Я натянула шляпу-клош как можно ниже на один глаз, чтобы Эдвард не узнал, и стала ждать, когда же закончится выступление. Оно и закончилось, потонув в выкриках и оскорблениях. Можно было подумать, кто-то нарочно распалял аудиторию. Наконец Биллу Стратту это надоело.

— Товарищи, я вижу, среди нас есть те, кто не хочет ни слушать, ни учиться. В каждом обществе находятся косные умы, до которых нам никогда не удастся достучаться. Поэтому на сегодня я закончу свое выступление, пока еще не поздно. Я прошу вас сохранять спокойствие и выдержку, покидая наше собрание. Давайте покажем, что мы выше этого, что для распространения наших идей не нужно насилие. Держитесь нового ви́дения, товарищи. За лучшее будущее для всех нас — за коммунистическое будущее!

Он сошел со сцены под громкие аплодисменты, разбавленные недовольным свистом. Все вскочили на ноги и теперь двигались к дверям. Я нашла глазами Эдварда и увидела, что он, вместо того чтобы присоединиться к массовому исходу, медленно пробирается сквозь толпу в противоположную сторону, словно лосось, плывущий вверх по течению. Поток нес меня к выходу вместе со всеми. Я изловчилась и стала протискиваться к боковому проходу, где не было такой давки. Люди, которые сидели на сцене, скрылись за маленькой дверью, к которой направлялся теперь и Эдвард. Двигаться в толпе крепких рабочих и докеров, которые пихали меня со всех сторон, было трудно.

— Выход там, дорогуша, — сказал один из них. — Пойдем, я куплю тебе полпинты.

Он попытался обнять меня.

— Нет, спасибо. Я кое-кого жду, — сказала я, уклоняясь от его объятий.

Я огляделась, но Эдвард успел куда-то исчезнуть. Сбоку от себя я заметила дверь, на которой висела табличка «Туалет». Я вошла внутрь и заперла за собой дверь. Постепенно топот стих. Я вышла, но в зале было уже темно. Сквозь высокие окна все еще пробивался дневной свет, его было достаточно, чтобы понять, где я, и убедиться, что большие двери в конце зала теперь закрыты. Все разошлись по домам, за исключением тех, кто юркнул в маленькую дверь рядом со сценой. Пробираясь к ней, я споткнулась по дороге о стул, который кто-то оставил в боковом проходе, после чего затаила дыхание на несколько секунд — вдруг кто-нибудь слышал. Но когда я добралась до двери, вокруг все было спокойно. Я открыла ее и вошла.

Внутри узкого коридора царил кромешный мрак. Я поискала выключатель, но потом подумала, что лучше обойтись без света. Не стоит привлекать к себе внимания. Я не знала, грозит ли мне опасность, но ведь именно Эдвард смешивал коктейли в тот вечер. И это странное, восторженное выражение лица, когда он мчал сквозь ливень… Положительно, в нем было что-то подозрительное.

Максимально бесшумно я двинулась вперед по узкому коридору, не отрывая руки от стены. Справа от меня была приоткрытая дверь, я проверила то, что было за ней, и догадалась, что это чуланчик для щеток. Я стала отсчитывать шаги, понимая, что там будет мое укрытие, в случае если кому-то внезапно придет в голову вернуться. Коридор неожиданно уперся в стену. Я пошарила рукой, но не нашла ничего похожего на дверную ручку. Куда они могли деться? И почему мне не хватило ума запастись фонарем, как сделал бы любой хороший детектив?

Наконец мои пальцы нащупали щель в стене, которая, как я подумала, могла быть щелью между дверным полотном и косяком. Я приложила к ней ухо, и до меня донеслись слабые голоса:

— Девушка была здесь сегодня днем. — Я отчетливо различила мужской голос. — Она собиралась на сегодняшнее собрание.

— Да, мне показалось, я видел ее в зале.

Неужели это голос Эдварда? Звук был слишком тихий, я не могла сказать наверняка.

— Думаешь, она что-то подозревает? — Третий голос, глубокий и гортанный, принадлежал женщине, которая говорила с сильным иностранным акцентом.

— Какое это имеет значение? Все равно уже слишком поздно. — Голос Эдварда?

— Значит, ты не намерен отступать?

— Я знаю, что случилось с Робертсом — малахольным тихоней, который не мог поступиться своей дурацкой моралью. Если бы в мои намерения входило пойти на попятную, я бы уже находился на пути в Австралию, только бы вы меня здесь и видели.

— Я все думаю о Робертсе. Действительно ли было так необходимо убирать его?

— Он бы нас предал.

Я узнала гортанный голос иностранки.

— Ты по-прежнему считаешь, что это разумный план? Учитывая обстоятельства?

— Разве у нас есть выбор? Первые попытки не увенчались успехом, а время уже на исходе.

— Зря все-таки вы убили баронессу.

— Что поделаешь, старина. Она собиралась позвонить отцу принцессы, этого никак нельзя было допустить, ты ведь и сам понимаешь.

Так их там трое: двое мужчин и одна женщина, и они шепчутся, боятся, что их могут подслушать.

— Что ж, значит, все остается по-прежнему? Что-то еще потребуется?

— Подготовьте маршрут отступления, если кому-то из нас удастся выбраться.

— Ситуация не лучшая. Я все время это повторяю.

— Придется действовать. Сейчас или никогда, или ты не согласен?

— Видимо, ничего другого не остается. Я с самого начала был против, считал эту затею дурацкой. Чего мы добьемся, кроме того, что настроим против себя половину населения?

— Ты ведь не подведешь нас, Соломон?

— Вы знаете мое отношение к насилию. Только в случае крайней необходимости.

— Совершенно верно. В случае крайней необходимости.

Голоса удалялись. Что-то еще было сказано, но этого я уже не расслышала. Мне показалось, что я услышала какой-то стук. Я заторопилась на ощупь назад и спряталась в чуланчике на случай, если они будут уходить тем же коридором. Но все было тихо. Я ждала и ждала, пока мои ноги совсем не одеревенели и их не начало сводить судорогой — стоять приходилось согнувшись в три погибели среди швабр и ведерок. Наконец я вылезла из своего укрытия и прислушалась. Ничего. Очевидно, из той комнаты можно было выйти каким-то другим путем.

Я вернулась в зал. На улице уже стемнело, за окном мерцал уличный фонарь. Теперь в зале стало страшно: повсюду мелькали тени, предметы приобрели странные очертания. В пабе неподалеку кто-то начал горланить песню, и этот грубый резкий звук заставил меня вспомнить, что я нахожусь в районе, где опасность подстерегает на каждом шагу. Очень осторожно я шла по проходу, пока не оказалась у самой входной двери. Я надавила на дверь что было сил, но она не поддалась. Я попыталась нашарить ручку, но ее тоже не было. Видимо, дверь запиралась снаружи. Я оказалась в ловушке.

Но ведь должен быть другой выход. Смогли же те трое, чей разговор я подслушала, как-то пройти сквозь сплошную на вид стену. Я повернула обратно, прислушиваясь к каждому звуку, к гулкому эху собственных шагов, отражавшемуся от каменного пола, к тем таинственные шорохам и скрипам, которые издает, оседая, старое здание. Все эти обычные ночные звуки для меня были предвестниками чего-то зловещего. Я не могла убедить себя в том, что я тут одна. Любая быстрая тень в углу, гудок автомобиля — все заставляло меня подпрыгивать на месте.

Держись, Джорджи, это совсем на тебя не похоже, сердито сказала я себе. Неужто это я, та, которая отважилась влезть на крепостной вал, чтобы посмотреть на призрак деда, я, которую брат с друзьями-мальчишками спускал когда-то на веревке в пересохший замковый колодец, я боюсь остаться в темноте? Конечно, сейчас все было несколько иначе. Я только что услышала, как несколько человек признались в убийстве баронессы и Сидни Робертса. А это значило, что если они обнаружат меня здесь, за мою жизнь никто не даст и полпенни.

Осторожно продвигаясь по узкому проходу, я добралась до стены. Я пошарила рукой и отыскала знакомую щель в стене. Я исследовала все вокруг, но других щелей не было. И никакой ручки. Я толкала и тыкала пальцами, однако без всякого результата, пока, наконец, от отчаяния не топнула ногой по полу. Я почувствовала какое-то движение, и часть стены бесшумно отъехала внутрь. Прежде чем шагнуть туда, я заколебалась, но не дольше чем на мгновение. Разумеется, я сразу поняла, куда попала. Этот запах старых книг и трубочного табака ни с чем не спутаешь! Я очутилась в книжном магазине. Значит, там все-таки есть другой выход, который полиция так и не обнаружила. Не очень-то профессионально с их стороны.

Я лихорадочно соображала, на каком я этаже. Света почти не было. Хорошо бы найти выключатель, подумала я, но тут же остановила себя: вряд ли я осмелюсь его повернуть. Я молча стояла, прислушиваясь, не раздастся ли голос в другой части магазина. Мне совершенно не хотелось наткнуться на кого-то из них в темноте. Желая хоть как-то взбодриться, я протянула руку, чтобы потрогать дверь, через которую вошла, но она исчезла. Я попятилась, чувствуя, что мое сердце колотится все быстрее, но с трех сторон меня окружали лишь книжные полки. Если там и была потайная дверь, теперь она вернулась на место. Я опять в западне. На сей раз в книжном магазине.

Я простояла едва ли не целую вечность, стараясь уловить легчайшее движение, едва ли не целую вечность, прежде чем решилась покинуть свое укрытие. Идти приходилось почти вслепую. Слабого света, который пробивался откуда-то спереди, хватало лишь для того, чтобы различить очертания книжных стеллажей. Шаг за шагом я шла к этому свету, пока нога не наткнулась на что-то мягкое. Наклонившись, я тотчас отшатнулась в ужасе. Передо мной лежал человек. Я дотронулась до рукава и, чуть дыша, попыталась дотянуться до его запястья. Рука была еще теплой, но пульс найти мне не удалось. Свет на секунду выхватил очертания очков на изможденном лице. Должно быть, мистер Соломон.

Нужно позвать на помощь. Кто знает, вдруг его еще можно спасти. Я опасливо обошла тело и двинулась дальше, больше полагаясь на осязание, чем на зрение. Свет становился все ярче, и наконец я разглядела его источник: это был уличный фонарь, лучи которого проникали сквозь пыльные стекла окон в передней части лавки. Я вздохнула с облегчением. Найду ближайшего полицейского и расскажу ему все, что знаю. Что бы эти люди ни замышляли, в моих силах остановить их. Я схватилась за дверную ручку. Она поддалась, но дверь так и не открылась. Тогда я принялась трясти ее, толкать изо всех сил, нажимать, но так ничего и не добилась, если не считать сварливого позвякивания колокольчика. Уходя, они закрыли дверь на замок. Я заперта здесь с телом мистера Соломона.

Мне пришло в голову осмотреть окно — вдруг удастся выбить его чем-нибудь тяжелым, — но оконный переплет был таким частым, что выбраться на улицу таким способом все равно было нельзя.

Опустившись на пол, я облокотилась на широкий подоконник. В тот момент мне совсем не хотелось быть взрослой, независимой и жить одной в огромном городе. Больше всего на свете я мечтала сейчас оказаться дома в безопасности с нянюшкой, Бинки и даже с Занудой — подальше от этого места. Я бы все отдала за то, чтобы кто-нибудь меня спас, и уставилась в окно в надежде, что сейчас из ниоткуда появится дедуля, выломает дверь и увезет меня с собой. Но в записке, которую я ему оставила, было ясно сказано, что я встречаюсь с друзьями, он и понятия не имел, кто мои друзья и как с ними связаться. Дарси был далеко, наверно, прогуливался с Ханни при лунном свете, ведь с тех пор, как Эдвард покинул поле боя, у него больше не было соперников.

Надо было всего лишь дождаться утра. Люди пойдут на работу, я разобью окно и позову на помощь. И что тогда? Приедет полиция, и мне придется объяснять, что я делаю в этой западне наедине с телом мистера Соломона? Им придется поверить мне на слово, что это не я убила старика. Сагг произнесет с мерзкой ухмылкой: «Да что вы говорите? Говорите, вас случайно тут заперли? И этот человек, говорите, тоже умер по ошибке? Но я не вижу никого, кроме вас, в этом запертом помещении. Не могли бы вы просветить меня, кто же его все-таки убил, если это были не вы?»

Мысли сердито роились в голове. Эти коммунисты планировали нечто столь ужасное, что Сидни отказался в этом участвовать, а мистер Соломон пытался возражать. Что это могло быть? Захват Парламента? Убийство премьер-министра? Если кто-то из них вернется сюда, например с фургоном, чтобы вывезти тело, и они найдут тут меня, мне точно несдобровать. Свет фонаря падал на книги, громоздившиеся по всему полу вокруг меня. Честно говоря, я впервые в жизни видела, чтобы магазин содержался в таком беспорядке. Рядом лежала стопка детских книг. Я начала перебирать их, надеясь найти старого друга, знакомого с детских лет, который мог бы подарить мне хоть каплю утешения. Но все они оказались чужаками, с картинок на меня смотрели лишь злые ведьмы и свирепые великаны. Ничего хорошего. В самом низу я наткнулась на книгу, которая называлась «Учим русский вместе». На обложке была фотография двух счастливых маленьких коммунистов, один из которых держал в руке серп, а другой — молот. Как это подходит к случаю, подумала я. Кто их знает, может, они выдавали по книге каждому, кто посещал эти глупые собрания. Я открыла книгу. На первой странице было написано:

«Русский алфавит отличается от нашего. Прежде чем вы приступите к чтению, вам нужно будет выучить русский алфавит». Я пробежала страницу глазами. Так русские используют «С» вместо нашей «S»! Так, что там дальше. Оказывается, наша «R» выглядит у них как «Р». Я подумала о тех двух письмах, которые кто-то прислал Ханни. В первый раз рядом с буквами стоял вопросительный знак, во второй — они были перечеркнуты. Неужели С. Р. — это Сидни Робертс? Как же слепая была! Вот он, человек, чьи инициалы начинаются на С. и Р. А я-то думала, что не знаю его!..

Выходит, это должен быть Эдвард Фотерингей и его дурацкое тайное общество. Он изучал современные языки, немецкий и русский. Его мать была русской. Он утверждал, что был в Индии, но полковник Ормонден никогда его там не встречал, а сам Эдвард отвечал на вопросы старого вояки весьма уклончиво. Что заставляет задуматься, а действительно ли он был в Индии? Скорее всего, нет. Кто знает, а если он был в России? Проходил подготовку и ждал, когда его забросят сюда, поручив силой свергнуть правительство, как это принято у коммунистов? Или его цель — дестабилизировать обстановку и развязать новую чудовищную войну, из которой мировой коммунизм выйдет победителем. Как я раньше не догадалась! Это ведь он смешивал коктейли на вечеринке, еще тогда он пытался убить Сидни. И втянуть Ханни. Я не очень понимала, как и зачем, если только он не хотел вызвать напряженность в отношениях между Англией и Германией или воспользоваться ею как-то иначе, чтобы немецкие коммунисты пришли к власти. Она достаточно наивна, а он — достаточно красив, ему не составило бы труда убедить ее в чем угодно.

Тогда возникает следующий вопрос: вместе ли они — Эдвард и Ханни — прикончили Сидни? Нет, этого просто не могло быть. Мы вместе пришли в книжный магазин. Она поднялась по лестнице за несколько мгновений до меня, и у нее наверняка не было с собой ножа, и, что самое главное, в монастыре ее точно не учили убивать.

Я закрыла книгу и отложила ее в сторону. Нелепость какая-то. Скорее всего, письма не имели никакого отношения к Сидни Робертсу или его смерти.

Ночь все никак не хотела заканчиваться. Должно быть, я время от времени впадала в забытье, потому что когда наконец-то села прямо, шея у меня ужасно ныла. Тем временем небо за окном начало сереть. Скоро рассветет. Мистер Соломон беспомощно приоткрыл рот и глаза, словно восковая фигура в музее мадам Тюссо.

Надо было торопиться. В поисках потайной двери я осмотрела проходы меж стеллажами и простучала стены — сначала там, куда проникал неяркий свет, а потом и по всему магазину, но так ничего и не нашла. Конечно, оставался еще чердак, о котором упоминал мистер Соломон. Что ж, стоило попытать счастья там. Я поднялась по лестнице и заметила люк в потолке. Из него свисал какой-то шнур. Я потянула, и оттуда вывалилась лестница. Я не очень уверенно взобралась по ней, потому что боюсь пауков и терпеть не могу паутину. Наверху было пыльно. Книги были сложены стопками рядом со старыми сундуками, под грязными чехлами скрывались какие-то таинственные предметы. В полумраке они выглядели зловеще, и я была почти готова к тому, что сейчас один из кусков серой ткани слетит, обнаруживая под собой что-то очень страшное.

Тем не менее мне удалось добраться до маленького оконца в дальнем конце чердака без особых приключений. Там, где полиция снимала отпечатки пальцев, подоконник был чистым. К счастью для меня, они, видимо, поднимали раму, так что я справилась с ней без особых усилий. Я подтащила к окну сундук, встала на него и высунула голову наружу. Все вокруг было окутано густым туманом, за которым трудно было хоть что-то разглядеть. Однако и то, что мне удалось рассмотреть, выглядело не слишком обнадеживающе. Крыша уходила вверх под острым углом, а внизу резко обрывалась. Из-за сильного тумана черепицы были покрыты каплями воды. Мне не нравилась сама мысль о том, что придется лезть на эту крышу, ведь если я поскользнусь и покачусь вниз, остановиться уже не удастся.

Я принялась складывать книги на сундук, пока их не стало столько, что можно было без труда достать до окна. Потом встала на эту импровизированную подставку и, помогая себе руками, влезла на подоконник, там я опасливо поднялась на ноги, держась за верх рамы для страховки. Единственный путь отсюда был наверх. Я обогнула слуховое окно и, цепляясь за него, принялась карабкаться наверх, пока не добралась до гребня крыши. Как хорошо, что на мне были старые хлопчатобумажные чулки, а не дорогие шелковые, и туфли на крепкой каучуковой подошве, а не на кожаной. Черепица была ужасно скользкая, и мое сердце колотилось так, что я едва могла дышать. Каким-то чудом мне удалось оседлать конек. Там, куда я смотрела, крыша упиралась в глухую стену более высокого здания. Смысла двигаться в том направлении не было. К тому же я не заметила никаких признаков водосточной трубы.

Я развернулась с величайшими предосторожностями и двинулась в другую сторону, прислушиваясь к ударам своего сердца. Путь вниз оказался ужасно долгим. Я довольно ловко миновала скопление труб, которое внезапно преградило мне путь, и поползла вперед, а когда крыша кончилась, замерла, едва сдерживая слезы разочарования. Передо мной зияла бездна. Не то чтобы расстояние до соседнего дома было слишком большим, но мне ни за что не добраться до водосточного желоба, да и не смогу я развернуться так, чтобы попытаться прыгнуть, даже если духу на такое достанет. А если и достанет, там все равно не за что уцепиться.

Я не знала, что делать дальше. Мышцы ныли и дрожали от напряжения, возвращаться к чердачному окну я не хотела. Услышит ли кто-нибудь, если я крикну отсюда? Конечно, разглядеть меня в тумане будет невозможно. Подул ветер, на минуту небо очистилось, и я услышала плеск воды. Где-то подо мной была Темза. Я терпеливо ждала, чтобы туман рассеялся вновь. Лента реки вилась далеко внизу, но лежала прямо подо мной, и ведь дома я столько раз прыгала с высокой скалы в озеро. Вопрос лишь в том, достаточно ли тут глубоко? Ответ я получила почти сразу же — сквозь молочную пелену до меня донесся глубокий звук корабельной сирены. Здесь швартовались большие грузовые корабли, и, судя по всему, сейчас как раз время прилива. Конечно, тут глубоко.

В любом случае лучшего плана после этой жуткой ночи мне уже не придумать.

Небо постепенно светлело, туман потихоньку отступал, то и дело открывая вид на серую воду где-то внизу. Мне это по силам. Что ж, сказано — сделано. Я перекинула ногу через конек крыши и двинулась вниз по крутому скату. Черепица соскользнула из-под моего ботинка и плюхнулась в воду. С соседней крыши в небо поднялась пара голубей — от неожиданности у меня чуть сердце не выскочило из груди, и я с трудом удержала равновесие. Сквозь туман позади меня доносились звуки — город начинал просыпаться.

Не знаю, сколько бы я еще просидела, пытаясь набраться храбрости, но вдруг почувствовала, что у меня немеют ноги. Это никуда не годилось. Что ж, пришло время действовать. Я глубоко вдохнула, встала на желоб и прыгнула, войдя в воду с сильным всплеском. От холода перехватило дыхание, вода захлестнула меня с головой, но я вновь поднялась на поверхность и принялась отплевываться, ощущая маслянистой вкус на губах. Туман стелился по поверхности Темзы, закрывая от меня берег. Юбка, словно морское чудовище, облепила ноги. Далекий стон сирены напомнил о том, что здесь ходят большие корабли. И я подумала, что мне совсем не хочется, чтобы один из них раздавил меня.

Слева проступил темный контур здания, с крыши которого я только что спрыгнула, и я поплыла к нему.

Теперь остается только придумать, как выбраться на берег: пока что передо мной высилась голая стена. И тут я услышал крик, донесшийся с высокого причала, выступающего из воды справа от меня. Там были люди. Один из них вдруг стянул с себя куртку, прыгнул в воду и поплыл ко мне, рассекая воду мощными гребками.

— Все в порядке, дорогуша, я тебя держу, — с этими словами он обнял меня за шею и потащил к берегу.

Я хотела сказать, что сама отлично доплыву до ступенек, но он держал меня так крепко, что я не могла говорить. Мы добрались до лестницы, ведущей к причалу, и чьи-то руки бесцеремонно подхватили меня, помогая выбраться из воды.

— Молодец, Фред, — раздалось несколько одобрительных голосов в то время, когда другие говорили что-то вроде:

— Теперь все будет в порядке, дорогуша.

Потом я услышала, как кто-то произнес:

— Не следовало тебе так поступать. Он того не стоит. Всегда найдется, ради чего жить. Вот увидишь.

До меня вдруг дошло: они приняли меня за самоубийцу. Я не знала, смеяться ли мне или возмущаться.

— Нет, вы не понимаете, — попробовала объяснить я им, — коммунисты заперли меня в этом здании, единственный способ спастись был вылезти на крышу, но оттуда мне пришлось прыгать. Другого пути не было.

— Конечно, как скажешь, дорогуша.

Они ухмыльнулись и обменялись понимающими взглядами.

— Давай-ка, пошли с нами, вскипятим воду, заварим чай. Выпьешь чашку и сразу повеселеешь. А полиции незачем об этом знать.

И тут я поняла, что самоубийство, конечно же, тоже было преступлением.