Ветер с полудня заходил в распахнутые створки балкона и трогал занавесь, поднимая её волной до потолка, а потом отпускал, и тогда она опадала мягкими складками до пола. Комната была большая, светлая, с высоким потолком и лепным поясом под сводом, где мастер выбелил гипсовые цветы и оставил их так, отчего они выглядели дороже позолоченных. Дом Брок снял вчера, ближе к вечеру, когда со всеми делами было покончено — с дознанием, с приёмом, с бумагами, которые ему совали на подпись люди в тёмном платье, а он ставил на них корявый крест и добавлял сверху росчерк, похожий на птичье крыло, потому что писать толком так и не выучился. Особняк стоял на краю Верхних Улиц Короны, и дом этот целиком принадлежал теперь ему одному, вместе с балконом, видом на весь город и с полями Срединных Земель, что уходили за стенами до самого дрожащего от жары края неба.

Солнце стояло высоко и заливало комнату таким светом, какого на Севере не бывает вовсе, потому что там свет всегда идёт вкось и всегда через что-нибудь — через сосны, через дым, через низкую серую хмарь, лежащую на хребтах с осени до весны.

Брок стоял посреди этой комнаты почти нагишом, в одних холщовых портах до колена. Вокруг него вертелся щуплый старичок в чёрном фартуке поверх опрятного платья. Старичок был маленький, сухой, с розовой плешью и с гибкой мерной лентой, перекинутой через шею наподобие ярма. Он приседал, поднимался, обходил Брока кругом, задирал ему руку, опускал, прикладывал ленту к плечу, к спине и загривку, шевелил губами и время от времени пыхтел через нос.

Брок терпел это уже добрых полчаса с трудом. Всю жизнь вокруг него никто не суетился, и когда чужие руки принимались трогать его тело, внутри поднималось раздражение, для которого не находилось выхода.

Он был пьян в стельку, так, что комната время от времени мягко проворачивалась вокруг него, будто дом стоял не на камне, а на воде.

— Ты давай-ка скорее, старик, — сказал он, язык заплетался на каждом втором слове. — Сил моих нет тут столбом торчать. Я так за всю жизнь не стоял, а я, промежду прочим, в дозорах ночи выстаивал по колено в снегу.

Старичок не оторвался от дела и даже головы не поднял — приложил ленту к пояснице, придержал большим пальцем и посмотрел на цифру, чуть отставив лицо.

— Придётся потерпеть, господин, — произнёс он ровным, до крайности учтивым голосом. — Дело наше такое, что спешки не любит. Покрой — это, изволите видеть, десятое. Покрой всякий подмастерье вам нарисует, было бы для кого. А вот мерка снимается один раз, и снимается она под живого человека, а не под чурбан. Ежели мерку взять плохо, то хоть золотом кафтан обшей, хоть камнями его усади, а сидеть он будет на вас чужой одеждой, и всякий это увидит с двадцати шагов. А первым увидит тот, кому видеть не следует.

— Да-да, — сказал Брок.

Он повёл рукой в сторону, нашарил на столе бутыль тёмного стекла и приложился к горлышку долгим глотком. Пойло было такое, какого он в жизни не пробовал: густое, тягучее, отдающее не то жжёным мёдом, не то смолой. Оно не грело, как северная брага, а падало в нутро горячим камнем и уже оттуда расходилось по телу. Говорили, будто везут его из Каганата, будто варят там из чего-то, чего в здешних краях не растёт вовсе. Брок в это охотно верил. Перед глазами всё поплыло, потолочные цветы качнулись и поехали вбок.

Зато мысли уходили. Вот за это Брок и полюбил эту дрянь за один вечер. Всё то, что обычно шевелилось у него под черепом и не давало спать до третьих петухов, теперь лежало смирно и оттуда не доносилось ни звука. Ветер гулял по комнате, солнце светило, занавесь поднималась и опадала, и ничто на свете не могло нарушить того распирающего чувства, которое поднималось у него в груди при мысли о том, как высоко он забрался.

Если бы не этот проклятый старикашка со своим кафтаном.

А с другой стороны — Круглая площадь. Через неделю уже. Белый камень, гвардия Грифонов в чёрных плащах вдоль всей дуги, тысячи лиц, задранных кверху и уставленных на него, нового героя Альдории. Сам Теодорик, будь он трижды проклят вместе со всей своей роднёй до седьмого колена, — а всё-таки король. Король этой богом забытой страны, той самой, что двадцать лет тянула с Севера людей и железо и не давала взамен ни хрена. Этот король собственными сухими лапами возложит цепь ему, Броку, на старую шею.

От этой мысли у него вырвался смех, хрюкающий, свинячий даже, — а за смехом Брок звучно отрыгнул на всю комнату.

Охотник поймал взгляд старика. Тот смотрел снизу вверх, держа ленту на весу. Лицо у него было совершенно ничего не выражающее, вежливое до последней морщины.

— Пардон, — сказал Брок.

Старичок опустил глаза и вернулся к работе.

Какое-то время стояли молча. Лента ложилась на предплечье, на запястье и грудь под мышками, старик что-то бормотал себе под нос, перебирая цифры. По всему выходило, что дело у него подходит к концу.

— Слышь, старик, — сказал Брок, чтобы просто поговорить хоть с кем-нибудь, потому что тишина в этой большой светлой комнате была какая-то нехорошая. — Давно ты тут, в Соль-Арке, над тряпками колдуешь?

— Почитай, всю жизнь, господин, — отозвался тот, не отрываясь. — Мальцом взяли, в подмастерья, к великому мастеру. По нынешним временам такого мастера уже и не сыщешь, а тогда он был первый в городе, и знали его во всех пяти Домах. Шили у него и для казны, и для посольских выездов.

— И чего же он, богатей был?

— Богат был, — согласился старик и перешёл к другому плечу. — Только жил всю жизнь в Поясе, в Тихих Дворах, а в Корону, так и не поднялся, хотя звали его туда не раз и не два. Говорил: там заказчик ходит близко, а мерку снимать надо издали. Я тогда мал был и слов этих не понимал. А теперь думаю, что вся моя судьба на том и сложилась, потому как жилья он не менял. Кабы перебрался он в Корону, взяли бы к нему мальчишку из чистых, с грамотой, а я бы так и остался, где был.

Брок хмыкнул.

— На кой ляд жить там, — сказал он и повёл бутылью в сторону балкона, — коли можно жить тут?

Он глядел поверх плеча старика, где за распахнутыми створками лежал город: черепица уступами вниз, дым над Медным Рядом, серебристая полоса Аргенты в излучине, мачты в Тройной Луке, тонкие, как щетина, а за Земляным Валом, вся эта жёлтая необъятная равнина, которой у них на Севере и во сне не увидишь.

Старик тем временем зашёл сбоку, приподнял ему локоть и провёл лентой по боку от подмышки до бедра.

— Последние штрихи, господин. Извольте чуть довернуться вправо. Ещё. Вот так, благодарствую.

Он прошёлся лентой ещё раз по спине, наискось, придержал, глянул, отпустил. Потом медленно, придерживаясь за поясницу, разогнулся.

— Закончил, — сказал он.

Едва старик отступил и принялся сматывать ленту, укладывая её в потёртый чехольчик вместе с восковым мелком и обрезком грифеля, Брок сделал несколько плохо управляемых шагов в сторону и рухнул в кресло, стоявшее возле стола. Кресло было под стать всему прочему в этом доме — широкое, обитое тёмно-зелёным бархатом, с гнутыми подлокотниками, отполированными до блеска чужими ладонями. Приняло оно его в себя так мягко, что Брок невольно крякнул от удовольствия. Он сидел, свесив руки, и смотрел, как старичок неторопливо собирается: складывает свой чёрный фартук вчетверо, обстукивает его ладонью, убирает в холщовую суму, потом достаёт оттуда книжицу и вписывает что-то мелким бисером, шевеля губами.

Мыслей в голове не было почти никаких, и это было хорошо. Это было очень хорошо.

Брок закрыл глаза и откинул затылок на спинку. Ветер ходил по комнате, поднимал занавесь, трогал ему голую грудь и плечи, обжитые шрамами так плотно, что кожи между ними осталось едва половина. С улицы, доносился городской шум — колёса по камню, чей-то оклик, дальний собачий лай,- и всё это ложилось поверх пустоты внутри мягким одеялом.

О том, что случилось на баркасе, он и без того предпочитал не вспоминать. Только голове ведь не прикажешь, голова живёт по собственному умыслу и достаёт человека тогда, когда он меньше всего этого ждёт. А вот эта дрянь в бутыли справлялась с ней лучше всякого приказа. Хорошая, хорошая дрянь. Умеют же эти песчаники, будь они неладны, когда захотят. Всю жизнь Брок считал, что южнее Срединных Земель ничего годного не делают, и вот тебе на — из-за Пепельного моря везут такое, что после трёх глотков голова становится чистой, как выметенный двор.

Хорошо вытесняет то, что помнить не хочется, и оставляет то, что помнить приятно.

А приятно было вспоминать ту минуту, когда он окончательно понял, что Лейв не брехал.

Их завели тогда в кормовую надстройку альдорийского флагмана, в тесную каюту, где пахло смолой и солью. Там за привинченным к полу столом сидел лорд-командор — старый, тяжёлый такой, с рассечённой надвое бровью и с лицом человека, которого мутит третью неделю подряд. Брок глянул ему в глаза и всё понял сразу. Так смотрит мужик, который поставил на кон всё, что у него было, и знает, что назад дороги нет. Такой продаст душу всем тёмным духам разом, лишь бы довезти это проклятое сердце до столицы и положить его перед своим королём. Пятьсот золотых для человека в таком положении — не деньги. Так, мелочь, которой откупаются от лишних вопросов, потому что казна Короны глубока, а другого случая у него не будет.

Брок тогда стоял мрачнее тучи. Стоял и думал о Кае. О том, как тот сейчас идёт к северной пристани и не находит там ничего, кроме пустого причала. И о мужиках думал, которые пошли под расчёт на той палубе, — о Больдо, который поворачивался к нему, ещё не поняв, о Дарио, о…

Мысль запнулась, и Брок ясно почувствовал, как его снова тянет в ту самую воронку, из которой он выбирался последние дни.

— А ну работай, дрянь! — рыкнул он вслух, не открывая глаз.

Он нашарил бутыль, поднёс к губам и сделал пять долгих глотков подряд, не отрываясь, пока в глотке не встало все огнём. Поставить её обратно на столик вышло не с первого раза — донышко звякнуло о край, качнулось, но все таки устояло. Брок опять уронил затылок на спинку и закрыл глаза.

Вот так-то оно лучше. Ушли, ушли, проклятые. Он даже улыбнулся в усы, чувствуя, как жар от нутра поднимается к лицу и ушам, а всё лишнее уходит за стену, где ему и место.

И снова вернулся командор.

Тот говорил тогда долго и складно, будто читал по бумаге, которую выучил наизусть ещё на берегу. Говорил, что служение Короне есть святой долг всякого, в ком течёт кровь Альдории, и что Сердце Владыки — не добыча, а высшая миссия, возложенная волей государя, что человек, исполнивший её, исполнил долг свой сверх всякой меры и через то встаёт вровень с героями былых времён, чьи имена высечены на плитах Соборной площади.

Брок слушал это всё, стоя в подсохшей чужой крови, с меридианами, которые ещё жгло изнутри после огненного контура. Хватило его тогда ровно на одно слово.

— Золото, — сказал охотник хрипло.

Командор замолчал. Поднялся из-за стола, придерживаясь за столешницу, потому что палуба под ним ходила, оглядел их обоих — сперва Лейва, стоявшего у переборки с разбитым плечом, потом его.

— Золото — это первая ступень, охотник, — сказал он. — Полагаю, жизнь твоя после этого дня переменится вся, и ты сам ещё не разумеешь, до какой степени.

Воспоминание истаяло само собой. Следом за ним истаяло всё остальное. Брок сидел в кресле, свесив голову набок, и уже не то дремал, не то проваливался куда-то глубже, потому что не осталось ни картинок, ни голосов, ни лиц — одно тёмное небытие, тёплое и совершенно пустое.

Оттуда его выдернул чужой голос и осторожное прикосновение к плечу.

— Господин. Господин, извольте.

Брок разлепил веки с трудом, будто их прихватило смолой. Старичок стоял рядом, наклонившись, и деликатно, кончиками пальцев, трогал его за плечо, отдёргивая руку после каждого касания.

— Господин, к вам из Серого Дома, — сказал он тихо.

Брок повернул голову к двери.

В проёме стоял человек в сером. Стоял смирно, руки держал перед собой. От него не исходило решительно ничего. Брок сощурился, силясь навести взгляд, и в первое мгновение решил, что это кто-то из писцов, каких за последние дни через него прошло десятка полтора. Потом дошло.

Дознаватель. Только не тот, что дознавал его самого в первый день, — тот был помоложе, с надушенными волосами и с бабьим почерком. Этот был другой.

Старичок подхватил суму, подобрал с пола обрезок нитки, поклонился в пояс, отступая, и выскользнул в дверь боком, обойдя гостя по широкой дуге.

А человек в сером переступил порог и вошёл в комнату.

— Ты кто такой? — просипел Брок, силясь удержать взгляд в одной точке, что удавалось ему плохо. — Серый?

Человек в сером наклонил голову тем коротким движением, которым кланяются не из почтения, а по заведённому порядку, а сложенные перед собой руки развёл в стороны ладонями книзу.

— Прошу простить, что отрываю вас от важных дел, господин, — произнёс он голосом ровным и негромким. — Дело моё много времени не займёт.

— От важных дел, — повторил Брок и хмыкнул. — Ну, чего надо-то? Говори.

Язык ворочался с ленцой, больше всего на свете сейчас хотелось выпроводить этого серого за дверь, сползти пониже и вздремнуть, покуда солнце не свернуло за крыши.

— Дозволите ли пройти?

— Валяй, — сказал Брок.

Он кое-как подтянулся в кресле, упёрся ладонями в бархатные подлокотники и сел ровнее, а потом хлестнул себя по щеке раз и другой. Где-то на дне, под всем этим тёплым и мутным, что залил в него каганатский напиток, шевельнулось знакомое охотничье чутьё и сказало, что разговор выйдет непростым. Дознаватели по домам просто так не ходят, а уж в Корону, к человеку с Солнечной Цепью, тем более. Брок дотянулся до кувшина с водой, стоявшего на столике возле бутыли, поднял его обеими руками и вылил себе на голову, отфыркиваясь и мотая мокрыми усами.

Гость тем временем прошёл через комнату, обогнул кресло по дуге и остановился напротив, шагах в трёх, оказавшись спиной к балкону, отчего лицо его сделалось совсем тёмным на фоне светлого проёма.

— Вижу, устроились вы отменно, — сказал он, оглядев лепной пояс под потолком.

— Ага, — отозвался Брок, всё ещё водя головой по сторонам и пытаясь собрать комнату в одно целое.

— Известно ли вам, господин, в чей дом вы въехали? Кто жил в этой части Короны прежде?

Смысл дошёл не сразу. Брок поднял голову, посмотрел на плывущее перед ним лицо и увидел человека, похожего на серую тень, вставшую поперёк солнечного света. Он вопросительно поднял брови, показывая, что ни имени, ни истории не знает и знать не желает.

— Доводилось ли вам слышать про Ансгара Вечное Дыхание?

— Не доводилось.

— Он держал этот дом при короле Маркусе Четвёртом, — сказал серый, голос у него не переменился. — В своё время был известен всей Короне. Пробуждение Духа, стихия — воздух. Прозвище получил оттого, что после боя на Пепельном броде простоял на коленях над телом брата одно дыхание длиной в четверть часа, и всё это время у него на плечах лежал иней. Государь звал его в личную гвардию, Дом Грифонов сулил ему знамя и три сотни копий. Он отказал обоим и в одну осень распустил слуг, раздал имущество и ушёл на север, в Верхние дубравы, где стоят старые капища. Сказал племяннику, что здешний воздух выпит досуха, а ему потребно место, где ничего не выпито. Больше его не видели. Через двенадцать лет угольщики нашли в тех местах поляну, на которой снег не ложился кругом в тридцать шагов, а по краю круга стояли деревья, вывернутые корнями кверху, и все до одного — комлями внутрь.

— Да? — сказал Брок и потёр мокрое лицо ладонью. — А мне-то это на кой ляд знать?

— Может статься, герою Альдории полезно знать, — ответил серый. — Место, где жил человек, ушедший к Перерождению, держит в себе след. Камень помнит дольше человека. При разумном обхождении такой след даёт немало.

Брок посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно покачал головой.

— Чушь, — сказал он спокойно. — Нет никакого перерождения, уважаемый. Я по Диким Землям хожу с пятнадцати годов, я на своём веку схоронил больше народу, чем ты бумаг исписал, и ни одного перерождённого не видал ни разу, и людей, которые видали, тоже не встречал. Байка это. Для доверчивых. Для тех, кому охота думать, что где-то дальше будет получше, чем тут.

Серый не улыбнулся и не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел. От этого спокойного смотрения Броку сделалось неуютно.

— Свидетельства о достижении этой ступени существуют и внесены в свод, — сказал он наконец. — Три случая за последние четыре века, все три засвидетельствованы Домом Тайных Троп и подтверждены королевской печатью. Верить им или не верить — дело всякого человека, спорить об этом я с вами не стану. Перерождение — ступень мифическая, тут вы правы. Замечу единственно, что все достигшие её пропали без следа, и в моём ремесле такое совпадение принято считать закономерностью, а вовсе не случаем.

Брок сощурился. Голова у него плыла, слова серого доходили с задержкой, будто их несло к нему через воду.

Он помолчал, собирая мысли в кучу.

— Так с чем пожаловал, уважаемый? — сказал он. — Я уж через всех ваших прошёл, и через дознавателей, и через писцов, и через тех, что вокруг ходили да помалкивали. Всё рассказал по десять раз. Сколько ж можно-то?

Серый поднял обе руки ладонями к нему.

— Я здесь вовсе не за этим. Дело ваше закрыто, положение ваше признано, никаких вопросов к вам у Дома нет и не будет. Напротив. Нынче Серый Дом идёт к вам с иной надобностью — просить помощи в том, чтобы либо изобличить, либо подтвердить и поддержать совсем другого человека, который столкнулся с трудностями схожего свойства. Разница та, что у него дела обстоят тяжелее, поскольку заслуги его ничем не доказаны, а побуждения остаются неясны.

— А мои, стало быть, ясны? — Брок хмыкнул и коротко рассмеялся в мокрые усы.

— Ваши побуждения Серому Дому были ясны с первой минуты.

Брок замолчал.

Он и сам не понял бы, отчего эта брошенная ровным голосом фраза так неприятно села ему под рёбра. Вроде и сказано без укора, и лица гость не переменил, а вышло так, будто ему прямо в глаза объявили: с тобой-то всё понятно, ублюдок и предатель, тут и разбираться не в чем.

Только после этого до него начало доходить остальное. Про какого-то человека. В похожем положении.

— Так, погоди-ка. Погоди, — сказал Брок, хмель начал отходить от него, как отходит вода с отмели. — Ты про какого-то человека толкуешь. Верно я разумею?

Он упёрся в подлокотники и стал подниматься. Повело в сторону, он ухватился за спинку, но встал.

— Совершенно верно, — сказал серый. — В столицу прибыл человек с несколькими спутниками.

Чувство поднялось раньше понимания.

— Что за человек? Уважаемый, ты давай уже к сути подбирайся.

Гость кивнул.

— Имя моё Оттон. Оттон Мерк, дознаватель Серого Дома, и я веду его дело. Человек этот утверждает, что знаком с вами весьма близко, и по вашим собственным показаниям выходит, что так оно и есть. Вы упоминали в них некоего кузнеца, имени, однако, не назвали.

— Было дело, — сказал Брок.

— Вот он и есть тот самый кузнец. Проверить это возможно единственным способом — при очной встрече, где вы лично подтвердите либо опровергнете его слова о своих деяниях, побуждениях и заслугах. В частности, о создании оружия, которым был убит морской зверь.

— Кай?

Брок произнёс это имя и услышал собственный голос со стороны. Хмель ушёл разом, будто его и не было, оставив после себя звон в затылке.

— Да. Молодой мастер Кай, — сказал Оттон. — Тот самый, который значится в вашем дознании как ваш товарищ и правая рука грандмастера острова.

— Он здесь?

Оттон кивнул.

Брок сделал шаг назад, нащупал за собой кресло и сел в него тяжело, так что дерево под бархатом крякнуло.

— Вот бесы, — сказал он тихо.

Он посидел, глядя на светлые доски, по которым ползла тень от занавеси, потом поднял голову.

— Какого хрена ему тут надо?

Оттон сделал шаг вперёд.

— Мастер Кай утверждает, что предан Короне. Что устройство власти на острове его разочаровало и близким ему никогда не было. Что агент Короны, посланный на Иль-Ферро перед высадкой флота, разыскал его, склонил к переходу и написал ему рекомендательное письмо за собственной подписью и перстнем. С этой бумагой он и перешёл границу.

Брок молчал.

Всё это никак не желало складываться в одно. Кай здесь. С компанией. Предан Короне. Кай — предан Короне? Завербован агентом? Когда? Тогда, когда его как раз ПЫТАЛИСЬ завербовать и ни черта у них не вышло, потому что он выставил того человека вон вместе с его двумя сотнями золотых, а после ещё и рассказал об этом сам, посмеиваясь. Вот что там было на самом деле. Значит, лжёт. Значит, взял ту бумагу и приберёг. Зачем? Чего добивается?

Мысли лезли одна поверх другой, против его воли и против всего того, что залил в него каганатский напиток. Тут нечисто. Кай так бы не поступил. Он Корону терпеть не может, он короля ненавидит с той самой поры, как Конрад заграбастал Предел и пошёл писать в столицу свои прошения. Он остров бросил. Остров, который каганатская орда сотрёт в пыль ещё до первого снега. Не верю. Кай не я. Он бы так не сделал.

— Господин Брок? — окликнул его Оттон.

— А? — Брок поднял глаза.

— Вижу вашу растерянность, — сказал дознаватель, в голосе у него впервые за весь разговор появилось напряжение.

Мысли скакали. Брок потянулся к бутыли, отпил пару глотков, поставил её обратно и посидел молча, чувствуя, как тепло идёт по глотке вниз и не берёт больше ничего.

Он понимал одну вещь совершенно отчётливо. Сейчас от того, что он скажет этому серому, зависит, чем всё для Кая кончится.

— Ясен пень, растерян, — сказал он наконец. — Да я, уважаемый, попросту охренел.

Он опять поднялся, на этот раз ровнее.

— Вы… как вы изволили выразиться? Охренели? — переспросил Оттон.

Брок сделал несколько шагов к нему.

— Я — да. Охренел от того, что он тут. Потому что…

Он замялся. Голос вышел неуверенным, и он сам это услышал.

— Потому что? — спросил Оттон.

Да потому…

И тут его озарило. Не мыслью даже, а чувством, поднявшимся откуда-то из-под самых рёбер, из того места, где последние дни лежало холодное и тяжёлое ощущение. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что он, Брок, предал. Несмотря на то, что сделал то, что сделал, и на палубе остались шестеро, которых он выбрал сам. Несмотря на то, что он, Брок, последняя сволочь и знает это лучше всех на свете. Он…

— Да потому, уважаемый, как вас там, Оттон, — Брок подошёл к дознавателю совсем близко, так, что тому пришлось чуть отклонить голову, — потому что я чертовски счастлив слышать, что этот хренов Кай здесь!

И Брок расплылся в улыбке, широкой и совершенно искренней, почувствовав, что счастлив на самом деле, до самого сокровенного нутра. И вообще плевать, до чего же паршиво ему будет потом смотреть Каю в глаза.