Молчание в комнате сделалось плотным, и я понимал его причину лучше, чем хотел бы.

По всякой идее мне полагалось сейчас просиять. Человек, назвавшийся мастером, выковавшим оружие против морского зверя, услышал от королевского дознавателя, что двое его прежних спутников носят Солнечную Цепь, что один принял чин ловчего, а второй открывает гильдию, и что подтверждение их слов способно распахнуть перед ним двери, которых иначе пришлось бы добиваться годами. Радоваться следовало громко и с придыханием, поскольку именно так поступил бы перебежчик, приехавший в столицу за милостью Короны и внезапно обнаруживший, что дорога наверх оказалась короче задуманного.

Только радости во мне не было ни капли.

Изображать её сейчас означало опоздать ровно на то время, которое всё решает. Оттон стоял напротив, следил за моим лицом, руками и дыханием, а первую мою реакцию он уже увидел. Она случилась раньше расчёта, и никакая последующая улыбка её не перекроет. Человек, который тридцать лет вскрывает чужие страхи, безошибочно отличает живое движение от разыгранного, поэтому любая попытка вернуться назад и подложить под уже сказанное иное чувство выглядела бы в его глазах признанием куда более тяжёлым, чем сама правда.

— Вижу, вы не слишком воодушевлены, — произнёс Оттон.

Лицо его переменилось. Прищур сделался мелким и внимательным, а поверх этого прищура появилась самая обыкновенная человеческая досада, с которой приятель сообщает другому доброе известие и обнаруживает, что тот не разделил его. Румянец на щеках дознавателя ещё держался и он всем видом выражал ожидание объяснения, которое вернёт разговору прежнюю лёгкость.

— Да, всё верно, — сказал я. — Радости я не испытываю.

— Почему же?

Он качнулся вперёд, будто собираясь опуститься на стул, потом словно сам себя одёрнул и остался стоять, придерживаясь пальцами за спинку.

— Тому, что меня могут отметить привилегиями, я рад, — сказал я. — Это было бы чудесно, и о подобном грезит всякий мастер, у которого есть руки и своё дело. Тут вы совершенно правы.

— Конечно! Конечно же! — воскликнул Оттон и хлопнул ладонью по спинке стула.

Я выдержал паузу, чувствуя, как внутри складывается решение, которого сам от себя не ждал ещё утром.

— Между мной и Броком остался ряд незавершённых дел, — сказал я. — Скажем так. Поэтому встреча с ним выйдет не самой приятной.

Произнеся это, я понял, что иду по самому краю, а возможно, уже лечу с него и просто не успел этого осознать до конца, поскольку падение всегда начинается раньше, чем человек замечает под собой пустоту.

— Да вы что? — Оттон вскинул брови, и удивление на его лице выглядело совершенно искренним.

— Да, — сказал я.

Мысль работала быстро и ясно. Он либо уже знает всю историю с баркасом и шестью мёртвыми на палубе, либо узнает её в ближайшие дни, поскольку двое героев Альдории живут в этом городе и рано или поздно кто-нибудь сведёт их рассказ с моим именем. Чего он не может знать ни при каких обстоятельствах, так это того, как я жил и что делал после того часа, когда Сердце Владыки ушло к королевскому флоту. Там, за проливом, обрывались все нити, доступные Серому Дому. Вот в чём заключался мой единственный козырь и одновременно самое слабое моё место, потому что достраивать легенду приходилось поверх правды, а правду следовало отдать целиком, до той минуты у дозорной башни.

Опасность этой игры я видел отчётливо. Боялся я при этом вовсе не за себя. За дверью стояли четверо, и любое моё слово падало на них тяжестью, которую они не выбирали.

— Расскажите об этом подробнее, — заторопился Оттон, — сразу и целиком, чтобы у нас с вами не осталось ни недомолвок, ни поводов для домыслов. Домыслы, знаете ли, в моём ремесле вредят делу больше прямой лжи.

Он всё-таки сел, придвинул стул, устроился, и я снова отметил, до чего переменился этот серый невзрачный человек за какие-то полчаса. Щёки его горели, рдея в свете трёх свечей, а водянистые глаза сделались живыми и жадными.

— Конечно, — сказал я. — Как я и говорил, я хочу быть с вами предельно честным и готов к любым действиям и любым допросам.

— Да-да, благодарю, благодарю вас, — проговорил он, впившись в меня взглядом.

Странная вещь произошла со мной в этот миг. Едва я решил говорить правду, внутри сделалось легче, будто разжали стянутый ремень. Ци, до того ходившая по костным каналам рваными толчками, потекла ровнее, Очаг Равновесия поймал её и повёл привычным кругом, и ощущение разрыва между мной и собственным телом исчезло. Я снова стоял на своих ногах, пусть и сидя на жёстком стуле.

Я опустил глаза на бумаги, разложенные перед дознавателем. Подорожная, письмо с оттиском перстня, подпись-змейка человека, о котором не было ни весточки. Всё это утратило прежний вес и стало теперь простыми листами. Решать судьбу нашей пятёрки предстояло не восковым оттискам, а тому, что скажут обо мне Брок с Лейвом и что скажу здесь я сам.

— Брок был важной частью моей жизни, — начал я. — Мы прошли с ним через многое. Он вывел меня из Каменного Предела, когда за мной шли люди тамошнего барона, он шёл со мной через Срединные Земли, он оставался рядом пять лет на побережье и он же привёл меня на Иль-Ферро. Когда я выковал оружие против зверя и грандмастер предложил мне стать Оком Грандмастера, я выбрал Брока своим поручителем.

— Значит, вас выбрали оком… как вы сказали? Оком? — Оттон подался вперёд. — Оком грандмастера? Не знаком с такой должностью, признаться честно.

— Должность редкая. На острове её вводят в крайних обстоятельствах, когда грандмастеру нужен человек с чрезвычайными полномочиями, стоящий вне направлений Совета.

— Интересно. Да, интересно, — проговорил он, потирая большим пальцем чернильное пятно возле ногтя, взгляда при этом не отвёл.

— Так вот. Как я вам уже говорил, меня не устраивало то, что делалось на острове. Само устройство их власти. Я держусь того мнения, что страну должен держать один человек и держать крепко, а там эту руку душили с шести сторон разом, потому что каждый мастер Совета был хозяином в своём деле и никому не обязан отчётом. Должность я принял, желая стать опорой для действующего грандмастера.

— Так-так, — сказал Оттон.

— Брока я назначил поручителем. Ему поручалось забрать сердце зверя от разделанной туши и доставить его в Цитадель.

— Угу. Угу.

— Брок предал меня, — сказал я. — Забрал сердце. Оставил меня на острове.

Голос сел на последних словах, я услышал это и не стал ничего исправлять. Внутри поднялось знакомое и неприятное чувство, шевельнулось под рёбрами и осталось там.

— Так-так, — повторил Оттон, кивая, по этому кивку было ясно, что перебивать он не намерен.

— После этого выяснилось прочее, — продолжил я. — На Иль-Ферро в Совете Искр каждый тянул одеяло на себя. Готовился заговор и смещение власти. В передаче сердца Альдории тоже участвовал кто-то из Совета, потому что маршруты и сроки знали немногие, а знали их точно.

Оттон кивнул ещё раз, коротко.

— И тогда, — сказал я, опустив голову, — я вспомнил о том, о чём думал в тот час, когда смотрел вслед уходящему баркасу с Броком и Сердцем.

— О чём же? — Голос его прозвучал откуда-то издалека. — Расскажите, расскажите непременно, мне это чрезвычайно любопытно.

Я его уже не видел.

Передо мной стояла северная пристань Ферро-Акудо, серная дымка над крышами, свободный причальный кран с цепью, брошенной на камень, и тощий мальчишка с кожаной сумкой, который шмыгал носом и указывал рукой на запад, туда, где уходили королевские паруса. Именно здесь обрывалось всякое чужое знание. Дальше начиналось то, чего не мог подтвердить или опровергнуть ни один человек в этом городе.

— Я думал о том, почему Брок не сказал мне, что собирается сделать, — произнёс я. — Почему предал моё доверие. Почему предал всё.

Я вдохнул и поднял глаза. Взгляд у меня был усталый, я чувствовал это по тому, как тяжело давалось держать лицо, и говорить дальше оказалось трудно.

— Мне больно не оттого, что он увёз сердце с острова, — сказал я. — Остров никогда не был мне чем-то близким, за что стоило бы сражаться. Я прожил там несколько месяцев, выковал то, что от меня требовалось, и получил за работу деньги. Мне сделалось больно оттого, что он уплыл и ничего мне не сказал. Не сказал ни о своих целях, ни о планах. Потому что если бы он сказал…

Я остановился. Сердце колотилось часто, а в груди стоял тугой комок, который приходилось проталкивать вместе со словами.

— Если бы он посвятил меня в свои планы, может статься, он понял бы, что у нас с ним куда больше общего в целях и желаниях, чем ему казалось.

Я замолчал.

В комнате повисла тишина, в этой тишине потрескивала правая свеча, роняя воск на поддон. Оттон смотрел на меня внимательно, не шевелясь, и лихорадочность понемногу сходила с его лица. Румянец отступал, глаза становились спокойнее и в какой-то момент сделались почти мягкими, а плечи вернулись в привычный наклон над столом.

— Стало быть, вы заявляете, что будь Брок… — Он поправил себя. — Вернее. Если бы Брок посвятил вас в свои замыслы, вы поступили бы схожим с ним образом?

Я молчал, глядя на этого человека, который у меня на глазах вновь становился серым.

— Я не знаю, — сказал ему.

И это было честно, потому что никто на свете не знает, как оно вышло бы.

— Вы не знаете? — переспросил Оттон и нахмурился, отчего лоб его собрался в мелкие поперечные складки, а взгляд утратил ту мягкость, что появилась минутой раньше.

— Я не знаю, потому что искренне полагаю, что ни один человек на свете не в состоянии сказать, как поступил бы он сам в ту или иную минуту, сложись обстоятельства другим образом. Мы все охотно сочиняем себе прошлое, которого не было, и приписываем себе решения, которых нам никогда не приходилось принимать. Сказать я могу единственно о том, что чувствую теперь, а чувство это самое досадливое из всех, какие мне доводилось носить в себе. Человек, с которым я делил дорогу шесть лет, не поделился со мной тем, что задумал сделать. И вот теперь все лавры достаются ему одному, а не мне. Хотя могло бы статься и так, что на той площади, о которой вы говорите, перед лицом самого короля, стояли бы мы с ним вдвоём. Вы понимаете меня?

Я смотрел на него прямо и чувствовал, как ко мне возвращается тот покой, которого я лишился в ту минуту, когда услышал про Солнечную Цепь. Слова выходили правдивыми, и в них была настоящая, ничем не разбавленная сила правды, потому что единственное, чего я действительно хотел, это стоять там, подле короля, и подойти к нему в конечном счёте куда ближе, чем позволяет золотая цепь на груди посреди Круглой площади. Правда эта питала каждое произнесённое мною слово, и Оттон её слышал наверняка.

Он молчал долго, добрых полминуты, разглядывая моё лицо при свете трёх свечей, а потом хмыкнул — глаза у него снова заблестели. В этом блеске обнаружилось нечто новое, чего прежде между нами не возникало ни разу, потому что серый человек за столом словно бы впервые за всё утро увидел перед собой живого человека, а вовсе не предмет своего ремесла, подлежащий допросу и записи.

— Понимаю вас, — сказал он, голос его стал тише. — Прекрасно вас понимаю, мастер. Всякому из нас хочется, чтобы сделанное им получило свою меру почестей, и хочется этого куда сильнее, чем мы готовы признаться вслух даже наедине с собою. Человек может жить в бедности, может терпеть боль и обиду, но обиду за неназванное имя он несёт с собой до могилы.

Я кивнул, чувствуя, как разговор этот вытянул из меня больше сил, чем весь путь от Черного замка до Бухты.

Оттон вздохнул, опустил глаза к бумагам и какое-то время водил взглядом по строкам, вряд ли их читая. Потом заговорил, не поднимая головы.

— Скажите мне вот что. Готовы ли вы будете отвечать точно так же и слушать всё, что скажут в вашу сторону Лейв и Брок при очной встрече? Уверены ли вы, что они подтвердят каждое ваше слово? Поймите меня правильно, вопрос этот предельно щекотливый. Вы состояли в высокой должности у неприятеля, на острове, против которого нынешним летом стоял королевский флот, и такие вещи требуют стократных перестраховок, покуда в лояльности человека не останется ни малейшего сомнения.

Я улыбнулся, потому что вопрос меня позабавил. Забавным в нём было то, что даже будь моя легенда чистейшей правдой от первого слова до последнего, никакой уверенности в чужих устах взять неоткуда, и человек, тридцать лет просидевший за этим столом, знал это лучше меня.

— Нет, — сказал я. — В этом я не уверен.

Оттон поднял глаза.

— Как же не уверены?

Я продолжал улыбаться и смотрел на него так, что всякое пояснение делалось излишним, поскольку ответ он наверняка уже и сам знал.

— Ах, да. Понял, понял, — проговорил он, и по лицу его расплылась улыбка. Он взял листы, встряхнул ими в воздухе. — Вы желаете сказать, что уверенным быть нельзя решительно ни в чём. Так ведь?

И он рассмеялся.

Я улыбнулся шире и кивнул.

— Видите мы с вами уже узнали друг друга гораздо лучше, чем полчаса назад.

Оттон погрозил мне указательным пальцем, продолжая смеяться, в этом жесте читалось признание того, что его подловили. Я засмеялся вместе с ним, сдержанно, стараясь не давать этому веселью большего хода, чем оно заслуживало в стенах Серого Дома.

Потом он положил обе ладони на стол, сделал вдох, выдох, лицо его успокоилось и сделалось серьёзным.

— И всё-таки поговорить с ними нам придётся, — сказал он. — От этого разговора зависит очень многое.

— Я это понимаю.

Наступила пауза. Оттон молчал, глядя куда-то в сторону подсвечника, потом поднялся, подошёл к стене справа от стола и отвёл в сторону каменную плиту, которую я до сих пор принимал за часть кладки. За ней открылась неглубокая ниша с бумагами. Он вынул один лист, вернулся, сел и принялся писать. Писал он долго, обмакивая перо и вычерчивая каждую букву.

Я смотрел на старика поверх свечей. Надежда на то, что Брок и Лейв подтвердят сказанное мной, боролась внутри с тревогой о самом дурном повороте, и обе эти вещи весили примерно одинаково. Куда тяжелее ложилось на меня понимание другого рода. Человек, который предал меня у северной пристани, теперь оказывался тем, от чьего слова зависела моя судьба и судьба четверых за дверью. Жизнь оставалась забавной штукой, и юмориста сильнее неё я в этом мире так и не встретил.

Оттон дописал, посыпал чернила песком, стряхнул излишек и приложил печать. Потом протянул лист через стол.

— Ваши бумаги с оттиском перстня я вынужден оставить при себе до окончания дела, — сказал он. — Вот это заменит их вам на ближайшие дни. Она даёт вам право задержаться в столице, получить запись у квартального по месту постоя и пройти через Белые Врата в Корону без особого сопровождения. Послезавтра, после второго боя Часов, вы обязаны быть здесь. Со мной, с несколькими людьми, чьё присутствие в подобных делах предписано уставом Дома, и с обоими названными для второго дознания и очного разбирательства.

Я взял лист. Строки с положенными оборотами: означенный Кай, мастер-кузнец, прибывший из земель Лиги, допущен к пребыванию в стенах города до истечения указанного срока, с обязательством явки и с указанием улицы и дома, где он остановился. Внизу стояла печать Железного Кулака и его подпись.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду.

Оттон кивнул и показал рукой на дверь.

Я поднялся и пошёл к выходу.

— Мастер Кай, — прозвучало за спиной.

Остановился и обернулся.

— Да?

— Если всё, вами сказанное, подтвердится, — произнёс он, голос прозвучал совсем иначе, чем за предыдущие полчаса, — я буду весьма рад появлению в этом городе такого мастера. Говорю вам это как человек, а вовсе не как дознаватель.

Я улыбнулся и кивнул ему.

— Я тоже буду рад встретиться с вами здесь ещё раз, почтенный Оттон. Как бы у нас с вами дальше ни сложилось.

Потом я повернулся и потянул дверь на себя.

В спину мне долетел его голос, снова серый, бесцветный и уже заметно холоднее прежнего.

— Позовите следующего.

И эта короткая фраза резанула по сердцу, стоило лишь подумать о том, что теперь через этого человека предстояло пройти всем моим.