Белинда заехала за нами в восемь. На ней был костюм, который я, поддавшись на ее уговоры, демонстрировала как-то миссис Симпсон: черные шелковые брюки и белый топ с открытой спинкой. Выглядела она, конечно же, просто потрясающе. Не то что я в тот раз, который обернулся настоящей катастрофой. Мое же платье из тафты было сшито женой нашего егеря; рядом с Белиндой я почувствовала себя в нем нелепой и немодной. Ханни выбрала тот же бледно-розовый наряд, который она надевала в первый вечер. Настоящая сказочная принцесса; того и гляди, следом затопают гномы.

Когда наше такси остановилось у Сент-Джеймс-Меншенс, до нас донеслись звуки, явно сообщавшие, что вечеринка уже в полном разгаре. Грохот ударных, отбивающих джазовый ритм, и завывания саксофонов плыли в разряженном воздухе Арлингтон-стрит, от чего старые джентльмены, направлявшиеся в свой клуб, принимались размахивать палками и бурчать что-то о современной молодежи, которой не помешал бы годик-другой в колониях, не говоря уж о хорошенькой заварушке в Африке. Квартира располагалась в одном из больших современных домов, которые выходили окнами на Грин-парк. Лифт домчал нас до шестого этажа, и когда двери открылись, мы ощутили всю силу звука.

Это была не граммофонная запись. Они пригласили настоящий джаз-оркестр!

Дверь была не заперта, и Белинда не стала дожидаться приглашения. Она смело шагнула вперед и жестом позвала нас следовать за ней. Мы оказались в квадратной передней, отделанной мрамором. Музыка ревела так, что больше ничего не было слышно. За арочным проемом виднелась большая гостиная. Свет был приглушен, в воздухе висела пелена сигаретного дыма, сквозь которую мне удалось разглядеть белые стены, низкую хромированную мебель и несколько очень современных картин. По крайней мере, я думаю, что это были картины. По мне, выглядели они так, словно кто-то плеснул краску на холст, а потом хорошенько по ней попрыгал. Ковер был убран, по паркету кружили танцующие пары. Джаз-оркестр, сплошь из темнокожих музыкантов, занял большую часть ниши, где, по всей видимости, обычно стоял обеденный стол. В коридоре расположился бар. Там без остановки сновала толпа молодых людей, одетых в самые изысканные вечерние наряды. У каждого в руке был коктейльный бокал.

Единственными вечеринками за всю мою короткую и скучную жизнь были балы, на которые я выезжала в сезон; все они проходили в хорошо освещенных бальных залах под присмотром строгих матрон. Ничего крепче пунша с каплей шампанского там не подавали. Были, конечно, рождественские балы в Раннохе, на которых играли на волынках и танцевали рил, и устрашающие приглашения на праздники в Балморал, которые мало чем отличались от наших, только, конечно, были куда пышнее и чопорнее. Но такое… Это была настоящая модная вечеринка, от которой так и веяло пороком, то, о чем я всегда мечтала. Свершилось… но почему-то я и шагу ступить не могла от смущения.

Белинда тотчас погрузилась в родную стихию и устремилась прямо к стойке бара.

— Ну, что тут у нас сегодня, мои милые? — спросила она. — Можно ли рассчитывать на сайдкар[11]? О, и смешайте-ка двойную порцию, будьте ангелом.

Она оглянулась на нас с Ханни. Мы так и прилипли к дверям.

— Ну, что же вы встали? Что будете пить?

— Я попробую самогон, — сказала Ханни. — Его пьет знаменитый американский актер Эдвард Г. Робинсон.

— Ханни, это Англия. Здесь нет сухого закона. Нам не приходится гнать самогон, — сказала я.

В этот самый миг музыка смолкла, и Гасси Гормсли вышел из гостиной, утирая лицо красным шелковым платком.

— Жуть, там как в турецкой бане, — сказал он. — Налей мне чего-нибудь, старина, и побыстрее. — Тут он заметил нас и заметно обрадовался.

— Здравствуй, Джорджи, привет, Белинда. Вы пришли. Чудесно. Я надеялся, что придете. — Тут его взгляд уперся в Ханни. — А это что за прелестное создание?

— Это Ханнелора, принцесса Баварская, — ответила я. — Она остановилась в моем доме. Надеюсь, ты не против, что мы взяли ее с собой?

— Нисколько. Восхищен. Добро пожаловать, принцесса.

— Можете называть меня Ханни. — Она милостиво протянула ему руку.

— Ханни, позволь представить тебе одного из наших хозяев, Огастуса Гормсли, — сказала я.

— Зовите меня Гасси, так меня все называют. У нас сегодня воистину королевский вечер. До рассвета здесь перебывает половина коронованных особ Европы. Леди, вам нужно что-нибудь выпить, прежде чем я вас со всеми познакомлю.

Он отошел к бару и принес нам оттуда что-то розовое с вишенкой.

— Это и мертвого поднимет на ноги, — сказал он.

— Но я не мертвая. И у меня хорошие ноги, — ответила Ханни, вызвав приступ общего хохота.

— У верен, ваши ноги безупречны. — Гасси не сводил с нее серьезного взгляда. — Идемте же, я вас со всеми познакомлю.

— Какой ужасающий грохот, — сказала Белинда. — Странно, что полиция еще не явилась.

— Они уже были, но ушли, — ответил Гасси с усмешкой. — Могу предъявить полицейский шлем, если не веришь. Но мы дали бедняге десятку перед тем, как отправить его восвояси, чтобы он не очень огорчался.

Он взял нас с Ханни под руки и повел в гостиную.

— Смотри, на кого это я наткнулся в коридоре, — подозвал он Лунги Фотерингея.

После того как с приветствиями было покончено, Лунги устремился к Ханни и увлек ее на балкон — полюбоваться видом.

— А он не теряет времени даром, — сказал Гасси с легкой досадой. — Так… посмотрим. Видишь кого-нибудь знакомого?

— Нет, уверена, что нет, — ответила я. — Я не очень вхожа в этот круг.

— Вздор, — отрезал Гасси. — Ты наверняка знакома со стариной Табби. Табби Тьюксбери! Все знают старину Табби.

Краснощекий верзила обернулся к нам, заслышав свое имя. При виде меня его лицо просветлело.

— Мое почтение, Джорджи. Не ожидал встретить тебя на такой вечеринке. Сколько же воды утекло с того приема? Надолго ты в Лондон?

— Я переехала. Ищу свое предназначение в жизни.

— Отлично. Вот это новость так новость. Но ты ведь не станешь якшаться с этими людьми, верно? Они не доведут тебя до добра.

— Зато подумай только, как она повеселится по дороге, — бросил ему Гасси. — Давайте выпьем.

Оркестр заиграл вновь, и Табби увлек меня танцевать. Он выделывал па, которые даже по местным меркам выглядели рискованными, и мне просто повезло, что я вышла из этой переделки без подбитого глаза или оттоптанных пальцев на ногах.

— Надо еще выпить. — Пот струился по его лицу. — Тебе то же самое, Джорджи, старушка?

Он выхватил мою рюмку, не дожидаясь ответа, и направился к бару за добавкой.

Я стояла в одиночестве и осматривалась по сторонам, пытаясь разглядеть знакомые лица в темноте, как вдруг мой взгляд остановился на чертах, которые мне были слишком хорошо известны.

— Мама! — воскликнула я. — Что ты здесь делаешь?

— Веселюсь, дорогая, так же как и ты, — ответила она. Она беззаботно полулежала в низком кожаном кресле, в одной руке у нее был мундштук, в другой — коктейльный бокал. — Душка Ноэл притащил меня сюда.

— Кто такой этот Ноэл?

— Ноэл Кауард[12], милая. Ты, должно быть, слышали о Ноэле. Все знают Ноэля. Он пишет просто божественные пьесы и сам в них играет. Такой талантливый! И он определенно без ума от меня.

— Мама, так это из-за него ты решила уйти от Макса?

Она засмеялась.

— О, нет, нет, нет. Он обожает меня, но не в этом смысле, уверяю тебя, дорогая. Он хочет убедить меня вернуться на сцену. Собирается написать пьесу специально для меня. Ну не трогательно ли?

— Неужели ты действительно думаешь вернуться на сцену?

Она смутилась.

— Ноэл очень настойчив. Должна признать, это было бы весело.

— Ты должна принять его предложение, — сказала я. — Нельзя же полагаться на мужчин. Глупо думать, что они будут содержать тебя всю оставшуюся жизнь.

Она засмеялась чудесным мелодичным смехом, который в былые дни заставлял головы поворачиваться следом за этим маленьким колокольчиком.

— Какая ты милая. Будь я в отчаянном положении, я бы вспомнила, что до сих пор официально замужем за этим невыразимо скучным техасским миллионером, и могла бы жить на его ранчо до самой смерти. А если не он, то есть много других желающих занять его место. Но так уж выходит, что я вовсе не в отчаянном положении. У меня кое-что отложено на черный день, к тому же есть очаровательная маленькая вилла неподалеку от Канн, которую подарил мне Марк-Антуан.

— Марк-Антуан?

— Французский гонщик, который погиб в Монте. Такая трагедия. Я искренне верю, что могла бы быть счастлива с ним до конца своей жизни. — На минуту на ее лице застыло выражение вселенской скорби, но почти мгновенно на смену ему пришла улыбка. — А может, и нет. Все эти выхлопные газы, знаешь ли. От них портится цвета лица.

— Так ты серьезно думаешь вернуться на сцену?

— О, это огромное искушение, — сказала она. — Но я уже слышу шепот: «А ведь когда-то она выскочила за герцога, такое падение…»

— Можно подумать, ты беспокоишься о том, что болтают люди, — сказала я. — Не сомневаюсь, ты привыкла, что о тебе вечно распускают сплетни.

Она снова засмеялась.

— Ты права. Наплевать на сплетни. Впрочем, завтра людям будет, о чем поговорить: ты пропустила сегодняшний торжественный выход.

— Торжественный выход? И не твой?

— Принца Уэльского, дорогая, с этой ужасной американской женщиной, которая висела у него на руке.

— Он явился сюда с ней и мистером Симпсоном?

— О да.

— Королева будет в ярости, — ахнула я. — И где они сейчас?

— Паучиха только увидела меня, как сразу рассвирепела. «Ты не сказал, что тут будет весь этот сброд, Дэвид», — заявила она и вышла, — злорадно сообщила мне мама.

— Какая наглость!

— Именно так я и подумала, ведь я-то была герцогиней на законных основаниях, а она как была американской домохозяйкой, так ею и осталась. Так что они ушли, а я до сих пор тут и считаю, что это победа.

Она вдруг села, внезапно оживившись.

— А вот и Ноэл, дорогая. Ноэл, ты принес мне еще выпить, мой ангел?

Утонченная, элегантная фигура, которая была мне знакома по страницам бесчисленных журналов, скользила к нам с рюмками в руках, мундштук черного дерева был зажат между пальцами.

— Твое желание для меня закон, ты же знаешь, — сказал он. — За нас, дорогая, двух самых красивых и талантливых людей в этой комнате.

— Позволь представить тебе мою дочь Джорджиану. — Мать жестом указала на меня.

— Не смеши меня, ты еще слишком молода.

— Льстец, — сказала она. — Я без ума от тебя.

— Но не так сильно, как я от тебя.

Я оглядывалась по сторонам в надежде, что мне удастся найти предлог и тактично отступить в коридор, где я буду избавлена от этого невыносимого славословия. Там как раз стояла Ханни. Ее окружила молодежь.

— Мне нравятся английские вечеринки, — сказала она, когда я присоединилась к ним.

Как из-под земли подле меня вновь возник Ноэл Кауард, которому каким-то чудом удалось оторваться от моей матери. Он оценивающе смотрел на нас с Ханни.

— Какие спелые, нетронутые плоды, — сказал он. — Исходят соком и просто умоляют, чтобы кто-нибудь сорвал их. Чувствую, что готов бы сделать это сам, если бы кое-кто не был столь ревнив.

На мгновение я решила, что он имеет в виду мою мать, но увидела, как он бросил взгляд на хмурого мужчину, который стоял, прислонившись к стене в другом конце коридора. Я с удивлением поняла, что знаю его. Это был принц Георг, младший брат принца Уэльского, гвардейский офицер. Он заметил меня и тотчас же подошел.

— Джорджиана, какой приятный сюрприз. — Его рука крепко сжала мой локоть, и он увлек меня прочь. — Умоляю, не говори моим родителям, что видела меня здесь. Поднимется страшный скандал. Ты же знаешь, каков мой отец.

— Мои уста на замке, ваше высочество, — сказала я.

— Отлично. Давай я принесу тебе выпить.

Я пошла с ним к барной стойке. Ноэл Кауард сел за рояль.

Он пел своим странным, скучающим голосом: «Эта песенка простая, глуповатая такая, и не так она, поверьте, хороша, но мы все бываем глупыми, друзья…»

— Я тоже выпью еще. — Рядом с нами появилась Ханни. — Мне нравятся коктейли. — Она произнесла это как «кактели».

— Довольно приятные, правда? — согласилась я. Коктейли проскакивали с поразительной легкостью.

— И так много горячих парней, — продолжала Ханни. — Вот хоть тот брюнет. Он сказал, его имя Эдвард, но все зовут его Лунги.

— Это прозвище. Из-за того, что он только из Индии.

— Из Индии?

— Да, как я поняла, «лунги» — это какая-то их местная одежда.

— О! Он очень сексуальный, ты не думаешь?

— Да, наверно. — Я оглянулась и похолодела.

Лунги устроился на подлокотнике кресла, в котором сидела моя мать, а она не отводила от него глаз. Пока я наблюдала за ними, он вынул вишенку из своей рюмки и вложил ее в губы моей матери. Я не знала, как отвлечь Ханни от этой неловкой сцены, но тут она возбужденно воскликнула:

— А вот и человек из парка!