— Джорджи, это совсем нехорошо, — сказала Ханни. — У отца пупок развяжется, когда он об этом узнает.

— Пупок развяжется? Где ты это услышала?

— Твоя кухарка, миссис Хаггинс, так говорит. Когда твой дворецкий из-за чего-то расстроился, она ему сказала: «Не ори так, а то пупок развяжется». Мне нравится это выражение. Что именно оно обозначает?

— Не уверена, что тебе нужно это знать. На людях не принято упоминать некоторые части тела, особенно в королевских кругах.

Ханни довольно усмехнулась.

— Оки-доки, — не стала настаивать она. — Но отец все равно будет в ярости. Он прикажет мне сию секунду возвращаться домой.

— Я собираюсь встретиться с королевой, — сказала я. — Она решит, что делать дальше.

— Отлично! Мне нравится во дворце. Я пойду с тобой.

— Не в этот раз. Мы будем говорить о твоем будущем, это может быть неловко. Думаю, сейчас тебе надо поехать к баронессе Роттенмейстер. Я сама тебя отвезу.

— Все пошло кувырком, — сказала Ханни.

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, что жизнь гангстеров не так уж и привлекательна, — не удержалась я.

— Будь у меня пулемет, я бы этим противным полицейским головы поотстреливала, — сказала Ханни.

— Ханни, ради всего святого, никто и никогда не должен слышать такое от тебя даже в шутку. Особенно сейчас, когда полиция считает тебя главной подозреваемой в деле об убийстве.

— Они не могут повесить это на меня, — сказала она.

— Больше никаких гангстерских выражений. Я категорически это запрещаю, — сказала я. — С этого момента ты должна вести себя и говорить так, как подобает принцессе. Все время. Ты слышала, что сказал старший инспектор? Войны начинались и из-за меньшего.

— Я просто шучу, Джорджи, — сказала Ханни, — это потому, что я напугана.

— Я тоже немного напугана, — сказала я. — Но полиция уже ушла. Мы дома, в безопасности. Сегодня с нами больше ничего не случится.

Дедушка тихонько постучал, прежде чем войти.

— Баронесса Роттенмейстер, миледи, — официально объявил он.

Баронесса в черной, струящейся позади нее накидке ворвалась в комнату, словно темный ангел-мститель. Если бы взгляд мог убивать, мы бы уже лежали мертвые на ковре.

— Что вы наделали, глупые девчонки? — возопила она. — Мне позвонил личный секретарь ее величества. Он хотел обсудить трагическое событие сегодняшнего утра. Конечно же, я не знала никаких подробностей, поскольку меня там не было. И вот мне становится известно, что произошло убийство и полиция подозревает ее высочество.

Она взглянула на Ханни.

— Я покинула вас всего на два дня. Вы умоляли меня оставить вас с леди Джорджианой. Вы говорили, что она надежная и хорошо о вас позаботится. И я верила вам и думала о собственном комфорте. Теперь мне ужасно стыдно. Находиться подле вас — мой долг, несмотря на те мучения, которые доставляет мне жизнь в этом доме. Мне не следовало упускать вас из виду даже на секунду. Нужно было пойти на вечеринку вместе с вами. И быть с вами этим утром. Тогда ничего подобного не произошло бы.

— Тот юноша все равно был мертв, мы бы его нашли или кто другой, — сказала я. — И от вашего присутствия ничего бы не изменилось.

— Какое мне дело до того, мертв он или нет?

Баронесса побагровела от ярости. Наверно, ее гувернантка никогда не рассказывала ей о том, что леди не следует так явно проявлять свои чувства.

— Я забочусь о чести вашей семьи и о чести Германии. — Она сделала драматическую паузу. — Осталось лишь одно. Я напишу ее отцу и попрошу дальнейших указаний. И я сейчас же перееду назад в этот дом. Я готова пожертвовать своим собственным удобством и благополучием во имя королевской семьи, которой служу, и во имя своей страны.

Можно было подумать, что ее просят отправиться к Северному полюсу и питаться исключительно тюленьим жиром. Раннох-хаус вообще-то не так уж и плох, особенно летом.

— Я встречусь с королевой, как только она меня пригласит, — сказала я. — Ее величество решит, какие шаги нам следует предпринять, чтобы все разрешилось наилучшим образом. Думаю, разумнее всего для принцессы было бы незамедлительно вернуться домой.

— Ни за что, — фыркнула Ханни.

— Ханнелора, это зашло слишком далеко, — сказала баронесса. — Вы должны помнить, что вы — принцесса. С этого момента разговаривайте и ведите себя так, как предписывает вам ваш сан. Ступайте в свою комнату и напишите письмо вашему отцу. И не забудьте извиниться за свои необдуманные поступки.

Конец этого предложения был произнесен по-немецки, но, кажется, суть я уловила верно. Потом она повернулась ко мне.

— А вы, леди Джорджиана, будьте любезны распорядиться, чтобы ваша кухарка приготовила мне что-нибудь съедобное на обед. И пусть не забывает о том, что желудок у меня деликатный. Хотя не думаю, что смогу проглотить хоть крошку, я места себе не нахожу от всех этих волнений.

Я спустилась к миссис Хаггинс на кухню.

— Это у нее-то деликатный желудок? — возмутилась она, уперев руки в боки. — Что-то я не замечала особой деликатности. Сметает все, что ни поставь на стол. По-моему, та еще свинья. И я говорю не только о кормежке. Помыкает мной и вашим дедушкой, как будто она и есть королева Англии! «Сделайте то, сделайте се». Так и хочется ей напомнить, что это она здесь чужая, а я родилась в Лондоне и никому не позволю разговаривать с собой так по-свински.

— Вы совершенно правы, миссис Хаггинс, — сказала я. — Я знаю, что это все ужасно, и очень благодарна вам за все, что вы делаете. Не знаю, как бы я без вас справилась. И ваша стряпня выше всяких похвал.

Она залилась стыдливым румянцем.

— Благодарю вас, ваша светлость. И я рада была постараться, я вас уверяю. Но не могли бы вы мне сказать, сколько нам еще мучиться? Ваш дедушка страсть как соскучился по своей привычной жизни, только и думает о своем садике. Он ничего не говорит, потому что ради вас готов на все, но вот что я вам скажу, миледи: все это действует ему на нервы.

— Будем надеяться, что ждать уже недолго.

— Нет, я не против убрать в доме или приготовить что-нибудь, — продолжила она, — тяжелая работа мне не в диковинку, привыкла к этому, понимаете? Но все эти люди… Их драконесское величество с лицом, как зад у автобуса, еще эта горничная, Фирегарда, или как ее там? Бродит по дому и слова не вымолвит, только пялится на нас, стоит заговорить с ней на старом добром английском. И потом еще эта Милдред, которую вы наняли. Та еще гордячка. Спускается сюда и рассказывает, как прекрасно все было в доме, где она работала у аристократов. «Никого благороднее, чем ее милость, и быть не может, — говорю я ей. — Связана родством с королевской семьей. Разразись сейчас та испанка и помри ее другая родня, однажды она могла бы стать королевой, не забывайте об этом».

Я улыбнулась ей с нежностью.

— О, нет, не желайте мне такого. Кроме того, это должна быть ужасно большая эпидемия. Ведь я только тридцать четвертая претендентка на престол.

— Так или иначе, я хотела сказать, что мы ради вас потерпим, но лучше бы не очень долго.

— Понимаю, миссис Хаггинс, — сказал я. — Я и сама чувствую то же самое. Принцесса во многих отношениях само очарование, но это все равно что присматривать за шаловливым щенком. Никогда не знаешь, что еще придет ей на ум. И к тому же она не имеет ни малейшего понятия о том, что можно, а что нет.

Послышались чьи-то шаги, и я виновато вскинула голову, но это был всего лишь дедушка.

— Итак, старая драконесса снова с нами, как я погляжу. Только что перетаскал огромную груду багажа. И для чего ей понадобилось столько барахла, скажите на милость? Я только и видел ее всю в черном. И у нее к тому же плохое настроение! Сделайте то, да не так, а сяк. Я сдерживался как мог, не давал волю языку. Но, Джорджи, мышка, я не из тех, кто будет лебезить и прислуживаться. Да никогда и не был.

— Уже недолго, дедуля, правда. Я звонила во дворец, аудиенция у ее величества назначена на завтра.

— Чем скорее они отправятся обратно в Германию, тем лучше, — проворчала себе под нос миссис Хаггинс. — Скатертью дорожка!

— Должна признаться, я и сама вздохну с облегчением, когда они уедут, — сказала я. — Но вернемся к сегодняшнему обеду. Вы можете приготовить что-то, что не повредит пищеварению баронессы?

— Что скажете о свиных ножках? — спросила она.

Я не могла понять, шутит она или нет, поскольку никогда не пробовала указанную часть свиньи.

Прежде чем я успела ответить, дедушка ткнул ее пальцем в бок.

— Да ладно тебе, ʻетти, — сказал он, и миссис Хаггинс захихикала.

— Могу приготовить заливного угря, как вам такое? — продолжала она.

— Если ей хочется чего-нибудь питательного, то как насчет печенки с беконом? — предложил дедушка, когда смех миссис Хаггинс утих. — Никто никогда не возражал против печенки с беконом. А уж как питательно! И молочный пудинг на десерт?

— Ты прав, — согласилась миссис Хаггинс. — Вы не возражаете, миледи?

— Нет. Превосходно, — ответила я.

Когда я поднималась на свою половину, дедушка нагнал меня.

— И чего же хотел инспектор? — тихо спросил он. — Рутинные вопросы?

— О, нет, вовсе нет, — вздохнула я. — Он, кажется, считает, что мы могли спровоцировать крупный международный скандал. Если принцесса как-то связана с коммунистической деятельностью, профашистское немецкое правительство, которое настроено против коммунистов, может счесть это вызовом. Они попытаются выставить собственную принцессу, так сказать, оппозиционеркой.

— Чертовски глупо. — Дедушка взглянул на меня с виноватым выражением лица. — Извини, не стоило мне выражаться. Как-то само с языка сорвалось. Так они считают, что смерть этого молодого человека как-то связана с коммунистической деятельностью?

— Он был активным членом партии.

— Ну и ну! У твоей немецкой принцессы на них нюх, что ли? Где, позволь узнать, вы встретили этого коммуниста?

— Сперва в Гайд-парке, в «Уголке ораторов», затем на вечеринке.

— Той вечеринке, где парень упал с балкона?

— На той самой.

— Ничего себе! — воскликнул он. — Заставляет задуматься, нет ли тут какой-нибудь связи между этими двумя смертями.

— Ее просто не может быть. Я была там, дедушка. Я видела, как Табби повело, он оперся о перила и упал. Он едва на ногах стоял. Я видела это собственными глазами.

— И что, этот Табби, он тоже коммунист?

Я рассмеялась.

— Ну что ты, разумеется, нет. Его семье принадлежит половина Шропшира.

— Как скажешь, милая. Но только и ты меня послушай: если бы я еще служил в полиции, я бы все разузнал про эту вечеринку, кто там был, что и как. И очень может быть, что это убийство не имеет никакого отношения к коммунизму. Скорее всего, дело-то совсем обычное: связался с дурной компанией, вот оно так и вышло.

— Тогда будем надеяться, что полиция скоро это выяснит, — сказала я. — Признаюсь, я вздохну с облегчением. — Тут я замолчала, так как в голову мне пришла вдруг одна мысль. — А ты не мог бы что-нибудь разузнать, дедуля? Я знаю, что ты уже какое-то время в отставке, но ведь у тебя еще остались связи. К тому же ты как раз работал в той части Лондона, ведь так? Задай несколько вопросов, поспрашивай, не ходят ли какие-нибудь слухи в бандитской среде.

— Ну, не знаю, — протянул дедушка. — Столько времени прошло, да и твои немецкие дамочки связали меня по рукам и ногам. Только и делаю, что жду, чего еще они придумают мне приказать.

— Да, понимаю. Но завтра все может уладиться. Кто знает, вдруг королева решит незамедлительно отправить их домой? Или велит им перебираться во дворец? Как это было бы хорошо.

— Будем надеяться, мышка, — сказал он. — Будем надеяться на это.

Я поднялась переодеться к ужину. Стоя в комнате, я прислушивалась к звукам за окном. В одном из садов в центре площади играли дети. Их негромкие высокие голоса смешивались с пением птиц и с приглушенными звуками уличного транспорта. Эти радостные звуки возвращали жизнь в привычное безопасное русло. И все же, где-то там у решеток околачивались газетные репортеры, напоминая мне, что ничего привычного и безопасного больше нет. Почему мы не выбрали другой час для похода в книжную лавку, почему оказались там в самый неподходящий момент? Приди мы несколько раньше, не исключено, что мы предотвратили бы убийство Сидни. На несколько минут позже — и кто-нибудь другой нашел бы тело.

Я задумалась. Существует ли вероятность того, что убийца рассчитал время преступления так, чтобы оно совпало с нашим появлением, тем самым бросая на нас тень подозрения? А что, если он был другом или приятелем Сидни Робертса, и Сидни обмолвился, что иностранная принцесса собирается зайти к нему в лавку утром? Таким не грех и прихвастнуть. Или он мог просто сболтнуть об этом в кафе, а кто-то подслушал.

Нищий, который сидел в конце переулка, не видел никого, кроме нас. А что, если убийца пришел туда до него? А вдруг он работает в одном из соседних зданий? Все, что ему было нужно, это проскользнуть в книжный магазин, когда никто не смотрит, затаиться, подождать, когда мы покажемся в переулке, сделать свое дело и скрыться за собственной дверью. Очень просто. Никто бы его и не заметил, особенно если он там работает и постоянно попадается на глаза. Мы бы не увидели его, потому что рассматривали вывески магазинов. А если бы даже он нам и встретился, мы все равно искали книжный магазин, а не человека. Он остался бы невидимкой.

Вот что должна сделать полиция: допросить тех, кто работает в зданиях по соседству. Попрошу-ка я дедушку, вдруг он согласится сходить туда сам и придумает, о чем еще поспрашивать. Да и я могла бы попробовать что-то разузнать, только бы избавиться от принцессы и… Погодите. Какое мне до этого дело? Раскрывать преступления должна полиция. Я всего лишь ни в чем не повинный свидетель. Мне не о чем беспокоиться.

Тогда почему все внутри сжалось? Полиция наседает на меня, баронесса ведет себя так, будто я во всем виновата, да еще эта встреча с королевой, от которой хорошего не жди: скорее всего, ее величество выразит свое глубокое неудовольствие случившимся. Будь я умнее, села бы на ближайший поезд в Шотландию и предоставила бы им разбираться со всем этим без меня. Но ведь Раннохи никогда не бегут с поля боя. Эту заповедь повторяли мне сначала моя нянюшка, а потом и гувернантка еще в раннем детстве. Обычно вдобавок рассказывалось о ком-нибудь из Раннохов, храбро удерживавшем свои позиции, когда на него нападали полчища англичан, турок, французов или немцев — в зависимости от сражения. Все истории, как правило, заканчивались тем, что этого Ранноха кромсали на части; нельзя сказать, чтобы это очень поднимало боевой дух.

Интересно, что бы сейчас сделала истинная дочь Раннохов? Позволила бы немецкой баронессе, ухмыляющемуся полицейскому и королеве Англии запугивать себя? Будь у меня мой верный клеймор — меч, без которого шотландскому горцу никуда, — я бы их всех отправила к праотцам одним ударом, подумала я и улыбнулась. Пора научиться давать отпор и показать им всем, что нам, Раннохам, страх не ведом.

Замечтавшись, я подпрыгнула на месте, когда в дверь спальни постучали.

— Вас просят к телефону, — тихо сказал дедушка, потому что Милдред кружила где-то неподалеку. — Дворец.