Круглая площадь открылась за Белыми Вратами сразу, словно строители Короны нарочно удерживали её за стеной до последнего шага, чтобы вошедший сперва увидел тесный проход под сводом, а затем разом оказался перед пространством такого размера, какого я ещё не встречал ни в одном городе этого мира. Белая мостовая уходила вперёд на сотни шагов и плавно поднималась к середине, где в камень был врезан огромный солнечный круг из желтоватого металла, потемневшего возле краёв от тысяч ног и колёс.

По окружности площади стояли дворцы Великих Домов, причём каждый выглядел отдельным архитектурным замыслом, выросшим из характера своих хозяев, словно целые поколения мастеров старались выразить в камне представление Дома о собственной власти. Я слышал о Квартале Пяти Домов ещё в Бухте, знал, что здешние здания способны вместить сотни служащих и что подземные хранилища некоторых дворцов уходят глубже городских колодцев, а воображение всё равно оказалось слишком бедным для увиденного. Здесь богатство переставало измеряться сундуками с монетой. Оно становилось стеной высотой в несколько человеческих ростов, превращаясь в резной карниз над сотней окон и застывало в бронзовой створке, отлитой целиком ради двери, которой за один день пользовалось меньше людей, чем входило за час в обычную кузницу.

Ближе всего к воротам поднимался дворец Грифонов, похожий на крепость, которую ради приличия научили принимать гостей. Его фасад был сложен из бурого камня с красными прожилками, оконные проёмы напоминали узкие бойницы, а над главным входом расправлял крылья чёрный грифон, державший в когтях обнажённый клинок. Возле ступеней стояли воины в одинаковых плащах, и даже с расстояния чувствовалась собранная Ци людей, привыкших проводить силу через тело по одному приказу.

Дальше сияла Палата Счёта, принадлежавшая Золотой Руке. Её стены облицевали тёплым камнем медового оттенка, высокие окна разделили тонкими позолоченными переплётами, а над входом укрепили громадную ладонь, в которой лежала круглая монета. Солнечный свет скользил по пальцам герба и разливался по площади золотым пятном, из-за чего люди возле дверей казались частью богато украшенной росписи. Я посмотрел на наружные стены и подумал о подвалах, где хранились векселя и королевская казна; по всему выходило, что этот дворец строили люди, прекрасно понимавшие вес золота и ещё лучше понимавшие цену чужого желания его отнять.

Дом Патрициев стоял по другую сторону площади, окружённый каменной оградой с бронзовыми чашами на вершинах столбов. За оградой виднелись кроны лекарственных деревьев, высаженных на террасах, а из-за крыши поднимались тонкие трубы, выпускавшие в утренний воздух пар. На фронтоне был высечен жезл, обвитый ветвью белого осовца, и Алекс задержал на нём взгляд так надолго, что едва не налетел на Торна.

Дом Без Окон обнаружился лишь после того, как я прошёл взглядом вдоль всей дуги площади и понял, почему сперва принял его за стену между соседними дворцами. Тёмный фасад сохранял идеальную гладкость, вход прятался в глубокой нише, а над ним располагался небольшой знак расходящихся троп, нанесённый чёрным металлом по чёрному камню. Даже утром возле здания лежала тень, и люди обходили эту часть площади по дуге, словно привычка держаться подальше от Дома Тайных Троп передавалась вместе с обычаями.

Над дворцами, дальше по склону Короны, поднимался ещё один комплекс, соединённый крытыми переходами и галереями, а над его кровлями возвышалась Башня Часов с древним механизмом, чей первый удар разбудил нас утром. На самой высокой крыше бился королевский стяг с золотым грифоном, и сомнений в назначении здания уже не оставалось. Дворец Теодорика занимал целый холм, причём отдельные его части принадлежали разным векам и словно росли друг из друга: старый чёрный камень уходил основанием в землю, над ним поднималось светлое крыло с широкими окнами, а дальше тянулись стены, скрытые от площади рядом кипарисов. Расстояние сглаживало трещины и копоть, оставляя одно величие, и я впервые до конца понял, какой противник лежит на избранном нами пути. Король, ради жизни которого через море пошли сорок кораблей, обитал в этом каменном мире среди тысяч людей, охранявших каждый проход к его дверям. Сердце Владыки наверняка тоже находилось где-то здесь, за гербами Великих Домов и городским порядком, который превращал один шаг чужака в дело для нескольких писцов.

Матвей шёл впереди, держа футляр с нашими бумагами под мышкой, и время от времени оглядывался, проверяя, держится ли группа рядом. Он явно привык к площади и смотрел под ноги, обходя стыки плит, где после недавнего землетрясения появились тонкие трещины. Мы прошли мимо служебной повозки Патрициев, свернули вдоль края солнечного круга и направились к зданию, стоявшему в стороне от общей дуги.

Серый Дом полностью оправдывал название. Он был выстроен из крупных блоков цвета мокрой золы, соединённых с такой точностью, что стена казалась высеченной из одной скалы. Фасад уходил вглубь относительно соседних дворцов, из-за чего над входом постоянно лежала тень, а узкие окна начинались выше человеческого роста и прикрывались толстыми решётками. Герб Железного Кулака помещался над дверью, размером уступая знакам прочих Домов, и выглядел от этого тяжелее: сжатая латная рука без украшений, одно назначение которой понималось сразу. Здание не стремилось поразить красотой.

Я смотрел на каменную площадку перед входом, на ступени с потёртыми краями и чувствовал, как место давит угрозой. В этих стенах решали судьбы людей, признанных опасными для столицы. Здесь поступок мог получить имя преступления после одной записи в книге, а человек превращался во врага Короны одним росчерком пера. Под зданием уходила вниз Молчальня — я это тоже знал, и мысль о семи подземных ярусах возникла сама собой, когда я заметил у боковой стены закрытые ворота, достаточно широкие для тюремной повозки. Камень возле них был исцарапан ободами колёс.

Матвей поднялся по ступеням и остановился перед человеком в коротком сером плаще, дежурившим возле двери. Они обменялись несколькими тихими фразами. Караульный передал футляр, серый проверил оттиск на расписке, затем взглянул на нас и скрылся внутри. Матвей остался у входа, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на створку, пока она снова не открылась. Человек в сером вернул футляр и произнёс несколько слов, которых я с расстояния не расслышал.

Матвей повернулся к нам.

— Вас ждут. Пройдёте все вместе. Документы передадите писцу у внутренней стойки, дальше он распорядится. Я останусь здесь, поскольку обязан дождаться окончания дознания и сопроводить вас обратно к воротам.

Я кивнул и посмотрел на своих. Алекс стоял бледный. Эйра стояла близко, сохраняя спокойствие, но её взгляд все таки выдавал напряжение. Торн смотрел на Серый Дом с выражением человека, который слышит пустоту за породой и пытается определить её глубину. Ульф нахмурился, чувствуя общее напряжение, и прикрыл ладонью Пыха, выглядывавшего из-за ворота.

Я улыбнулся им и произнёс почти шёпотом:

— Всё будет хорошо. Мы пришли по своей воле, бумаги у нас настоящие, дело своё знаем. Справимся.

Уверенность в голосе прозвучала естественно, и на мгновение я сам ощутил её как твёрдый камень под подошвами. Где-то глубже шевельнулась тревога, тихо подсказывавшая самый тяжёлый исход, при котором гостевой лист сменится камерой, а письмо королевского агента станет доказательством чужого замысла. Я позволил этой мысли существовать и пошёл к двери. Остальные двинулись следом.

Проходя мимо Матвея, я поймал его взгляд. Молодой караульный смотрел на нашу компанию с осторожным сочувствием, которое человек старается скрыть во время службы. В его глазах читалось знакомое ожидание: двери закроются, дознание затянется, а к вечерней смене ему скажут возвращаться к воротам одному. Подобное наверняка здесь случалось достаточно часто, чтобы перестать удивлять. Матвей едва заметно кивнул мне, словно прощаясь заранее. Я оставил этот жест без ответа и переступил порог.

Внутри Серый Дом оказался продолжением собственного фасада. Пол сложили из крупных плит, стены отполировали до тусклого блеска, а высокий потолок опирался на квадратные столбы, которые делили приёмный зал на широкие проходы. Свет падал через верхние окна и ложился на камень холодными прямоугольниками. Украшением служил один герб Железного Кулака на дальней стене, вырубленный неглубоко и оставленный без краски. Отсутствие роскоши придавало зданию особую тяжесть, словно здесь намеренно убрали всё, способное отвлечь человека от мысли о власти хозяев.

Возле двери стояли двое Серых Плащей. Первый был на шестой ступени, и держался так, что это выдавало в нем опытного бойца, пережившего достаточно схваток для утраты интереса к чужой браваде. Второй достиг седьмой, его меридианы держались ровно, а энергия собиралась возле плеч и кистей. Лица обоих сохраняли неприветливую неподвижность. Они пропустили нас внутрь после короткого осмотра, причём взгляд седьмого задержался на мне, когда видимо почувствовал разницу в ступенях.

В глубине зала стояла массивная стойка, сложенная из того же серого камня и накрытая сверху тёмной деревянной доской. За ней сидел человек в узком кафтане, склонившийся над письмом. Перо двигалось по листу медленно, выводя мелкие строки. Он дописал слово, посыпал чернила песком и лишь после этого поднял голову, словно вошедшие существовали для него только с той минуты, когда он закончил занятие.

Я положил футляр на стойку.

— Кай, мастер-кузнец. Прибыл с юга. Со мной четверо спутников.

Секретарь раскрыл футляр, проверил верхнюю печать и перевёл взгляд на каждого из нас. В его лице отсутствовало любопытство.

— Ожидайте, — произнёс он и указал пером в сторону стены.

Там стояла длинная скамья, тоже каменная, с отполированным сиденьем. Я прошёл к ней и сел первым, оставив место остальным. Эйра устроилась рядом. Ульф опустился с другой стороны и сразу ссутулился. Алекс сел возле него. Торн занял край, положил левую ладонь поверх перевязанной культи и замер.

Мы ждали.

Секретарь продолжал писать. Серые у двери сохраняли прежние позы. Из дальнего коридора иногда доносились шаги, после чего открывалась одна из внутренних дверей и через зал проходил очередной человек с табличкой под мышкой. Никто с нами не заговаривал. Тишина здесь имела чисто служебное назначение: заставляла пришедшего слышать собственное дыхание и вспоминать каждое дело, за которое его могли привести в этот дом.

Само устройство места внушало человеку, что оправдываться следовало уже за один факт появления под этой крышей. Каменная скамья ставила посетителя ниже секретаря. Стража держалась у него за спиной. Высокие окна лишали возможности видеть улицу и чувствовать течение времени. В этом заключался простой расчёт, отработанный на тысячах людей, которые садились сюда со своими бумагами и постепенно начинали ощущать себя виновными.

И почему-то мне сделалось тепло внутри — сам не ожидал от себя такой реакции.

Я посмотрел на герб Железного Кулака и представил мастера, который когда-то вырубал его в камне, стоя на помосте среди пыли и слушая указания какого-нибудь чиновника. Герб пережил того мастера. Чиновник тоже давно ушёл к предкам. Через эти двери продолжали водить людей, каждый из которых приносил с собой страх перед властью, а власть старательно поддерживала ощущение собственной вечности. Перед настоящей вечностью весь этот порядок казался тонким слоем окалины, выросшей на поверхности металла и возомнившей себя самим изделием. Люди рождались, занимали кресла, ставили печати, затем освобождали место следующим. Ци продолжала течение через камень и тела, сохраняя спокойствие, которому человеческие звания были безразличны.

Уголки губ сами собой поползли вверх, и я уже собирался позволить этой улыбке остаться, когда увидел Эйру рядом. Её пальцы лежали на колене слишком ровно. Алекс время от времени сжимал кулаки. Торн следил за дверями. Ульф смотрел на меня, ожидая знака, и его простое доверие сразу вернуло тревоге вес.

За себя я мог отвечать спокойно. Даже решётка мало что изменила бы внутри, поскольку стержень, выкованный за прожитые годы, уже принадлежал мне и оставался со мной в любом месте. Камера тоже имела стены, пол и воздух для дыхания. В ней можно было сохранить равновесие, дождаясь следующего шага. Но вот рядом сидели мои люди, которых я привёл в столицу, и их судьбы теперь зависели от слов, произнесённых мной перед дознавателем. Этого хватило, чтобы веселье ушло глубже.

Я медленно вдохнул через нос и опустил Ци к Нижнему Котлу. Огненный поток послушно стекал по меридианам, Очаг Равновесия принял его и пропустил сквозь тонкий слой Инь, после чего избыточное тепло покинуло тело вместе с выдохом. Воздух возле губ слегка похолодел. Страх за своих тоже оставался страхом, и пользы от него было мало. У нас имелись подлинные документы. Мы собирались открыть мастерскую. Каждый из спутников владел ремеслом, которое требовалось этому городу. Серый Дом оставался домом, сложенным из серого камня, а человек за стойкой просто любил заставлять посетителей ждать. Вот что на самом деле сейчас происходило.

Я снова посмотрел на стражу. Теперь передо мной стояли люди, потратившие годы на развитие силы и получившие обязанность проводить дни возле одной двери. Практик седьмой ступени встретился со мной взглядом. Заметив мою улыбку, он ещё сильнее свёл брови и придал лицу такую суровость, словно собирался одним выражением заставить меня вспомнить все прегрешения с детских лет.

Пришлось отвести взгляд к стене, потому что ещё несколько мгновений этого усердного старания — и смех всё-таки вырвался бы наружу.

Прождали мы около получаса, и всё это время в приёмном зале Серого Дома стояла та особенная тишина. Перо секретаря скрипело по бумаге, где-то за столбами приглушённо стукнула дверь, по каменным плитам прошёл человек в тёмном платье с табличкой под мышкой и скрылся в боковом проходе, а больше ничего не происходило. Дважды через зал провели людей: сперва немолодого мужчину в добротном кафтане, который держался с достоинством и всё же оглядывался на своих провожатых чаще, чем требовалось, затем худую женщину, прижимавшую к груди свёрнутый лист с печатью. Оба прошли к внутренней двери, оба исчезли за ней, и никто из них обратно не вернулся.

В какой-то момент мне показалось, что снизу, через толщу плит, донёсся крик. Звук был глухим, растянутым, лишённым слов, и он оборвался прежде, чем я успел повернуть голову. Возможно, там просто волокли по полу сундук, или скрипнули петли давно не смазанной двери, или сработала лебёдка подъёмника в служебном ходе. Утверждать с уверенностью я бы не взялся. Эйра рядом со мной чуть приподняла подбородок и замерла, вслушиваясь, потом опустила плечи и снова стала смотреть перед собой. Торн не шелохнулся вовсе, хотя человек, слышащий пустоты в породе на шестьдесят шагов, наверняка разобрал больше моего.

К секретарю подошёл один из внутренних служащих, наклонился к уху и произнёс несколько слов. Секретарь выслушал, не переставая писать, кивнул, дописал строку и лишь после этого положил перо поперёк чернильницы. Служащий ушёл тем же путём. Прошло ещё несколько минут, в течение которых секретарь перебрал стопку листов, переложил два из них поверх остальных и наконец поднял руку, показывая, что теперь мы существуем.

— Вас примет дознаватель Оттон Мерк, — произнёс он ровным голосом, в котором отсутствовало какое бы то ни было отношение к нам как к людям. — Подойдите.

Я поднялся, и следом за мной поднялись остальные. Скамья была холодной, за полчаса камень успел вытянуть тепло сквозь одежду даже у меня, а в ногах отдалось неудобство, которое исчезло после первых же шагов. Я подошёл к массивной стойке. Секретарь придвинул к себе лист, вписал в него несколько строк, посыпал написанное песком и стряхнул излишек в поддон. Потом достал из ящика печать, подышал на неё и приложил к бумаге.

Он поднял голову и кивнул одному из Серых Плащей, стоявших у входа. Тот двинулся было от стены, и в эту секунду секретарь снова посмотрел на меня, задержался взглядом дольше прежнего, скользнул по спутникам, вернулся к моему лицу и коротким жестом подозвал второго. Оба практика подошли и встали по сторонам от нашей группы.

— За мной, — сказал тот, что был седьмой ступени.

Я кивнул и пошёл. Мы миновали столбы, свернули в правый проход и спустились по широкой лестнице на один ярус вниз, где начинался длинный коридор с дверями по обеим сторонам, одинаковыми до неразличимости, отмеченными лишь вырезанными в камне номерами. Свет здесь давали масляные лампы в железных держателях, укреплённые высоко, так что тени от идущих ложились под ноги и никогда не поднимались выше колена. Воздух был сухим и чуть пыльным.

Возле одной из дверей провожатый остановился и постучал костяшкой пальца, дважды, негромко.

— Да-да, входите, — отозвался изнутри спокойный, почти любезный голос.

Практик приоткрыл створку и качнул головой, показывая мне проходить, вручив мне мои документы.

— Отдать лично, — сказал он твердо.

Я шагнул через порог, и позади сразу двинулись Эйра с Алексом, а Ульф уже наклонял голову, примеряясь к невысокому проёму.

— По одному, — жёстко сказал Серый Плащ, выставляя руку.

Я обернулся. Ульф остановился, растерянно посмотрел на меня, Алекс замер, Эйра встретила мой взгляд и едва заметно опустила ресницы, показывая, что всё понимает и держится с остальными. Торн стоял чуть позади всех, у стены, и следил за практиком.

— Иди, — повторил охранник тем же тоном.

Дверь закрылась за моей спиной с мягким стуком.

Комната оказалась тесной, шага четыре в ширину и немногим больше в длину, без окна, освещённая тремя свечами в простом подсвечнике. Стены здесь были из того же серого камня, что и всё остальное здание, отёсанного гладко и оставленного без побелки, отчего свет ложился на них тускло и никуда не отражался. Возле дальней стены стоял стол, за столом сидел человек, а перед столом располагался единственный стул с прямой спинкой.

Человек писал. Он поднял левую руку, не отрываясь от бумаги, и указал мне на стул, после чего снова опустил ладонь на край столешницы.

Я прошёл вперёд и сел, устраиваясь удобно, потому что торопиться было некуда. Разглядывая комнату, я думал о том, что помещение такого размера означает либо невысокий чин её хозяина, либо общий здешний порядок, при котором дознавателям намеренно не дают ни простора, ни вида из окна, оставляя человеку по обе стороны стола одно только лицо собеседника. Второе объяснение казалось мне более похожим на правду. Предметов на столе лежало ровно четыре: чернильница, песочница, стопка листов и узкая деревянная линейка, и все четыре располагались под прямыми углами друг к другу с такой точностью, что за этим угадывалась многолетняя привычка.

Значит, Оттон, подумал я про себя, рассматривая его.

Он был сер весь, целиком, и в этом заключалась его главная примета. Серый кафтан без отделки, серая кожа человека, годами живущего при свечах, седые волосы, зачёсанные назад и остриженные коротко. Пальцы хранили старые чернильные пятна, въевшиеся в кожу возле ногтей, и он время от времени тёр их большим пальцем, словно всё ещё надеялся оттереть. Лет ему было около пятидесяти. Ничего примечательного, ничего пугающего, ничего запоминающегося.

Наверху секретарь писал с высокомерием, растягивая паузы, чтобы посетитель успел прочувствовать своё положение. Этот писал явно потому, что не закончил дело, и мне сразу стало понятно, что представление здесь никто разыгрывать не собирается. Я сидел и ждал, ощущая внутри ровный покой, который лежал в основании всего остального. Тревога никуда не делась, она тихо шевелилась где-то ниже сердца, напоминая о четверых за дверью, но всё же она оставалась одной из вещей внутри меня, а не хозяйкой положения.

И вместе с этим покоем моя аура сама собой развернулась.

Я не выпускал Ци и не тянулся восприятием, ничего подобного мне и в голову не приходило. Просто присутствие расправилось, как расправляется дыхание у человека, который перестал держать плечи сведёнными, и в одно мгновение заполнило собой всю эту тесную комнату от пола до свода, коснувшись стен, свечей и стола.

Перо остановилось.

Оттон замер на середине буквы, посидел так мгновение, затем аккуратно, положил перо в углубление на краю чернильницы. Взял тряпицу, вытер пальцы, всё ещё не поднимая головы. Потом сложил тряпицу вдвое, отодвинул её к линейке и слегка улыбнулся, глядя в исписанный лист.

— Крепкая у вас аура, молодой человек, — произнёс он негромко. — И вы почти не боитесь.

Он поднял глаза. Взгляд у него оказался светлым, водянистым и внимательным. Я понял, что этот человек смотрит на меня с того самого мгновения, как я вошёл, просто делает это не глазами.

— Тридцать лет через эту комнату идут люди, — продолжил он тем же ровным голосом. — Все садятся на этот стул. Купцы, мастера, солдаты, послы, беглые монахи, королевские подрядчики. Каждый входит со своим страхом, и страхи эти, поверьте, различаются между собой куда меньше, чем принято думать. За тридцать лет я выучил их наизусть, как псаломщик выучивает свои строки. А вы сидите и смотрите на мои свечи. Для меня это удивительно, сродни представлению, какого я прежде не видел ни разу.

Я улыбнулся ему в ответ, потому что улыбка пришла сама.

— Зачем мне вас бояться, почтенный? Вы производите впечатление приятного человека, который любит своё дело и знает его до последней мелочи. В этом мы с вами, кажется, похожи.

Оттон чуть склонил голову набок и принялся меня разглядывать. Делал он это долго, без спешки и без смущения, как разглядывают вещь, попавшую на стол оценщика.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Вы правы. Дело своё я люблю и спорить с этим не стану, было бы глупо. Однако всякое дело, даже самое любимое, порой приедается человеку. Вам не доводилось замечать за собой такого?

Забавный выходил разговор. Я сидел в подземном ярусе Серого Дома, в комнате без окон, где меня должны были расспрашивать о дорогах, печатях и людях, оставшихся за морем, а вместо этого пожилой дознаватель заводил беседу о любви к ремеслу. За этим наверняка стоял расчёт, потому что человек, расслабившийся в приятной беседе, говорит вдвое свободнее человека настороженного. Я перебрал в уме несколько способов увести разговор в сторону и отбросил их все, поскольку врать здесь было бы и опасно, и попросту неинтересно.

— Мне думается, любовь и скука плохо уживаются вместе, — сказал я.

— Вы действительно так считаете? — Оттон подался вперёд, и в его лице впервые обозначилось что-то живое.

— Да. Когда любишь работу, скучно не бывает. У наковальни каждый день новый, потому что металл каждый день другой, и человек, который его заказал, тоже другой. А если стало скучно, значит, любить уже перестал и держишься за дело по привычке.

Он сложил руки на столе одна поверх другой и замолчал. Молчание длилось довольно долго, свеча справа от него потрескивала и роняла воск на поддон, а я видел совершенно ясно, что этот серый человек сейчас всерьёз обдумывает сказанное, будто примеряя мои слова к чему-то своему, о чём я не имел понятия.

— Занятно, — произнёс он наконец и провёл большим пальцем по чернильному пятну возле ногтя. — Что же, к делу. Дайте ваши бумаги.

Я кивнул. Бумаги я подал через стол, положив футляр так, чтобы дознавателю осталось только протянуть руку. Он принял его с той же неспешностью, с которой прежде вытирал пальцы. Улыбка у него получилась мягкая, почти домашняя, из тех, которыми встречают соседского мальчишку, зашедшего попросить огня для очага, и всё же в водянистых глазах при этом зажёгся ясный блеск, будто под серым кафтаном, серой кожей и серыми стенами прятался живой человек, выходивший наружу через один только взгляд. Оттон развязал шнур, вынул листы, разложил их перед собой, убрав собственную незаконченную запись, и склонился над ними, чуть придвинув подсвечник.

Читал он долго. Сначала прошёл глазами подорожную с пограничной заставы, потом взял письмо агента и держал его дольше, поворачивая лист под свет так, чтобы восковой оттиск перстня ложился под разными углами. Время от времени он издавал негромкие звуки, из которых у меня никак не складывалось общее суждение. Один раз хмыкнул, разбирая строку. Потом фыркнул чему-то и потёр переносицу. Потом зашикал совсем тихо, будто останавливал кого-то невидимого, кто мешал ему думать. Потом сощурился и просидел так с полминуты, глядя на подпись-змейку. Потом улыбнулся уголком рта и бросил на меня короткий взгляд поверх листа, короткий и цепкий, взгляд которым сверяют портрет с человеком, по которому его писали, и сразу же вернулся к бумагам.

Наконец он собрал листы, положил перед собой, поставил на стол локти и опустил подбородок на сложенные вместе кисти. Смотрел он при этом всё так же вниз, на бумаги, и молчал достаточно долго.

— Серьёзная у вас бумага, молодой мастер, — произнёс он наконец. — Печать здесь принадлежит человеку, чьё слово в определённых обстоятельствах равняется слову Короны. Он не просто удостоверяет ваш переход. Он весьма настойчиво рекомендует принять вас, дать вам оседлость и позволить держать в столице собственное дело. Такие рекомендации пишутся редко, и пишутся они кровью тех, кто их подписывает, поскольку за каждого рекомендованного подписавший отвечает головой.

Он помолчал ещё немного, всё так же глядя в стопку.

— Каким же образом вы свели с ним знакомство?

Этот вопрос я ждал ещё с дороги и обдумал его в повозке между дубравами, поэтому отвечать взялся почти правдой, переменив лишь то, без чего правда становилась опасной.

— Он появился на Иль-Ферро, когда королевский флот уже стоял в проливе, и остров жил ожиданием высадки. Насколько я понял, ему было поручено разыскивать среди тамошних мастеров тех, кто способен работать на Корону, и склонять таких людей к переходу. Обо мне он знал прежде, чем нашёл меня, знал про мою работу на острове и про то, что было раньше, в Каменном Пределе. Он пришёл сам, разговаривал спокойно и сделал предложение. Я к тому времени успел довольно хорошо разглядеть, как у них там устроена власть, и разочароваться в ней окончательно. На Иль-Ферро нет одной руки, которая держала бы остров. Есть Совет Искр, где каждый мастер сидит хозяином в своём направлении и тянет дело в собственную сторону, а грандмастер уговаривает их по одному, вместо того чтобы приказывать. Предложение я принял с благодарностью.

— Да-да. Да-да, — проговорил Оттон, покачивая головой в такт собственным мыслям.

Он опять замолчал, и на этот раз пауза вышла тяжелее прежних.

— Человек, о котором мы говорим, действительно находился на Иль-Ферро, — сказал он затем. — Он состоял на службе, выполнял в тылу неприятеля поручения особого свойства и наделён был правом обещать от имени Короны многое, включая оседлость, покровительство и цеховое дозволение. Всё это мне известно. Известно мне и другое, и вот тут, мастер, начинается наша с вами трудность. Связь с ним потеряна. С того самого времени, как королевский флот ушёл от проливов, от него не приходило ни донесения, ни знака, ни весточки через третьи руки. Бумага ваша подлинная, я это вижу и говорю вам прямо. Почерк его, перстень его, слог его, и легенда ваша ложится на неё отлично. Беда единственно в том, что человека нет. А коли человека нет, то никто в Короне не скажет, при каких обстоятельствах он это писал, в каком положении находился и чего от него в тот час хотели те, кто стоял рядом.

Я помолчал, дав себе несколько мгновений, потому что торопливый ответ здесь стоил бы дороже молчания.

— Я понимаю, в какое положение это ставит вас и нас, — сказал я. — Человек этот встретился со мной, мы поговорили, он написал письмо и отдал его мне. Что случилось с ним после, я знать не могу. На острове в те дни творилось такое, что люди пропадали целыми улицами, и гора там ходила ходуном, и в кавернах под Цитаделью было существо, из-за которого едва не рассыпался весь город. Отвечать за его судьбу я не в силах.

Оттон чуть подался вперёд.

— Какие же ваши заслуги подвигли столь осторожного человека предложить вам подобное?

— Мне двадцать лет, — сказал я. — Я выковал оружие, которым убили морского зверя в водах близ Иль-Ферро. Того самого, ради которого Корона отправила туда сорок кораблей. Оно пробило броню и достало до духовного узла, и после этого мясники вскрыли тушу и вынули ядро. Тем, что ядро в конце концов оказалось у Короны, ваш король обязан в том числе моей работе.

В тесной комнате сделалось очень тихо. Оттон замер, и я увидел, как за тридцать лет отработанное спокойствие на мгновение дало трещину, потому что подобного разворота он определённо не ждал ни от меня, ни от этого утра. Он выпрямился, отвёл ладони от лица и положил их на стол ладонями вниз.

— Это невозможно доказать, — сказал он ровно. — При всём вашем желании и при всей моей доброй воле. Ни единой бумагой, ни единым свидетелем, до которого я мог бы дотянуться отсюда.

Я тоже подался вперёд, и говорил дальше тихо.

— Это можно доказать одним способом. Делом. Ради него я и приехал в Соль-Арк. Вольные Города раздроблены, и раздробленность у них двойная: врозь лежат их земли, врозь тянут их правители, и семь городов никогда не сумеют сговориться быстрее, чем один человек примет решение. Оттого они слабы, и оттого рано или поздно кончатся. Альдория мне дом, я родился в Каменном Пределе и вырос под властью Короны. Ваш король стар, и всё же он держит страну крепкой рукой, по старым добрым правилам, а сила стоит ровно до тех пор, пока её держат в одних руках. Мне такое устройство по нраву. А столица ваша произвела на меня впечатление, какого я, признаться, не ожидал, потому что здесь даже дверная петля в лавке сидит так, как её ставили деды и прадеды, и это видно с первого взгляда.

Я смотрел ему прямо в глаза и старался видеть перед собой человека, а не должность. Не вершителя судеб в комнате без окон, не серую тень с печатью, а пожилого мужчину, который тридцать лет слушает чужое враньё при трёх свечах, оттирает чернила с пальцев и, судя по всему, давно не получал от своего дела той радости, о которой мы с ним только что говорили.

— Эта бумага стала для меня подарком, — сказал я. — Она пришла ровно в тот час, когда была нужнее всего. Я стоял тогда посреди чужого острова и не знал, куда себя деть и на что потратить оставшуюся жизнь. И вот она у меня в руках, и вот я здесь. А хотим мы теперь очень немногого. Открыть в этом городе мастерские. Кузнечную и алхимическую, потому что человек, который стоит сейчас за вашей дверью, лучший лекарь из всех, кого я встречал, и в Башне Целителей Духа его держали не для украшения. Мы хотим делать то, что умеем лучше всего на свете. Любые проверки я приму. Любое сотрудничество приму. Взносы, пошлины, поручительства, ежемесячную явку с биркой, Книгу Сильных, отметки у квартального при перемене жилья. Если Серый Дом искал людей, от которых столице будет одна польза и ни одной хлопоты, то вы их нашли, почтенный Оттон.

Я улыбнулся ему. Улыбка вышла спокойная и тёплая, без всякого усилия с моей стороны.

Со мной что-то произошло за последние недели, и я понимал это очень ясно, сидя на жёстком стуле в подземном ярусе Серого Дома. Прежде мне пришлось бы держать лицо, следить за голосом и выстраивать каждое слово. Теперь слова шли сами, покой шёл вместе с ними, а моё присутствие давно уже ощущалось в этой каморке от пола до свода, заполняя её целиком, обтекая стол, подсвечник, стопку бумаг и самого дознавателя, будто в комнате медленно поднималась тёплая вода.