Белинда.

Я подняла глаза и увидела маму.

Она остановилась в дверях, делая вид, что высматривает кого-то за столиком, на самом же деле она ждала, пока все в зале обратят на нее внимание. Должна признать, в белом шелковом платье, искусно отделанном красным, она была чудо как хороша. Ее нежные черты обрамляла шляпка-клош из белой соломки, в которую было вплетено несколько огненных нитей. Метрдотель тотчас же бросился к ней.

— Ваша милость, какое удовольствие! — затараторил он.

Моя мать утратила право именоваться «ее милостью» много мужей назад, однако она лишь очаровательно улыбнулась и не стала его поправлять.

— Привет-привет, Франсуа! Как приятно видеть вас снова, — сказала она мелодичным голосом, который очаровывал публику в театре до тех пор, пока отец не умыкнул ее.

Она шла по залу и вдруг заметила меня. Большие голубые глаза распахнулись от изумления:

— Святые небеса, Джорджи! Это ты? Глазам своим не верю. На сей раз ты выглядишь очень прилично. Должно быть, завела богатого любовника.

— Здравствуй, мама. — Мы обменялись поцелуями, не касаясь губами щек. — Я и не знала, что ты в городе. В это время года ты обычно бываешь в поместье.

— Вырвалась на денек. Встретиться с… другом, — проворковала она.

— Такты еще с этим… как там его?

— С Максом? И да, и нет. Он считает, что мы вместе. Но, знаешь ли, временами это так утомительно, когда нельзя толком поговорить. Нет, в постели он просто великолепен, но ведь хочется иногда и просто поболтать, а я, уж не знаю почему, просто не могу выучить этот немецкий. К тому же единственное, что его занимает, — охота, ружья, добыча, сама понимаешь. Вот я и улизнула в Лондон. А, вот он где.

Я увидела, как в дальнем конце ресторана ей кто-то машет.

— Надо бежать. Ты по-прежнему живешь в этом склепе, Раннох-хаусе? Надо нам как-нибудь выпить чаю, дорогая. Чао!

И она упорхнула, по своему обыкновению не дав мне времени собраться с духом и высказать ей все, что у меня на душе. Как всегда, я чувствовала себя обманутой и потерянной. Вы, скорее всего, уже догадались, что мать она была никудышная. Белинда взяла меня под руку.

— Не знаю, почему тебе так противна мысль пойти по стопам своей матери. Я бы все отдала, лишь бы заполучить такой гардероб.

— Но какой ценой? — сказала я. — Дедуля считает, что она продала душу дьяволу.

Мы уселись в такси, я уставилась в окно и почувствовала, что дрожу. Однако дело было вовсе не в маме. Пока мы усаживались, мне показалось, что я заметила, как в «Савой» входит Дарси О'Мара под ручку с какой-то темноволосой дылдой.