Я ждал в главном холле Серого Дома, сидя на скамье и наблюдая, как прямоугольники света медленно ползут по плитам. Время здесь текло вязко, подчиняясь скрипу перьев за стойкой и редким шагам в дальнем коридоре. Эйра вернулась первой, села рядом и сцепила пальцы на коленях. Лицо её сохраняло привычную сосредоточенность, хотя между бровей пролегла тонкая складка. Следом появился Ульф, растерянный и притихший, каким я видел его крайне редко. Торн вышел с потемневшим взглядом и сразу прислонился плечом к столбу. Алекс задержался дольше остальных и вернулся бледным, с плотно сжатыми губами. Разговоров внутри Серого Дома мы заводить не стали. Мне хватало одного: все вернулись, дверь коридора закрылась за последним из нас, а Серые Плащи никого не увели вниз.

Матвей дождался, пока секретарь поставит последнюю отметку и повёл нас обратно через Круглую площадь. Дорога до Белых Врат прошла в молчании. Дворцы Великих Домов смотрели на нас своими окнами, солнечный круг под ногами сиял тёплым металлом, а я продолжал чувствовать тесную комнату Оттона, три свечи и взгляд человека, сумевшего добраться до места, которое я предпочёл бы оставить закрытым. Возле ворот Матвей передал нас старшему караульному, и тот ещё раз напомнил об отметке у квартального, после которой мне надлежало явиться в Дом Сильных, внести имя в книгу и пройти положенные практику восьмой ступени процедуры.

Когда мы миновали каменный стол писцов, возле караульной будки звякнули медяки. Несколько стражников пересчитывали монеты, передавая их одному из своих, и из обрывков разговора я понял, что утром они заключили спор о нашей судьбе. Ставили на то, сколько человек выйдет из Серого Дома и выйдет ли вообще хоть кто-нибудь. Один караульный с досадой расстался с последними медяками, другой прятал выигрыш в поясной кошель и довольно ухмылялся. Торн тоже всё услышал; его лицо сделалось ещё мрачнее, словно сам факт подобного пари оскорблял достоинство ремесленника сильнее дознания. Он глухо заметил, что мы успели провести в столице одну ночь, а люди уже зарабатывают на нашей участи. Я лишь улыбнулся. Ставка оказалась проиграна, и пока этого мне хватало.

До ближайшего трактира в Поясе мы дошли почти без разговоров. Напряжение Серого Дома всё ещё держалось за каждым из нас, и вытаскивать его на улицу среди прохожих казалось дурной затеей. Я предложил сперва поесть, дать мыслям улечься и уже за столом решить, что делать дальше. Мы выбрали заведение неподалёку от лестницы, где пахло печёным луком, свежим хлебом и слабым пивом. Хозяин отвёл нам длинный стол у стены, принял заказ и вскоре выставил перед каждым миску похлёбки. Алекс достал из короба свёрток трав, заварил себе состав и дождался, пока пар над чашей перестанет щипать глаза.

Разговор об Оттоне начался тяжело, поскольку каждый старался подобрать слова, которые позволили бы передать ощущение от встречи и сохранить подробности. Постепенно выяснилось, что дознаватель сумел задеть каждого именно там, где тот привык держать защиту. Эйру он заставил заговорить о Штормовой Гряде и людях, отказывавших ей в праве стоять у горна. Ульф вернулся к Вересковому Оплоту и Брику, после чего сам понял, что рассказал больше задуманного. Торну хватило нескольких вопросов о ремесле и утраченной кисти, чтобы его спокойствие дало трещину. Алекс столкнулся с любезным интересом к Башне Целителей, к его редким составам и к причинам внезапного ухода. Оттон нигде не ловил их на прямой лжи. Он будто подводил человека к больному месту, ждал живой реакции и запоминал мгновение, когда слова расходились с тем, что происходило в глазах.

Даже при общей согласованности нашей истории у дознавателя теперь имелось достаточно мелких несостыковок, способных поддерживать его интерес. Каждый из нас выдал себя жестом, паузой или переменой дыхания. За этими следами не скрывалось намерения навредить столице, однако Оттону хватало самого присутствия тайны. Алекс отпил свой отвар и с мрачной уверенностью заключил, что человек этот слишком хитёр, а потому следующая встреча с ним ничего доброго не сулит.

Я сделал глоток пива и сообщил, что новой встречи избежать уже не получится. Затем рассказал обо всём, что услышал в тесном кабинете при трёх свечах: о Солнечных Цепях, о будущем параде на Круглой площади, о чине королевского ловчего, принятом Броком, и о гильдии, которую получил Лейв. Рассказал и о решении Оттона устроить второе дознание с очной ставкой, поскольку только двое прежних спутников могли подтвердить моё участие в создании оружия против Левиафана и придать вес легенде о переходе под руку Короны. Документы с оттиском перстня оставались в Сером Доме, временная бумага действовала до назначенного часа, а судьба всей нашей пятёрки теперь держалась на чужих показаниях.

Теперь всё зависело от Брока и Лейва.

Все переглянулись, и в наступившей тишине я услышал, как за соседним столом кто-то стучит ложкой о край миски. Ульф продолжал есть, подбирая хлебом остатки похлёбки, и по его лицу было видно, что важность услышанного до него пока не дошла. Остальные поняли всё сразу. Человек, который увёл Сердце Владыки к королевскому флоту и оставил на палубе шестерых своих мертвыми, теперь оказывался тем, чьё слово решало, останемся мы в этом городе или отправимся вниз, под Серый Дом.

— Это плохо, — сказала Эйра, глядя в свою миску. — Это очень плохо, Кай.

Голос у неё был ровный, только пальцы она сцепила слишком крепко, и костяшки побелели. Торн с Алексом коротко переглянулись, я поймал этот обмен взглядами, в котором читалось общее понимание нашего положения.

— Согласен, — сказал я. — Хорошего тут мало. Только выбирать нам никто не предлагал.

Торн отодвинул миску левой рукой, устроил обрубок правой поудобнее на краю стола и сидел так, собираясь с мыслями.

— Брок человек надёжный, — произнёс он наконец. — По-скотски он поступил, тут спорить не о чем. Только я его знаю с той стороны, с которой мало кто видел. Он полез за мной в каверну, когда всякий разумный человек развернулся бы и ушёл наверх. Он мне кисть отсёк, чтобы я жив остался, и рука у него при этом не дрогнула. Он такой, какой есть, северянин. Плохой и хороший разом, и разделить это в нём нельзя.

Я посмотрел на него внимательно, потому что подобной оценки от Торна не ждал вовсе. И странная вещь произошла со мной, пока он говорил. Слова его отозвались внутри чем-то знакомым, будто какая-то часть меня всегда хотела думать про усатого именно так и только ждала, когда это скажут вслух. Я прислушался к этому отклику и понял, откуда он идёт. Так думал тот Кай, который шёл через Срединные Земли с разбитыми каналами и держался за пьющего охотника, поскольку другого выхода у него попросту не было. Тот человек остался далеко позади, вместе с повозкой, сырым лесом и тропой к Костяному Яру.

— Понимаю, о чём ты говоришь, — сказал я. — Он тебя вытащил и не бросил, и это правда. В нём есть что-то, что не позволяет ему оставить своего в беде, и это подкупает сильнее любых слов. Я шесть лет прожил рядом с этим и знаю получше твоего. Только смотреть надо на то, что случилось, а случилось следующее. Я выбрал его поручителем Ока. Из всех людей на острове я назвал его имя, потому что доверял ему больше, чем кому бы то ни было. Он забрал сердце, убил шестерых наших на палубе и ушёл к чужому флоту, не сказав мне ни слова.

Говорил я спокойно, а вот внутри на эти слова что-то отозвалось. Оно шевельнулось под рёбрами, что-то тяжёлое и незавершённое. Обида или боль, разбирать я не стал. Просто отметил, что оно никуда не делось.

Торн ничего не ответил и коротко кивнул, принимая сказанное.

— Тут вот в чём дело, — заговорил Алекс, отставив свою чашу. — Верить сейчас в то, что Брок за нас поручится, приятно. Оттого и хочется цепляться за этот образ бравого усатого мужика, который своих в беде не оставляет. Я это чувство знаю и понимаю, откуда оно берётся. Только я с Каем согласен полностью. Полагаться на него нельзя. Даже если он подтвердит каждое слово нашей истории, никто не поручится за то, что он выкинет через минуту после этого.

Я кивнул ему и снова увидел перед собой человека, которого узнал за последние недели лучше, чем за все предыдущие годы. Алекс имел полное право говорить о тёмных сторонах усатого, поскольку столкнулся с ними раньше всех нас. Костяной Яр, вечер после Холма, стол, на который мальчишка высыпал последние восемь золотых, скопленных на учёбу, и ладонь, сгребающая их одним движением за долг мертвеца. Потом были пять лет побережья, когда Брок приезжал из Мариспорта, вытрясал деньги, пропив собственные, устраивал свары в кабаках и лез в драку с рыбаками, которые практику высокой Закалки ответить не могли при всём желании.

— Есть ещё Лейв, — сказал я. — С Броком дело обстоит так. Подтвердит он нашу историю, и я приму эту помощь, чем бы у нас с ним ни закончилось. Никакая обида не стоит того, чтобы включить гордость и отказаться от единственной опоры, которая позволит нам здесь осесть. Она нужна нам всем. А вот Лейв мне никто. Мы работали вместе несколько дней, он метал мои болты и однажды вытащил меня из-под засады. Что у него в голове теперь, когда он получил цепь, золото и собственную гильдию, я угадать не берусь.

— Так и есть, — отозвался Торн. — Наёмник он. Ты, помнится, сам рассказывал, что он твою голову когда-то искал по чужому заказу.

— Всё верно. Пять лет назад ему за меня заплатили, и он три месяца ходил по Срединным Землям, разыскивая северного кузнеца.

Эйра подняла на меня глаза, и в них стояло беспокойство, которого она обычно никому не показывала.

— Это плохо, — повторила она. — Всё это очень плохо, Кай.

Ульф оторвался от хлеба, посмотрел на неё и вдруг придвинулся ближе, положив свою тяжёлую ладонь на край стола возле её локтя.

— Эйра, ты не бойся, — сказал он серьёзно. — Всё будет хорошо. Ульф тебя в обиду не даст. Ульф скажет тем людям в сером доме, что все наши хорошие, и что трогать нас не надо. Они послушают и не тронут.

Я хмыкнул в кружку. Эйра посмотрела на великана долгим взглядом, будто не могла до конца поверить услышанному. Я понял, что настроиться на строй мыслей Ульфа у неё получается далеко не всегда.

— Эйра, — позвал я. — Эйра.

Она повернулась ко мне.

— Не переживай. Я верю, что всё сложится, а если что-то пойдёт наперекос, мы найдём способ уйти из этого города. Дорог отсюда достаточно, денег у нас хватит на любую из них. А в самом крайнем случае вся ответственность ляжет на меня одного. Имя в бумагах моё, легенда моя, разбираться со всем этим буду тоже я.

— И ты полагаешь, что меня это успокаивает? — Она отодвинула миску и посмотрела на меня прямо. — От таких слов мне делается только хуже. Я шла сюда и думала, что здесь будет тише. Что мы снимем угол, поставим горн, начнём брать заказы и будем спокойно работать, как работали бы в мастерской у Арно. А началось всё с такого градуса, будто нас с берега разом бросили в бушующее море без лодки.

Некоторое время мы просто ели, не возвращаясь к разговору. Я не стал его подталкивать, поскольку понимал, что людям нужно сколько-то времени пожить с новым знанием прежде, чем оно уляжется и перестанет давить. Трактир жил своей обычной дневной жизнью: вокруг нас стоял тот ровный гул, из которого при желании можно вытянуть половину городских новостей. За ближним столом двое ругали задержку хлебных барж, третий доказывал им, что дело вовсе не в баржах, а в новых досмотрах у Речных Ворот, где теперь всякую посудину держат по полдня. Дальше, у окна, немолодой человек в добротном кафтане пересказывал сводки с юга и божился, что сам читал бумагу, привезённую с курьером, хотя по лицу его слушателей было видно, что верят ему далеко не полностью. Кто-то жаловался на подорожавший уголь, кто-то торговался о цене на кожу.

Разговор через стол я поймал случайно, зацепившись за одно слово. Трое мастеровых обсуждали освободившийся двор в дальнем конце Медного Ряда, где прежде держал дело оружейник. Дело у того не пошло, долги перед цехом накопились такие, что вывернуться он уже не сумел, и мастерскую у него забрали со всем, что стояло под навесом. Двор с той поры пустовал. Я слушал внимательно и краем глаза отметил, что Торн тоже перестал жевать и весь обратился в слух. Следом подтянулись остальные, даже Ульф притих, поглядывая то на меня, то на соседний стол.

Тот, что помоложе, никак не мог взять в толк, отчего помещение держат закрытым, если желающих взять его в наём уже трое. Старший из них объяснял ему со снисходительностью, с которой объясняют вещи, всякому взрослому очевидные. Цеховые держат двор для своих. Либо родня кого-то из старшин туда сядет, либо человек с деньгами и с покровительством, которому нужна вторая либо третья лавка вдобавок к имеющейся. Он говорил, что в Ряду это теперь сделалось обычным делом, что мастера с именем открывают по нескольку мастерских разом, ставят туда наёмных подмастерьев и работают числом, а одиночек тем временем выдавливают взносами и проверками, покуда те не бросают ремесло и не идут в поденщики.

— Рано нам про помещения думать, — сказал Алекс негромко. — Мы пока не знаем даже, где будем послезавтра к вечеру.

— Знаю, — отозвался я. — Только слушать ведь никто не запрещает.

Он подумал и кивнул, соглашаясь с этим соображением.

— Так или иначе, — продолжил я, — сидеть два дня и ждать назначенного часа мне не хочется. Время у нас есть, и я бы потратил его на то, чтобы разузнать, как тут вообще берут дворы под мастерские и во что это обходится. Разве тебе самому не любопытно?

Алекс промолчал. Он вертел чашу в пальцах, разглядывая тёмную поверхность отвара, а вид у него сделался такой, будто он собирается с духом.

— Что такое? — спросил я.

— Хотел спросить тебя на будущее, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты только не торопись с ответом. Подумай.

— Что ты там надумал?

Он окинул взглядом всех сидящих за столом, задержался на Ульфе, потом всё-таки посмотрел на меня.

— Это, конечно, странно прозвучит, — проговорил он. — Но если делать всё разом, то можно взять одно место. Побольше. И поставить там две лавки под одной крышей.

— Кузнечную и алхимическую?

— Что скажешь?

Я улыбнулся, сделал глоток пива, а потом рассмеялся. Смех вышел у меня совершенно искренним.

— Я не ослышался? Ты хочешь работать со мной под одной крышей?

Алекс сразу принялся оправдываться, торопливо и невнятно, будто я уже отказал ему.

— Я же не собираюсь ставить лабораторию посреди твоей кузни, — заговорил он. — Там нужен отдельный угол, стена глухая, вытяжка своя, полки под составы. Если двор большой, места хватит обоим, и мы друг другу мешать не станем, я всё продумал заранее…

— Да я вовсе не об этом, — оборвал я его. — Как разделить два дела под одной крышей, вопрос десятый, тут мы с тобой договоримся за один вечер. Я поверить не могу другому. Ты не хочешь уединиться. Ты сам, по своей воле, предлагаешь сесть рядом. Это ведь противоречит всему, что я о тебе знаю за пять лет. Ты же одиночка до мозга костей.

— Настолько одиночка, — хмыкнул Алекс, — что вот уже пять лет к тебе прилип и никак отлипнуть не могу.

Я смотрел на него и продолжал улыбаться.

— А ведь может выйти любопытно, — сказал я, оглядев остальных. — Алхимия и кузнечное дело в одном дворе. Что скажете?

— Вместе с Алексом! — довольно загудел Ульф, стукнув ладонью по столу так, что миски подпрыгнули. — Вместе с Алексом работать! Ульф будет уголь носить и травы носить.

Эйра ответила не сразу. Она отпила пива, поставила кружку и посмотрела на нас обоих.

— Если предположить, что мы вообще выпутаемся из этой ямы, — сказала она, — я была бы за. Только считать надо загодя. Алексу нужна тишина, а у нас молот с рассвета до темна, и стены придётся ставить в две толщины. И запахи его отваров пусть держатся у него, потому что дышать этим над горном я не соглашусь.

— Я против, — сказал Торн.

Алекс бросил на него быстрый взгляд.

— Только слова моего здесь нет, — добавил Торн ровно. — И я на него не претендую. Дело ваше, вам и решать.

— Почему против? — спросил я серьёзно.

Он потёр обрубок сквозь повязку, помолчал, подбирая слова.

— Шахта есть шахта, а лесопилка есть лесопилка, — сказал он наконец. — Всякому делу свой двор. Люди тут в первый же день найдут тысячу поводов посмеяться над кузнецом, который варит зелья, и над алхимиком, взявшим молот вместо ступки. Насмешка эта прилипнет к обоим и держаться будет годами. Вы сюда пришли заявить о себе всерьёз, северянин. Значит, и заявлять надо порознь, чтобы за каждой вывеской стояло одно ремесло и одно имя.

Все снова замолчали, переглядываясь через стол. В этом молчании было видно, что доводы Торна подействовали на каждого по-своему. Алекс сунул в рот кусок хлеба с холодным мясом, прожевал без всякого удовольствия и произнёс негромко, ни к кому в отдельности не обращаясь, что Торн, видно, прав, и что затея эта с самого начала выглядела не слишком разумной.

Я молчал и разглядывал царапины на столешнице. Думать о том, кто станет смеяться и какое прозвище приклеится к нашему двору на вторую неделю, наверное, стоило, поскольку в городе, где имя мастера идёт впереди его изделий, чужая насмешка способна стоить дорого. И всё же где-то под этим соображением ощущалось другое, и оно перевешивало. Рядом со мной сидел человек с собственной Системой, заточенной под алхимию, единственный такой на всём известном мне свете. Держать его возле себя означало иметь под рукой то, чего не имеет ни один мастер Медного Ряда со всеми его поколениями опыта. А если найти дело, в котором молот и склянка работают на один результат, то вывеска над двором заговорит о нас обоих совсем иначе, чем простое «кузнец» и простое «алхимик», написанные на разных улицах.

— О чём думаешь? — спросил Алекс.

Я посмотрел на него, потом снова перевёл взгляд на соседний стол, где трое мастеровых всё ещё спорили о пустующем дворе, и младший из них горячился, доказывая, что двор этот простоит закрытым до самой зимы.

— Думаю о том, что предложение твоё мне нравится, — сказал я. — И Торна я понимаю прекрасно, тут всё сказано верно — любой человек в Ряду скажет то же самое. Только решать такое наспех, за миской похлёбки, было бы глупо. Пусть полежит немного. Иногда подобные вещи разрешаются сами собой, и разрешаются в нужную сторону, покуда ты занят другим.

Алекс посмотрел на меня с некоторым недоумением, будто ждал ответа попроще.

— Разница вот в чём, — добавил я. — Если мы найдём способ делать нечто такое, где одно ремесло без другого попросту не обходится, где твой состав нужен моему металлу, а мой металл твоему составу, тогда общий двор становится единственным разумным решением, и над нами пусть смеются сколько влезет, потому что смеяться будут ровно до первого заказа. А если каждое дело прекрасно живёт само по себе, тогда мы просто сложим два ремесла в одну кучу и получим одну общую тесноту. Смысла в этом мало.

Торн хмыкнул, опустил глаза в стол и потёр повязку большим пальцем левой руки. По лицу его я понял, что сказанное он взял себе на обдумывание всерьёз.

Мы доели молча. Хозяин прошёл вдоль стола, собрал пустые миски, спросил, не подать ли ещё пива, и получил отказ.

— Что теперь? — спросила Эйра.

— Теперь? — Я снова покосился на соседний стол. — Теперь к квартальному. Отметиться нам велено в сутки по прибытии, и тянуть с этим в таком городе я не намерен. А заодно узнаем у него про дворы, которые нынче стоят пустыми и годятся под ремесло. Кто ещё расскажет об этом лучше человека, который каждое утро подаёт списки постояльцев и знает в своём квартале каждую крышу? Судьба наша пока в тумане, спорить не стану. Только спросить и посмотреть нам никто запретить не может, а когда туман разойдётся, мы уже будем знать, где что стоит и сколько просят за это место.

Алекс хмыкнул и кивнул в сторону мастеровых.

— Ты ведь уже нацелился на тот двор оружейника. По глазам вижу.

— Пойдёмте, — сказал я, улыбаясь, и поднялся из-за стола.