Молчание затянулось. Оттон снова опустил голову к бумагам, повёл ладонью по краю верхнего листа, разгладил его большим пальцем и принялся тереть чернильное пятно возле ногтя тем же самым движением, которое я уже успел заметить дважды. Потом хмыкнул. Через несколько мгновений фыркнул себе под нос, коротко и почти беззвучно, и я окончательно уверился в том, что эти звуки принадлежат ему так же прочно, как седина и серый кафтан. Что он навярняка издаёт их наедине с собой над каждой бумагой, и что за тридцать лет никто ни разу не сумел по ним ничего прочесть. Меня это забавляло. Я поймал себя на улыбке, которую даже не стал прятать.

И всё-таки где-то под этим весельем шевельнулось беспокойство. За хмыканьем и фырканьем угадывалась работа, идущая внутри. Мне представилось на мгновение, что итогом этой работы окажется решение, которого я предвидеть не в состоянии. Я задержал эту мысль перед собой и рассмотрел её. Мысль оставалась мыслью. Страх умеет строить целые крепости из одного чужого вздоха, человек потом сражается с этими крепостями всю жизнь, ни разу не проверив, стоят ли они на земле на самом деле. Передо мной сидел живой человек, которого мои слова заинтересовали и одновременно насторожили, и он сейчас искал подвох во всём, что я успел произнести, поскольку именно за поиск подвоха ему платили жалованье. Разумнее всего было оставаться открытым к любому его шагу.

— Знаете, вы мне импонируете, молодой человек, — произнёс наконец Оттон, не поднимая головы. — Именно так, импонируете, и слово это я выбираю с полным пониманием его значимости. Есть в вас нечто, что я с радостью приобрёл бы для себя, если бы подобные вещи покупались за золото либо выслуживались годами. И речь у меня идёт вовсе не о силе, которой вы, вне всякого сомнения, обладаете; о силе мы с вами поговорим чуть погодя, поскольку без этого разговора бумаги я вам не выправлю.

Он поднял глаза, я увидел, что взгляд у него переменился. Прежняя водянистая мягкость ушла вглубь, а на её месте проступило нечто иное, тёмное и сосредоточенное, похожее на голод человека, который годами держал себя на скудном пайке и вдруг почуял запах горячей еды. Так смотрят одержимые одной мыслью, которую они привыкли скрывать от домашних, от сослуживцев и от самих себя. От этого взгляда в тесной комнате словно убавилось воздуха, а свечи сделались заметно ярче.

— Я говорю о вашем спокойствии, — продолжил он. — О той основательности, с которой вы сидите на моём стуле. Весь мир со всеми его страстями и угрозами вы принимаете как нечто ненастоящее, недостойное ваших тревог, и принимаете вы это не напоказ, поскольку напоказ у меня здесь держатся полторы минуты, а после начинают потеть.

Он замолчал, разглядывая меня, в уголках его губ обозначилась едва заметная улыбка.

— Но дело не только в этом, — сказал он тише. — Вы умеете быть честным даже тогда, когда лжёте. И происходит это оттого, что вы каким-то образом сумели понять, что между враньём и правдой разница гораздо меньше, чем принято думать в моём ремесле.

Я смотрел на него и постепенно понимал, что человек этот видит куда больше, чем мне показалось вначале. Внутри всё замерло на секунду, будто в кузне разом остановились мехи и вообще вся работа. Мыслей у меня не было. Я просто слушал.

Оттон поднялся. Делал он это долго. Стул отодвинулся со скрипом, дознаватель выпрямился настолько, насколько ему позволяла спина, оставшись слегка согнутым в плечах, словно годы за этим столом придали его телу форму, повторяющую наклон над бумагой. Он сделал несколько шагов к стене, постоял там боком ко мне, разглядывая серый камень с расстояния вытянутой руки, а затем повернулся.

— Дознаватель обязан допытываться до правды, — сказал он. — Так записано в уставе Дома, так мне говорили в тот год, когда я впервые сел за подобный стол, так я и сам говорю новичкам, которых ко мне присылают на выучку. Однако вы, полагаю, уже заметили, что я такой же человек, как и все прочие. Правда важна для меня далеко не всегда. Существуют вещи ценнее её. Допустим, у вас имеются теневые мысли, вредные и опасные для столицы либо для конкретных людей, которые ею управляют. Допустим. Значения это имеет немного, поскольку меня занимает вовсе не то, чего вы хотите и что задумали в дороге, а единственно то, что вы станете делать здесь на самом деле и какую ценность будете представлять для Короны и для Серого Дома.

Я слушал его слова, которые настораживали меня всерьёз, потому что звучали они так, будто он читал по написанному то, что я спрятал глубже всего. Пауза мне понадобилась в основном для того, чтобы напомнить себе одну простую вещь. Фразы эти годились кому угодно. Их можно было произнести перед купцом, скрывающим недоимку, перед посланником с двойным поручением, перед беглым монахом, и каждый из них услышал бы в них своё собственное тайное дело, вдруг названное вслух. Приём. Хороший, отточенный годами приём, рассчитанный на неосознанную реакцию человека, которого он застаёт врасплох. Знанием тут и не пахло.

Оттон смотрел на меня внимательно, и я видел, чем он занят. Он следил за моим лицом, за глазами, за тем, как лежат мои руки на коленях и как поднимается грудь при вдохе, следил с той же самой сосредоточенностью, с которой я сам слежу за цветом металла в горне. От понимания этого мне сделалось легко. Я улыбнулся ему, по-доброму и без всякой насмешки.

— Вы совершенно правы, почтенный, — сказал я. — Важно то, что человек сделает на самом деле. Беда единственно в том, что знать этого заранее не дано ни мне, ни вам, ни кому бы то ни было ещё, включая тех людей, которые управляют столицей. Такова жизнь, и законы её нам не подчиняются. Энергия в мире течёт по собственному умыслу, и хотя нам постоянно кажется, будто мы управляем событиями, по правде события управляют нами. Я собирался прожить свои годы деревенским кузнецом у моря и ковать рыбакам крючья до старости. Спросите, где я оказался.

Оттон едва заметно нахмурился, и причина этого была мне понятна. Я держался спокойно и говорил слова, которые его собственных слов не подтверждали и не опровергали, оставляя ему пустое место там, где он рассчитывал нащупать опору.

— Что вы хотите сказать, мастер? — спросил он.

Я поднялся со стула.

— Хочу сказать, что вам нет смысла меня опасаться. Я пришёл сюда по своей воле. Или же путь привёл меня сюда сам, и границу между этими двумя вещами провести невозможно, сколько ни старайся. Если у вас есть конкретные вопросы, задавайте, я отвечу на каждый настолько честно, насколько сумею. — Я помолчал мгновение и добавил: — Вы мне тоже приятны, почтенный Оттон. Мне видится в вас хороший семьянин, из тех, кого дома ждут и кому дома рады. И работу свою вы всё-таки любите, просто вам давно не попадалось задачи, которая держала бы вас достаточно долго в этом интересе. А нынче утром вам попалось на глаза нечто, чего вы прежде не встречали, и это вас заинтересовало. Я рад, если сумел вас заинтересовать. Угрозой ли или чем то обратным.

Оттон молчал. Молчал он долго, стоя у стены со своими сгорбленными плечами. Я слышал, как потрескивает воск на поддоне и как за дверью в коридоре кто-то прошёл до конца прохода и обратно. Потом он хмыкнул. Потом вернулся к столу, взялся за спинку стула, придвинул его и сел, устраиваясь с обстоятельностью. Потом фыркнул. Затем придвинул к себе бумаги, поправил стопку так, чтобы её край снова лёг под прямым углом к линейке, и уткнулся в верхний лист взглядом.

Я тоже опустился на стул, медленно и осторожно, понимая, что разговор наш прошёл по какой-то тонкой грани, которую я до конца пока не разглядел.

Затем Оттон откашлялся в кулак, и получилось у него это неожиданно громко, с сиплым надрывом, с которым прочищают горло люди, у которых внутри что-то застряло и мешает говорить дальше. Он повторил это дважды, промокнул губы сложенной тряпицей и покачал головой, глядя куда-то поверх подсвечника.

— Да. Занятно, — сказал он. — Занятно.

Потом усмехнулся и посмотрел на меня. В глазах у него сделалось проще, потому что та тёмная сосредоточенность, что была в них минуту назад, отступила куда-то вглубь и притаилась там, оставив на поверхности обыкновенного пожилого человека при свечах. Он взял со стола бумаги, подержал их в руках, ни разу на них не взглянув, затем постучал ребром стопки по столешнице, выравнивая края.

— Занятно, — повторил он в третий раз, будто пробовал это слово на прочность.

Помолчал. Кивнул сам себе. Опустил глаза к верхнему листу, задержался на нём мгновение и снова поднял взгляд на меня, теперь уже внимательно.

— Скажите мне вот что, мастер, — произнёс он ровным голосом. — Знакомы ли вам имена Лейва по прозванию Быстрая Рука и Брока Кривого Уса?

Внутри у меня всё остановилось.

Мысль пробежала быстро и сухо, как искра: этого следовало ожидать с самого начала, с той минуты, когда я сам положил перед ним морского зверя и оружие, пробившее его броню. Дознаватель Серого Дома получил кузнеца, который назвался создателем этого оружия, и двоих людей, доставивших Короне ядро того же самого зверя. Соединить эти две вещи мог любой человек, умеющий читать. Удивляться тут было нечему. И всё-таки следом за этой спокойной мыслью по телу прокатилась тревожная волна, точно вода в реке после ливня, которая тащит с собой всё, что успела подхватить выше по течению. Прозвище Лейва я услышал впервые и невольно отметил, что оно ему подходит куда меньше, чем название чертога, под которым он ходил на острове. Прозвище Брока я знал давно, слышал его от него же самого, когда выпивал — бывало бахвалился им, а потом сам же признавал что оно ему не нравится. Я и сам никогда не употреблял его, потому что для меня он всегда оставался просто Броком.

— Да, — сказал я.

Голос выдал напряжение, я услышал это сам, прежде чем звук успел дойти до чужого уха. Что теперь может случиться, подумал я, и ответ пришёл немедленно: случиться может решительно всё. Ясным оставалось одно. Врать здесь бессмысленно, остаётся говорить правду и стачивать у неё острые углы, покуда она не сядет в оправу.

— Да, знаю, — повторил я твёрже. — И знаю обоих очень хорошо. Особенно Брока.

Оттон смотрел на меня внимательно, не мигая, потом медленно кивнул.

— Давеча я сказал вам, что подтвердить ваши слова о создании того оружия невозможно ни бумагой, ни свидетелем, — проговорил он. — Сказал я это поспешно и, признаться, по лености ума. Расслабился. Не сумел свести вместе две простые вещи, лежавшие у меня на столе. Всё оттого же, мастер, о чём мы с вами толковали в начале нашей беседы, всё от той скуки, от потери вкуса к ремеслу, которым я страдаю в последние годы куда сильнее, чем готов признавать перед начальством. Однако вы правы. Вы правы, вы пробудили во мне нешуточный интерес.

И он вдруг рассмеялся, коротко и неожиданно, отчего пламя ближней свечи качнулось.

Я улыбнулся ему и кивнул.

— Я рад, что мне это удалось.

— Да-да, удалось, удалось, — заторопился он, лицо у него порозовело, впервые за весь разговор потеряв тот пепельный оттенок, который придавали ему подземелье и свечи. — Так вот, мастер. Оба эти человека нынче в Соль-Арке, и оба они, извольте себе представить, герои Альдории. Ядро морского зверя доставлено Короне их руками, а Корона умеет ценить подобные услуги. По соглашению, заключённому с ними, один принял чин королевского ловчего с правом набирать людей и держать при себе дружину, чин немалый и жалуемый нечасто. Второй от чина отказался наотрез и пожелал открыть в столице собственную гильдию, чему препятствий ему чинить не стали. Государь наш был им благодарен настолько, что удостоил обоих Солнечной Цепи. За последние сто лет её вручали одиннадцать раз, и трижды посмертно. А через неделю в их честь на Круглой площади состоится большой выход с парадом гвардии Грифонов. Вы понимаете, о чём я говорю? Понимаете ли вы, до какой степени Корона благодарна людям, исполнившим для Альдории столь важную работу?

Оттон весь горел, глаза у него блестели. Говорил он с воодушевлением человека, который наконец добрался до самой любимой части своего рассказа.

А у меня внутри всё смешалось.

Брок с золотой цепью на груди, стоящий на белом камне под королевским стягом. Шестеро на палубе баркаса, которых он выбрал целями и убрал с дороги. Больдо. Дарио, Марко, Гвидо, Сельмо, Раф, чьи имена я произносил вслух ровно один раз, когда делил тридцать человек на два крыла и думал, что делаю это с умом. Пыль седловины, где остались ещё пятеро. Всё это поднялось разом, вперемешку. Всё это требовало от меня немедленно что-нибудь сделать, а делать было нечего, а следовало сидеть на жёстком стуле с прямой спинкой и держать лицо.

Спасло меня то, что я видел Оттона. Он раскраснелся, дышал часто, руки его двигались быстрее обычного, а внимание его сейчас было обращено вовсе не на моё лицо, потому что человек, увлечённый собственной речью, слушает главным образом себя. Эта короткая передышка и была мне нужна. Я напомнил себе, ради чего пришёл в этот дом и в этот город, напомнил, что цель моя — стать мастером столицы и запустить в ней своё дело, что всё прочее лежит дальше по дороге и подождёт, пока я до него дойду. Куда ведёт свою речь дознаватель, я пока не понимал вовсе.

— Ну, что же вы скажете, молодой человек? — Оттон подался ко мне через стол. — Если за содеянное им отданы такие почести, то представьте сами. Если вы и вправду приложили руку к убиенному лорду, а после отвернулись от острова и вернулись в лоно Альдории с искренними намерениями, — представьте, где можете оказаться вы сами!

— Выходит, Брок принял воинский чин, — сказал я и улыбнулся, улыбка вышла вымученной.

— Да-да, всё верно, — закивал он. — Ветеран охотников, доставивший ядро. Деньги, почёт, слава. Вот она, плата Альдории за верную службу.

Он хлопнул в ладоши, этот звук отдался у меня в ушах долгим звоном, будто ударили по пустому листу металла в закрытом помещении. Я почувствовал, что плыву, и в тот же миг обратил внимание на собственную Ци.

Она бурлила.

Такого я не ощущал ни разу за все годы. Нижний Котёл всегда был для меня центром притяжения, тем местом, куда поток стекал сам собой и откуда расходился по каналам ровными кругами. Центр этот держал меня надёжнее, чем земля держит стоящего человека. Сейчас притяжение исчезло как явление. Огонь и Инь шли по перестроенным костным каналам широкими рваными толчками, Очаг Равновесия ловил их и упускал, а Костный Очаг отзывался с запозданием, будто между мной и собственным телом кто-то вставил прокладку из войлока.

— А Лейв, выходит, получил то, чего и хотел, — проговорил я. — Открывает свою гильдию.

— Да-да, всё верно. — Оттон улыбался широко. — Он теперь богаче многих купцов, а в Соль-Арке это говорит о многом, поверьте человеку, который тридцать лет смотрит, как здесь оценивают людей.

Мне требовалось время, чтобы прийти в себя, но загвоздка состояла в том, что времени у меня не было.

— Это хорошо, — сказал я. — Это отлично.

Слова вышли пустыми, я услышал их со стороны, как слышат чужую речь через стену. Меня накрыло помрачение того рода, при котором вся ясность уходит в одночасье и человек остаётся с одними движениями губ.

Оттон поднялся снова, но на этот раз поднялся бодро, оттолкнув стул и даже забыв про свою спину.

— И как же хорошо, что я вспомнил и провёл эту связь! — воскликнул он. — Лейв и Брок. Они ведь могут подтвердить ваше участие в создании того оружия. Тогда мне и дознавать ничего не придётся, а вся эта возня с потерянным человеком и его перстнем отпадёт сама собой. Слово героя Альдории почётно и имеет вес перед любым столом в этом городе, включая мой. Если они подтвердят ровно то самое, что сказали мне вы, то вам не просто откроются двери и возможности, молодой мастер. Вы получите привилегии, каких сами для себя не ожидали.

Он говорил вдохновенно, почти помешанно, расхаживая в двух шагах от стены, и я не понимал ни того, зачем он это говорит, ни того, чего добивается. Ясным для меня стало лишь одно.

Оттон Мерк был мастером в своём ремесле.