Возвращаясь домой через Сент-Джеймс-парк, я смотрела, как играют дети, как прогуливаются — рука в руке — пары, как клерки из окрестных контор растянулись на траве, наслаждаясь солнцем, и думала, что все, все в этом мире радуются жизни, кроме меня. Конечно, это было не так. В этот самый час по всему городу люди выстраивались в очереди в надежде найти работу или раздобыть хоть немного бесплатного супа. Но в этот летний день депрессия не имела власти над посетителями парка. Я же, напротив, не могла сбросить груз со своих плеч.

Визит к старшему инспектору Бёрнеллу окончательно сбил меня с толку. Человек моего круга. Я не могла выкинуть эти слова из головы. Нет сомнений, что человек моего круга убил бедного Табби Тьюксбери, и именно Гасси предложил ему тот коктейль. Но прежде он попытался напоить Сидни Робертса. Знал ли Гасси, что в напиток был подмешан фенобарбитал? Собирался ли он подпоить Сидни, чтобы тот упал с балкона? Но зачем? В голове пронеслись разнообразные версии: честный Сидни угрожал заявить в полицию о кокаине; Сидни был кем-то вроде посредника, переправлявшего наркотики из доков в Мейфер, пока однажды совесть не взяла верх. Но разве это повод для убийства? И если Гасси не знал, что было в напитке, то кто из присутствовавших мог желать смерти Сидни и почему?

Ослабленные крепления прутьев перил недвусмысленно указывали на Гасси. В конце концов, это была его квартира.

Передо мной выросли простые очертания — я узнала дом. Может быть, пойти и посмотреть самой? Гасси был за городом, на безопасном расстоянии от меня. Думаю, убедить швейцара впустить меня будет несложно. И я решительно зашагала в сторону белого здания. Швейцар в униформе приложил руку к козырьку фуражки и впустил меня в отделанный мрамором и стеклом вестибюль, где сидел консьерж.

Свои объяснения я начала с вечеринки.

— О, да-да, та самая вечеринка, — понимающе кивнул он.

— Так вот. Я как раз была там, когда начался ужасный хаос. Мы уезжали в такой спешке, — продолжала я, — что, боюсь, я оставила свою маленькую сумочку где-то в квартире.

— Простите, мисс, но мистер Гормсли в отъезде.

— Я знаю. Мы вместе гостим в одном поместье в Норфолке, — сказала я. — Уверена, он не будет возражать, если я зайду и поищу свою сумочку. Я так к ней привыкла. У вас ведь есть запасной ключ?

Какое-то время он размышлял над моими словами, наморщив лоб, затем поднялся с места.

— Что ж, вреда не будет, если вы заглянете на минутку.

Он зашаркал в крошечную комнатку, где висели ключи, и мы пошли к лифту.

В квартире Гасси стоял запах застарелого сигаретного дыма. Послеполуденное солнце проникало внутрь сквозь огромные окна, отчего было нестерпимо душно. Консьерж замер в дверях. Очевидно, он не собирался оставлять меня одну.

— Не знаю, где именно я ее оставила, — сказала я.

— По-моему, везде полный порядок, кажется, все на своих местах, мисс?

Так и было. Слуга Гасси вылизал все до блеска. Я вошла в гостиную с низкой современной мебелью. По стенам были развешены жуткие абстрактные полотна. В углу стоял письменный стол, но мне едва ли удалось бы заставить консьержа поверить в то, что я могла засунуть сумочку в один из ящиков. И, разумеется, я понятия не имела, что ищу. Лист промокательной бумаги, на котором отпечаталось письмо, где Гасси угрожал Сидни, если тот откажется доставить наркотики, или что-то другое? Наверно, нет. Или, наоборот, письмо от Сидни, где он сообщает, что будет вынужден обратиться в полицию? Мусорная корзина была пуста, бюро — девственно чисто.

— Наверно, она в спальне, — высказала я предположение, от которого его брови удивленно приподнялась. — Помню, мы оставляли наши накидки на кровати. Сумочка могла завалиться за кровать.

— Я схожу поищу, мисс. Не хочу, чтобы вы ползали там на четвереньках, — сказал он.

Я подождала, пока он зайдет в спальню, а потом бросилась обратно к бюро. Крышка легко поддалась. Отделение для корреспонденции было набито письмами, требовавшими ответа. Я наскоро проглядела их, потом быстро проверила один за другим все ящики и как можно тише вернула все на свои места.

— Нашли что-нибудь? — окликнула я консьержа.

— Ничего, мисс.

— Тогда я посмотрю на кухне.

Я поспешно отошла от бюро.

Через десять минут мне пришлось признать, что мои поиски не увенчались успехом. Конечно, полиция, скорее всего, уже провела тщательный осмотр и забрала все улики. Пока лифт вез нас с консьержем вниз, я размышляла о том, что увидела. Единственное, что можно было сказать о Гасси — он явно жил не по средствам. Почти все счета были не оплачены, некоторые из них пришли по второму, а то и третьему разу. Он задолжал портному, винной лавке, «Фортнуму». Если он и торговал наркотиками, состояния на этом он не нажил.

— Жаль, что вы не нашли того, что искали, — сказал консьерж, провожая меня.

Время ленча уже давно прошло, и в животе у меня совсем не женственно урчало. Я вернулась в Раннох-хаус через парк, но дедули дома не было. Прежде чем отправиться дальше, я перекусила хлебом с сыром и переоделась. То, что дедушки не оказалось дома, было мне на руку. Я собиралась покрутиться рядом с книжным магазином и, если получится, проникнуть в логово коммунистов, иначе говоря, посетить их собрание. Не думаю, что дедушка одобрил бы эти планы. Я оставила ему записку, в которой сообщала, что встречаюсь с друзьями и, наверно, задержусь допоздна. Мне совсем не хотелось заставлять его волноваться.

На этот раз найти книжный магазин оказалось уже не так сложно. В это время дня переулок выглядел на удивление мирно: хотя на земле лежала глубокая тень, солнце подкрасило верхние этажи окрестных складов, так что от кирпичей словно бы исходило розовое свечение. Даже в русской чайной было малолюдно — над недопитым чаем, опустив голову на грудь, дремали два глубоких старика. На углу было пусто; я шла к книжному магазину через какое-то сонное царство. Громкий гудок заставил меня подпрыгнуть на месте, но я тотчас вспомнила, что переулок выходит прямо к реке. Когда я вошла в книжный магазин, над моей головой зазвенел колокольчик. Я заметила, что он был прикреплен к дверному косяку маленькой скобой. Про колокольчик-то я совсем и забыла. Мы бы непременно услышали его, попытайся кто-то выскользнуть из книжного магазина за нашими спинами.

Откуда-то из глубин лавки возник мистер Соломон.

— Могу я вам помочь, мисс? — Он, видимо, не узнал меня, и я подумала, что у него, должно быть, плохое зрение.

— Я была здесь с другой девушкой на прошлой неделе. Это мы нашли вашего помощника мертвым, — представилась я. — До сих пор чувствую себя ужасно, уверена, вы тоже.

— Вы правы. Такой прекрасный молодой человек. Подавал большие надежды.

— Я лишь хотела узнать, не приблизилась ли полиция к разгадке этого преступления, — продолжала я.

— Они ничего мне не говорят, — ответил он. — Я в таком же неведении, как и вы, хотя, бьюсь об заклад, это чернорубашечники.

— Чернорубашечники?

— Да, головорезы, которыми окружает себя этот фашист Мосли. Вы же слышали о нем и его Новой партии, не так ли? Еще одна беда на нашу голову, как будто других мало. Во всем подражает этому жуткому Муссолини.

— Недавно я видела, как эти молодчики начали драку в «Уголке ораторов».

Он вздохнул.

— Они заявились сюда несколько недель назад. Презирают коммунистов и, конечно же, евреев. Мерзкие громилы, вот они кто. Перевернули витрину с редкими книгами, прежде чем уйти. А книги ведь денег стоят.

— Но зачем им убивать мистера Робертса?

— Чтобы напугать, например, а может, они мстили в меня, ведь я символизирую все, что они ненавидят.

— Вы говорили об этом полиции?

— У меня складывается впечатление, что некоторым полицейским фашистские идеи очень по душе, и что-что, а социализм они уж точно презирают. Не хотят быть равными. Им нравится власть.

Я посмотрела на его серьезное лицо с запавшими глазами, в которых застыла постоянная тревога, на нахмуренный лоб, и пожалела, что ничего не могу для него сделать.

— Помимо работы в магазине Сидни еще писал для «Дейли Уоркер», верно?

— Так и есть. И хорошо писал. Будь он жив, мог бы стать отличным писателем.

— И ведь он был связан с профсоюзами, помогал им, так сказать, облечь свои требования в слова?

— И это тоже. Он был прекрасным оратором. Партии нужны такие, как он, — люди, которые действительно стремятся сделать жизнь лучше. Боюсь, среди нас их не так уж много.

— Значит, у вас никогда не возникало мысли, что он замешан в чем-то противозаконном?

— Противозаконном? — Мое предположение его явно потрясло. — О чем вы говорите, юная леди?

— Ну, не знаю… в кражах со взломом, торговле наркотиками.

— Наш мистер Робертс? Он бы отказался. Он был высокоморальным молодым человеком.

Я никак не могла придумать, о чем бы еще его спросить. Ни малейшего предлога оставаться в магазине дольше у меня не было, но и сдаваться без боя я не собиралась.

— Сидни приглашал меня на одно из ваших собраний, — сказала я. — Раньше я не могла, а теперь чувствую, что должна сходить хотя бы в память о нем.

Мистер Соломон окинул меня критическим взором.

— Это благородно с вашей стороны, юная леди. Как раз сегодня в зале нашей церкви, тут за углом, состоится лекция. Думаю, вы многое почерпнете из нее. Начало в восемь. Надеюсь увидеть вас там.

Я вышла в переулок, погрузившийся в глубокую тень, и принялась разглядывать пыльные квадратики окон магазина. Есть ли у меня шанс проскользнуть внутрь, если мистер Соломон оставит его на некоторое время? И если да, то что я там буду делать? Полиция тщательно обыскивала магазин и так ничего и не нашла. А если и нашла, со мной своими секретами они делиться не собирались. Я ждала, и наконец мистер Соломон появился. Он закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. Я постаралась слиться с дверью, когда он проходил мимо меня, потом подошла к магазину и подергала ручку. Заперто.

Часы на церкви пробили пять. Улица, в которую выходил переулок, превратилась в бурный поток — это спешили домой портовые рабочие и машинистки. Мне надо было как-то убить три часа до лекции, но ехать обратно на метро в самый час пик не имело смысла. К тому времени, когда я доберусь до ближайшей станции, а оттуда на Белгрейв-сквер, пора будет собираться назад; дедушка наверняка попытается меня остановить. Выходило, что лучшим решением будет остаться в этой части города. Я отправилась на поиски зала собраний. Он оказался там, где и говорил мистер Соломон, прямо за углом. На доске объявлений был вывешен анонс: «Сегодня вечером: с докладом о будущем новой Британии выступит мистер Билл Стратт, представитель Британской рабочей лиги. Приходите послушать его зажигательную речь».

Я побрела обратно по Уоппинг-хай-стрит, впитывая запахи — сырость и гниль речной воды тут соперничала с ароматами рыбы с жареной картошкой, доносившимися сквозь открытые двери — и звуки: скорбное гудение буксиров, которое эхом разносилось поверх цоканья каблуков по булыжной мостовой. Я заглянула в магазин, где торговали рыбой с картошкой, купила трески на девять пенсов и съела ее на ходу прямо из газетного кулька. Все было хорошо, пока я не заметила, что запачкала жиром перчатку, которую опрометчиво забыла снять. Я шла, пока впереди не показался Лондонский Тауэр и Тауэрский мост, обрамлявший Темзу, словно рама картину. В лучах вечернего солнца белый камень башни стал нежно-розовым. Трудно представить более привлекательную картину. Я нашла скамейку и села, рассматривая оживленную реку. По ней поднималось грузовое судно; когда оно было уже у моста, пролет взметнулся вверх, пропуская его. Движение по обе стороны Темзы остановилось. Темная, маслянистая река текла мимо меня, кружа на поверхности мутных вод какие-то обломки и мусор. Солнце опустилось ниже, подул холодный ветер, и сидеть у воды мне расхотелось.

Оставалось еще больше часа, и хотя в это время на Уоппинг-хай-стрит было достаточно оживленно, это была явно не та часть города, где следовало привлекать к себе внимание окружающих. Если бы меня сопровождал кавалер, мы могли бы зайти в один из многочисленных пабов, где, несмотря на депрессию, было довольно оживленно. Наконец я вспомнила про русскую чайную. Я вернулась в переулок и зашла внутрь, тотчас приковав к себе взгляды остальных посетителей. Я уже села за столик, когда вдруг заметила, что, кроме меня, здесь нет ни одной женщины.

— Я вас помню, — сказал пожилой официант с сильным акцентом. — Вас и другую девушку. Вы заходили, когда зарезали того несчастного молодого человека.

— Верно, — подтвердила я.

— И зачем вы вернулись? — требовательно спросил он. Акцент у него был и правда сильный.

— Сидни Робертс пригласил нас на одну из этих своих встреч, я решила, что надо отдать ему дань уважения, и пришла.

Он шмыгнул носом.

— Не лучшее место для молодой девушки после наступления темноты. Шли бы вы домой, мисс.

После захода солнца мне и самой пришло в голову, что это не лучший район для прогулок в темноте, а ведь по окончании собрания предстоит как-то добираться до ближайшего метро. Но я видела автобусы. Я могла бы доехать на автобусе до менее опасной части города, а там нашла бы такси. Я заказала чай. Его подали в стакане в серебряном подстаканнике. Чай был некрепкий и сладкий, с долькой лимона. Я с благодарностью отхлебнула из стакана и постаралась пить как можно медленнее, прислушиваясь к разговорам, которые велись вокруг меня. Думаю, в основном люди тут говорили по-русски, хотя мне показалось, что я расслышала и немецкую речь.

Около половины восьмого я пошла к церкви. Двери были уже открыты, и внутри сидело несколько человек — рабочие в матерчатых кепках и нестарая еще женщина в черном. Они кивнули мне, и я кивнула в ответ. Постепенно скамьи заполнились, и все вокруг затянуло пеленой табачного дыма. Тут и там раздавалось покашливание. Вечер был теплый, в неподвижном нагретом воздухе явственно ощущался запах немытых тел, что было не очень приятно. Скамья оказалась жесткой и неудобной, я чувствовала, что привлекаю к себе внимание. Я выделялась из общей массы, хотя на мне был самый простой из моих нарядов. Многие из присутствовавших были в поношенной одежде, на локтях и коленях можно было разглядеть искусно поставленные заплатки. Я была слишком опрятной, слишком культурной и слишком хорошо одетой. На какой-то миг мне стало жаль, что я не последовала дедушкиному совету и пришла сюда. Чего, собственно, я надеюсь достичь, сидя здесь? Эти люди были друзьями Сидни. Они захотели бы защитить его, а не убить.

— Я вас здесь раньше не видел.

Молодой человек в ярко-красном жилете опустился на скамью подле меня.

— Да. Я тут впервые. Я дружила с Сидни Робертсом — его убили на прошлой неделе.

— Да, я слышал об этом. Бедняга.

У моего соседа была хорошо поставленная речь, а на пальце я заметила перстень с печаткой. Значит, он нашего круга.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Меня зовут Майлз. Думаю, вам предстоит большое удовольствие. Билли — великолепный оратор.

Я хотела спросить этого Майлза, не учился ли он в Кембридже вместе с Сидни, но в этот момент дверь в передней части зала отворилась, и несколько человек поднялись на сцену. Объявили докладчика. Это был скромный невысокий человек лет сорока. Одежда на нем была не лучше, чем на его слушателях. Но стоило ему открыть рот, и я поняла, что имел в виду Майлз. Он рисовал картины нового общества, где богатства будут распределяться между всеми и каждый будет трудиться.

— Империя разжирела и окрепла, потому что рабочие гнули спины. — Теперь, когда первая скованность прошла, он принялся стучать кулаком по столу. — И какова же благодарность? Что мы получаем взамен? Мы получаем извещения об увольнении теперь, когда объемы производства сокращаются. Кто воевал в окопах? Рабочие. Мы. А где были офицеры? Пили виски за нашими спинами. И кто сегодня стоит в очередях за хлебом, кто ищет хоть какую-нибудь работу, пока хозяева возвращаются к своим жарко натопленным очагам? Мы, друзья. Это мы поддерживаем империю в рабочем состоянии, и никто никогда нас за это не поблагодарил.

А что, если нам изменить этот порядок? Если нам стать хозяевами? Если мы выберем своих людей, чтобы управлять угольными шахтами и шерстопрядильными фабрикам, доками, самой страной, наконец? Мы бы уж знали, что такое тяжелая работа. Мы бы следили, чтобы каждый человек получал справедливую плату за свой труд. Мы бы охраняли труд. Больше никаких завалов на шахтах, никаких оторванных пальцев из-за неисправных машин. И все это не какие-то сказочки. Все, что нам нужно, это рассказывать о себе, сделать так, чтобы наши идеи распространились, и тогда люди пойдут за нами. Изберите нас в парламент, и это станет началом нового движения, которое никто уже не сможет остановить.

— Там уже есть трудовики, если вы не заметили! — проорал какой крикун из задних рядов.

— Лейбористы? — Билл Стратт засмеялся. — Разве они заботятся о рабочих? Не больше, чем тори, согласитесь? Разве они остановили увольнения, разве поддержали забастовки и голодовки? Нет, они этого не сделали. Пришло время перемен, товарищ. Пришло время истинного социализма. Пришло время взять то, что принадлежит нам по праву.

— С чего ты взял, что при новых порядках мы станем жить лучше? — потребовал ответа другой голос. — Посмотри на Россию. Им стало лучше при Джо Сталине? Они голодают, приятель. Одно неверное движение, и их отправляют в Сибирь, как я слышал.

— Да, но Россия совсем другая страна, — сказал Стратт. — Русские крестьяне… они были почти как рабы, ведь так? Не такие образованные, как наши британские рабочие. Они не привыкли отстаивать свое мнение, не то что мы. Так что России еще предстоит долгий путь, а вот мы… готовы взять власть в свои руки, товарищи…

Послышались разочарованные возгласы, кто-то затопал. Я начала думать, что все происходящее довольно глупо, и огляделась вокруг. Многие не сводили с оратора восхищенных глаз. И тут я застыла. Свет в зале был довольно тусклым, но в дальнем углу я заметила лицо, которое напомнило мне кого-то хорошо знакомого. Принадлежало оно не кому иному, как Эдварду Фотерингею.