На какую-то долю секунды я застыла на месте: от ужаса ноги словно вросли в пол, тело отказывалось подчиняться мозгу, который велел бежать не мешкая. Зигфрид выудил из кучи багажа шляпную картонку и какой-то крошечный дорожный несессер и направился к лестнице. Будь я в ту минуту способна рассуждать здраво, я бы просто грохнулась на колени и притворилась, будто подметаю. Аристократы, знаете ли, никогда не обращают внимания на тех, кто скребет пол у них под самым носом. Однако появление Зигфрида так меня перепугало, что я лишь повторила трюк, который так часто — и с большим успехом — проделывала моя мать в схожих ситуациях: я повернулась к князю спиной и задала стрекача.

Не успела я взметнуться вверх по лестнице, как Зигфрид с необыкновенным проворством одолел целый пролет. Так, только не в спальню графини. Все-таки я еще способна мыслить мало-мальски трезво. Я вбежала в комнату в дальнем конце площадки и прикрыла дверь, стараясь не выдать себя ни шорохом, ни скрипом. Это была одна из нескольких спален, та, где мы брали одеяла.

Зигфрид уже скрылся из виду.

— Эту комнату она выбрала? — услышала я его голос. — Ну нет, эта не годится. Слишком шумно. Такой грохот с улицы — она не заснет всю ночь.

Шаги приближались. Мое сердце ушло в пятки — он направлялся в мою сторону. Я огляделась по сторонам: шкафа в спальне не было, лишь высокий комод — такие обычно бывают в комнатах, куда селят джентльменов, — пыльные чехлы с мебели сняты. Просто голая пустыня — совершенно никакого укрытия.

Соседняя дверь хлопнула, и я услышала его голос: «Нет-нет! Не годится. Она просто безобразна!»

Я метнулась к окну и отворила его. Где-то очень далеко внизу виднелся крошечный садик, однако прямо у окна шла водосточная труба, а в десяти футах под окном росло дерево, до которого можно будет дотянуться. Я не стала медлить — высунулась в окно и вцепилась в трубу. На первый взгляд труба была довольно крепкая, и я начала спуск. Все-таки годы, проведенные в пансионе в Швейцарии, куда меня отправили заканчивать образование, не прошли зря. Помимо того что теперь я сносно болтаю по-французски и знаю, куда усадить епископа за обедом, я умею кое-что еще: ловко спускаться по водосточным трубам. Этому мне пришлось научиться, чтобы сбегать на свидания с лыжным инструктором в местной таверне.

Платье горничной было слишком узкое и стесняло движения. Я попыталась съехать вниз по трубе, но тяжелые юбки плотно облепили ноги. Когда же мне удалось нащупать ногой опору, готова поклясться, я услышала, как платье треснуло по шву. Голос Зигфрида гремел прямо над моей головой:

— Mein Gott, нет-нет-нет. Это просто катастрофа. Чистейшей воды ужас. Тетя, вы сняли не дом, а какой-то кошмар. И даже приличного сада нет.

Голос становился громче — Зигфрид приближался к окну. Я, кажется, уже упоминала, что в минуты опасности мне свойственна некоторая неуклюжесть — руки сами собой разжались, и я рухнула вниз. Что-то оцарапало мне лицо, и я вскрикнула. Налетела на дерево, наверно. Я из последних сил вцепилась в ветку, которая тут же опасно заходила ходуном. Хорошо хоть, листва надежно скрывала меня от посторонних глаз. Подождав, пока недовольное рокотание Зигфрида растворится где-то в глубинах дома, я спустилась на землю, припустила через боковую калитку к входу для слуг, вбежала в переднюю, схватила в охапку свое пальто и была такова. Придется, конечно, звонить графине, объяснять, что горничная, к несчастью, вынуждена была покинуть дом без всяких объяснений по причине слабого здоровья. Надеюсь, стремительно развившаяся аллергия на пыль подойдет.

Не успела я сделать и нескольких шагов по Парк-лейн, как кто-то окликнул меня по имени. На какой-то страшный миг я решила, что Зигфрид, должно быть, все время наблюдал из окна и узнал меня, но потом до меня дошло, что уж он точно не стал бы называть меня Джорджи. Так ко мне обращаются только друзья.

Я обернулась и увидела, что моя лучшая подруга, Белинда Уорбертон-Стоук, несется ко мне со всех ног, желая тотчас же заключить в объятия. Белинда была чудо как хороша в своем бирюзовом платье, отделанном чем-то отчаянно розовым. Поверх платья на ней была накидка с прорезями вместо рукавов, которая свободно развевалась на ветру, отчего казалось, что Белинда словно бы летит по воздуху. Завершался этот сногсшибательный ансамбль крошечной розовой шляпкой, украшенной перьями, которая была кокетливо надвинута на один глаз.

— Моя дорогая! Ты ли это? — Меня окутало облако дорогих французских духов. — Сто лет не виделись! Как же я по тебе соскучилась!

Белинда на меня ни капельки не похожа: я — высокая, рыжеватая блондинка, нос усыпан веснушками, а Белинда — миниатюрная брюнетка с огромными бархатными глазами. Она весьма сообразительна, исключительно элегантна и любит всякие проказы. Вы удивитесь, но я была ей рада.

— Кто бы говорил. Разве это я только что вернулась из увеселительной прогулки по Средиземноморью?

— А ты бы отказалась, если бы тебя пригласили провести две недели на яхте, хозяин которой — бесподобный красавчик-француз?!

— Трудно сказать, — ответила я. — И что же, он действительно так хорош?

— Да, но какой-то странный. Я считала, он пригласил меня, потому… ну… потому что положил на меня глаз. А так как он сказочно богат, к тому же герцог, я решила, почему бы нет? И ведь ты не будешь спорить с тем, что французы — отличные любовники. Романтики, но любят пошалить в постели. А тут… в общем, кроме меня, он пригласил не только свою жену, но и любовницу, поэтому часть ночей он проводил у жены, а другую часть — у любовницы. Я же все это время играла в джин-рамми с его дочерью-подростком.

Я хихикнула.

— А как же матросы?

— Дорогая, все матросы были старые и пузатые. Ни одного мускулистого красавца. Я просто изголодалась по сексу, и надо же — в Лондоне не осталось ни одного подходящего мужчины, все удрали на континент или за город. Не стоило и возвращаться. Только и радости, что тебя встретила, душенька. Но, Джорджи, дорогая, — Белинда смотрела на меня во все глаза, — чем это ты занималась?

— А на что это, по-твоему, похоже? — ответила я вопросом на вопрос.

— Дралась в джунглях со львом? — Взгляд Белинды выражал явное недоверие. — Джорджи, дорогая, только посмотри на себя: на одной щеке царапина, другая вся в грязи, в волосах какие-то листья. Или это был приступ внезапной страсти, который настиг тебя прямо в парке? Ну расскажи мне все скорее, иначе я умру от любопытства, а если уж окажется, что я не ошиблась и это то, о чем я подумала, то умру еще и от зависти.

— Я сбежала кое-откуда. Из-за мужчины, — ответила я.

— Негодяй пытался напасть на тебя? При свете дня?

Я засмеялась.

— О нет, ничего подобного. Я всего лишь в поте лица добывала хлеб свой насущный, сама знаешь как: готовила дом к возвращению хозяев с континента. Только на этот раз они приехали на день раньше, и один из них оказался этим жутким князем Зигфридом.

— Рыбина собственной персоной? Какой ужас! И что же он сказал, когда ты предстала перед ним в наряде горничной? Нет, что ты ему сказала?

— Он меня не видел. Я сбежала через окно. Пришлось выбираться по водосточной трубе. Хорошо еще, мы много практиковались в «Птичках». Отсюда царапины и листья. Я свалилась на дерево. Одним словом, насыщенное выдалось утро.

— Джорджи, бедная девочка, какое испытание. Стой спокойно.

Она вытащила из моих волос застрявшие листья, потом выудила кружевной платочек из сумки и обтерла щеку. Вокруг распространился аромат «Шанели».

— Ну вот. Гораздо лучше. Но тебе необходимо взбодриться. Знаешь что, давай-ка где-нибудь перекусим. Выбирай место.

Больше всего на свете мне хотелось бы принять ее приглашение, но в карманах у меня было совершенно пусто, и я предложила:

— Можно зайти в кафе на Оксфорд-стрит. Или выпить чаю в универмаге. Там всегда подают что-нибудь легкое.

Белинда посмотрела так, будто я предложила ей отправиться на Олд-Кент-роуд полакомиться заливным угрем.

— Универмаг? О чем ты, дорогая? Это для пронафталиненных старух. Или домохозяек из какого-нибудь вульгарного пригорода, которых мужья отпустили прошвырнуться по магазинам. Если мы туда зайдем, представляешь, какой переполох начнется? Это все равно что запустить павлина в курятник. Они же там все своей камбалой подавятся. Куда бы нам все-таки пойти? В «Дорчестер»? Сойдет на крайний случай. Конечно, отсюда рукой подать до «Ритца», но, боюсь, кроме чая там ничего приличного не подают. В «Браунс»? Хотя нет. Сплошной твид и стальные седины. Ну, значит, решено, идем в «Савой». Хотя бы точно знаешь, что у тебя на тарелке…

— Постой, Белинда, — оборвала я ее на полуслове, — я до сих пор подрабатываю уборкой домов, чтобы не умереть с голоду. Вся эта роскошь не для меня.

— Я угощаю, дорогая. — Она небрежно взмахнула рукой, затянутой в бирюзовую перчатку. — Наша яхта несколько дней стояла в Монте, а ты ведь знаешь, как мне везет за столом. К тому же мне удалось провернуть одно дельце: кое-кто купил у меня платье. И заплатил наличными.

— Белинда! Так это же чудесно! Рассказывай скорее!

Она взяла меня под руку, и мы повернули обратно по Парк-лейн.

— Помнишь то пурпурное платье? Я еще хотела продать его этой несносной миссис Симпсон, потому что решила, что оно отлично передает американское представление о королевском величии.

— Разумеется, помню, — ответила я, краснея при воспоминании о своей недолгой карьере манекенщицы, которая закончилась с таким треском. Меня попросили продемонстрировать сначала одну модель, потом другую, и я… одним словом, не будем о грустном.

— Так вот, дорогая, я повстречала одну американку в «Крокфордсе», да-да, признаю, увы, я опять играла. Я представилась многообещающим модельером, сказала, что работаю на королевскую семью, она заглянула в мое ателье и купила платье. И сразу же заплатила за него.

Звук открывающейся двери заставил ее на секунду замолчать. Какой-то человек появился на пороге. Вид у него был исключительно надменный.

— Это Зигфрид, — зашипела я, — он сейчас меня заметит. Бежим.

Но было слишком поздно. Он уже спускался с крыльца, глядя прямо на нас.

— Леди Джорджиана! Какая приятная встреча!

По его лицу было видно, что встреча ему вовсе не приятна. Тем не менее он слегка поклонился.

Я поплотнее запахнула пальто, чтобы он не заметил форму горничной, ни на минуту не забывая о царапине на щеке и растрепанных волосах. Такой позор! Не то чтобы мне хотелось понравиться Зигфриду, нет. Просто у меня тоже есть гордость.

— Ваше высочество, — кивнула я ему с большим достоинством, — позвольте представить вам мою подругу, Белинду Уорбертон-Стоук.

— Кажется, я уже имел удовольствие, — ответил он, однако в его голосе не было слышно тех особых интонаций, которые появляются у мужчин при встрече с Белиндой, — в Швейцарии, полагаю.

— Да-да, ваше высочество. Долго ли вы пробудете в Лондоне?

— Моя тетушка только что прибыла с континента, необходимо было нанести ей визит, как предписывает нам родственный долг, хотя дом, который она наняла… просто катастрофа. Хуже собачьей конуры.

— Какое чудовищное испытание, — поддакнула я.

— Как-нибудь я справлюсь и с ним, — сказала он с таким видом, будто ему предстояла ночь в казематах лондонского Тауэра. — А вы, леди, куда направляетесь?

— Мы собираемся перекусить в «Савойе», — ответила Белинда.

— Что ж, еда в «Савойе» вполне терпима. Возможно, я присоединюсь к вам.

— Было бы чудесно. — Голос Белинды источал сладость.

Я изо всех сил сжала ее локоть. Может, ей такие забавы и по нраву, но меня, пожалуйста, увольте. В рукаве у меня был припрятан козырь, и я пустила его в ход.

— Как это любезно с вашей стороны, ваше высочество. Мне надо о стольком вас расспросить! Много ли вы ездили верхом в последнее время? После того… злосчастного происшествия? — спросила я елейно.

Его лицо на секунду исказила гримаса раздражения.

— Простите, — ответил он, — я только что вспомнил, что обещал приятелю непременно повидать его по одному делу. Какая досада! Может быть, в другой раз? — Он щелкнул каблуками — нелепый обычай, принятый у иностранцев, — и резко дернул головой. — Прощайте же, леди Джорджиана, мисс Уорбертон-Стоук. — С этими словами он со всех ног припустил по Парк-лейн.