— Защищать Альдорию по одному лишь приказу я не обещаю, — ответил я после короткого раздумья, удерживая взгляд Ролана Вехта. — Корона для меня пока остаётся именем на бумаге, а правителя своего я видел только на монетах. Клятва в таких обстоятельствах выйдет пустой, и вы первым услышите пустоту в моих словах. Я стану защищать людей и место, которые признаю своими, и тогда пойду до конца, поскольку иначе жить не умею. В Соль-Арк я пришёл ради ремесла, и мой молот принесёт Короне куда больше пользы, чем кулаки. Такой ответ у меня есть. Другого сегодня дать не могу.

После моих слов в Весовой стало так тихо, что я услышал, как потрескивает фитиль ближайшей лампы. Пламя тянулось вверх тонким жёлтым язычком, возле обгоревшего края собиралась капля масла, и даже Пых замер у меня на плече, втянув усики. Ролан Вехт продолжал смотреть мне в лицо с неподвижностью человека, который будто уже услышал главное, теперь же проверял, не начну ли я торопливо смягчать сказанное. Желание добавить несколько удобных слов возникло почти сразу. Я позволил ему пройти и раствориться. Всё, что следовало сказать, уже прозвучало, а попытка поправить собственный ответ превратила бы его в плохо подогнанную заплатку.

Вехт разомкнул пальцы, лежавшие на животе, потёр большим пальцем костяшку другой руки и медленно отступил на шаг. По его лицу всё ещё невозможно было понять итог, однако тяжесть в комнате ослабла, словно кто-то приоткрыл заслонку над очагом и дал жару уйти в трубу.

— За двадцать лет при Верхнем списке я выслушал достаточно людей, присягавших без запинки, — произнёс он, подходя к столу мерщика. — Они называли Корону матерью, короля отцом, а себя его верными псами, готовыми лечь под копыта по первому слову. Через год один из таких торговал сведениями о караулах. Другой исчез вместе с жалованьем своей сотни. Гладкая присяга часто стоит дешевле медяка, поскольку человек заранее выучил её ради того, чтобы получить нужную бумагу. Ваш ответ способен доставить хлопоты писцам, зато мне с ним работать легче.

Он придвинул лист Верхнего списка и взял перо. Чернила легли густо, с блеском, и я видел перевёрнутые строки, хотя разобрать почерк с моего места не мог. Вехт писал медленно, останавливаясь после каждой фразы, будто проверял вес слов прежде, чем оставить их в книге. Закончив, он окликнул мерщика и помощницу. Они вошли, подошли к нему. Он повернул лист к мерщику и прочёл запись вслух, сверяя её с результатом Весовой:

— Восьмая ступень, верхний порог. Внутреннее восстановление особого типа. К строевой службе расположения не проявляет. Ценность для Короны ремесленная, чрезвычайная. Воинский учёт сохраняется по общему уложению Верхнего списка.

Последняя строка была ожидаемой. Полной свободы город мне всё равно давать не собирался, но теперь я хотя бы видел длину цепи, которую он пытался закрепить на моей ноге. Она позволяла дойти до мастерской и встать у собственного горна. На первое время этого хватало.

Я ждал подвоха почти с той минуты, когда переступил порог Дома Сильных, представляя себе чиновника, который услышит лишь слово «восьмая» и сразу начнёт прикидывать, в какой отряд меня удобнее поставить. Вместо такого человека я встретил усталого профессионала, хорошо знавшего цену лёгким клятвам. Утром похожее чувство возникло в кабинете Оттона Мерка. Дважды за один день казённая оправа раскрывалась, и внутри обнаруживался человек, любящий своё дело достаточно сильно, чтобы видеть собеседника по-настоящему. Соль-Арк всё ещё давил камнем и бумагой, однако давление перестало казаться безликим. У каждого стола сидел кто-то живой, со своим опытом и своим мерилом правды.

— Кажется, вы пропустили второй вопрос, — сказал я, когда Вехт вернул перо в чернильницу. — Сначала их было три. Про опыт вы спросили, затем сразу перешли к готовности служить Короне. Или вопрос об убийстве считался вторым?

Вехт снял со спинки табурета плащ и расправил бурую подкладку ладонью.

— Вопросов к вам будет много, мастер Кай, и сегодняшний разговор составляет лишь начало. Железный Кулак уже держит ваше дело у себя. Дом Грифонов теперь тоже знает ваше имя. Вскоре о вас узнают люди, чья обязанность начинается там, где заканчивается городская стена. Отвечать придётся в подходящее время и в подходящем месте. Сегодня я услышал достаточно, чтобы ваша запись получила число, а вы — бирку.

Слова прозвучали буднично. Оттого предупреждение ощущалось серьёзнее. Вехт явно не пытался напугать меня будущими допросами; он сообщал порядок, по которому жил этот город, и в этом порядке человек моей ступени уже не мог раствориться среди трёхсот тысяч жителей. Я кивнул, принимая сказанное, после чего пожилой мерщик поставил под записью свою подпись, помощница добавила знак Весовой, а Ролан Вехт приложил к бумаге тяжёлую печать Дома Грифонов. Металл ударил по столу глухо, и звук прошёл по круглой комнате короткой волной.

— Теперь в залу, — сказал мерщик. — Писец завершит запись и выдаст бирку. Поверенный обязан присутствовать до окончания всех действий по Верхнему списку.

— Обязан, — подтвердил Вехт с выражением человека, которому устав только что напомнил о лишней четверти часа жизни. — Потому идёмте, мастер. Ваш зверь уже прожёг взглядом половину моих пуговиц, и мне любопытно увидеть, как столичные писцы станут вписывать его в закон.

Пых действительно следил за ним с предельным вниманием. Услышав, что речь идёт о нём, зверёк поднялся на задние лапы и издал сухой треск. Вехт ответил ему сдержанным кивком, словно перед ним находился ещё один практик Верхнего списка, после чего открыл дверь и первым вышел в узкий проход.

В приёмной зале люди по-прежнему ждали у оград. Малый список продвинулся едва заметно, Средний продолжал жить своей неторопливой жизнью, и только правый стол пустовал. Наше появление снова собрало взгляды, а присутствие поверенного Грифонов заставило писцов распрямить спины. Тот, который начинал мою запись, принял лист обеими руками, прочёл заключение, сравнил подписи и достал из-под стойки узкую металлическую пластину. Бирка была величиной с два сложенных пальца, края её закруглили, а в верхней части пробили отверстие под шнурок. Писец уложил пластину на малую наковаленку, выбил несколько знаков тонкими штемпелями и протянул её женщине за соседним столом, которая покрыла углубления тёмным составом. Через несколько мгновений моё имя и отметка Верхнего списка стали видны даже издали.

— Носить при себе постоянно, — зачитывал писец, пока женщина сушила состав над лампой. — При перемене жилья известить квартального до следующего боя Часов. При выходе из города предъявлять у ворот. В период военного положения являться в Дом Сильных один раз за полный месяц для подтверждения места пребывания. Утрата бирки требует немедленного заявления. Умышленное сокрытие утраты рассматривается как уклонение от учёта.

Он говорил тем ровным голосом, каким люди читают один и тот же текст по сотне раз, затем положил готовую пластину перед собой и перевёл взгляд на Пыха.

— Теперь фамильяр. Углевик огнистый, окрас пламенный, кличка Пых. Владелец Кай из Верескового Оплота, Верхний список. Ответственность владельца распространяется на всякое нарушение городского закона, совершённое зверем, а также на вред, причинённый фамильяру по недосмотру владельца.

— Ему все-таки тоже положена бирка? — спросил я, вспомнив прежний разговор.

— Положена, — ответил писец. — Зверю её вешать не требуется. Владелец носит обе. Закон исходит из того, что фамильяр не умеет предъявлять бумагу караулу.

— Этот, может статься, сумеет, — заметил я. — Только брать её обратно откажется.

Писец пропустил замечание мимо ушей и достал вторую пластину, размером в половину первой. На ней появился знак духовного зверя и короткая запись с именем владельца. Вехт стоял возле стойки, держа плащ на локте, и наблюдал за работой с первым проблеском развлечения в неподвижных глазах.

— Я ещё хотел уточнить владельца, — сказал я. — Большую часть времени Пых проводит с Ульфом, который ждёт нас снаружи. Он его кормит и понимает лучше всех.

— Какой разряд у названного Ульфа? — спросил писец.

— Ступени у него нет.

— Владеть фамильяром он по закону не может. Духовная тварь записывается на практика, способного удержать её силой собственной Ци в случае помрачения ядра. Человек без Закалки может считаться смотрителем при звере. Ответственность всё равно останется на вас.

Пых в этот миг показательно раздулся на моём плече, шерсть его налилась багровым светом, а из кончика хвоста сорвалась искра. Она легла прямо на ведомость и прожгла возле строки маленькую круглую дыру. В воздухе запахло подпалённой бумагой. Писец посмотрел на дымящийся край, взял щепоть песка и засыпал прожжённое место, сохранив прежнее выражение лица.

— Впишем как первое предупреждение фамильяру, — сообщил он после короткого раздумья. — Последующие повреждения казённых ведомостей облагаются платой за новый лист.

Ролан Вехт кашлянул в кулак. По тому, как дёрнулась глубокая складка возле его рта, я понял, что кашель прикрывал смех. Пых же уселся с видом существа, полностью удовлетворённого итогом первого знакомства с городской властью.

Писец выбил на малой бирке последний знак, вытер металл тряпицей и положил обе пластины рядом. В этот момент из боковой двери вошёл караульный, несущий свёрток с Древним Духовным Камнем. Следом за ним появились двое практиков, которых я видел в Малом списке: один носил кожаную куртку торговой охраны, второй пришёл в простой рубахе с вышитым знаком мельницы. Оба выглядели озадаченными тем, что их внезапно позвали свидетельствовать возврат чужого имущества.

Писец развернул опись, сверил узел на ткани и показал печать присутствующим. Караульный разрезал шнур, раскрыл свёрток, и прозрачно-голубой кристалл лёг на серое полотно. Оранжевые прожилки внутри дрогнули под светом ламп. Охранник торговцев тихо присвистнул и тут же сделал вид, что просто прочищал горло.

— Артефакт духовный, стихийный состав двойной, — прочёл писец. — Внешних повреждений при сдаче не установлено. Состояние при возврате соответствует состоянию при приёме. Свидетели подтверждают целостность упаковочной печати.

Оба практика по очереди коснулись края листа и назвали свои имена. Писец внёс их в нижнюю строку, после чего подвинул камень ко мне. Я взял кристалл и ощутил знакомое течение под гладкой поверхностью. Холодная глубина откликнулась на Огонь в моих каналах, и Очаг Равновесия принял этот отклик спокойно.

— По военному уставу опись артефакта данного разряда направляется в Дом Тайных Троп, — добавил писец тем же будничным тоном, словно сообщал о цене чернил. — Копия останется в хранилище Дома Сильных. При отчуждении вещи владелец обязан уведомить квартального либо ближайшую палату учёта.

Я завернул камень и убрал под рубаху.

— Понятно.

Внутри это короткое слово отозвалось тяжестью. Ещё утром кристалл существовал только для меня и моих спутников. Теперь у него появилась строка в казённой ведомости, а строка уже отправлялась в Дом Без Окон. Бумага Соль-Арка обладала собственной жизнью: покидала один стол, проходила через чужие руки и открывала двери людям, которых владелец записанной вещи никогда не видел. Камень следовало поглотить при первой безопасной возможности. Любопытство Тайных Троп могло принять любую форму, и ждать, пока оно постучит в дверь гостевого дома, я не собирался.

Свидетелей отпустили. Писец занялся окончательным заполнением книги, а я повернулся к Вехту, который уже накинул плащ на плечи и собирался уходить.

— У меня остался вопрос, связанный с городским запретом на применение Ци. Работа у горна подпадает под него? Я вливаю силу в металл, иногда веду поток через рунные русла. Для мастера моего направления это часть ремесла.

Вехт задержался возле боковой двери и посмотрел на меня с живым профессиональным интересом, который прежде появлялся у него только во время доклада мерщика.

— Закон смотрит на направление потока и место его завершения. Когда Ци входит в заготовку и остаётся внутри металла, действие считается ремесленным. Когда поток покидает рабочее место и воздействует на человека либо городское имущество, начинается применение силы. Помещение при этом должно иметь цеховое дозволение, где указывается характер ремесленных техник. Для практика Верхнего списка требуется отдельная отметка о работе с плотными потоками. Мастерская должна быть тоже соответствующего порядка и категории.

— Значит, в арендованном сарае я пользоваться Ци у горна не смогу.

— Сможете, если желаете получить обвинение в устройстве незаконного места духовной практики, — сухо ответил Вехт. — Мастерская должна быть зарегистрирована. Цех обязан осмотреть горн и внести ваши способы работы в дозволение. После этого металл можете насыщать в пределах двора. За всякий выброс за границы двора спросит Железный Кулак.

Он кивнул на прощание и скрылся за дверью.

Один вопрос решился и тут же поднял следующий. Чтобы легально ковать с Ци, мне требовался собственный двор. Для двора требовалось дозволение цеха. Без дозволения моё ремесло лишалось большей части того, что делало его моим. Соль-Арк успел связать горн с бумагой прежде, чем я нашёл сам горн, и от этой мысли хотелось рассмеяться. В здешнем городе даже огню полагалось сперва отметиться у писца.

Мне передали две бирки и заставили расписаться в книге. Я убрал пластины в кошель, прижал ладонью камень под рубахой и отошёл от стойки, освобождая место следующему человеку. Только теперь удалось оглядеть залу целиком.

Эйра и Торн всё ещё находились возле ограды Среднего списка. Торн стоял у столба, придерживая перевязь, а Эйра разговаривала с писцом. По напряжению её плеч я понял, что разговор ходит по кругу. Писец задавал вопрос, Эйра отвечала, после чего тот листал книгу и возвращался к уже сказанному. Когда я подошёл ближе, он в третий раз спросил, кто допустил её к горну на Штормовой Гряде и на каком основании женщина получила право на кузнечное ремесло.

Рядом со мной стоял мужчина лет тридцати в дорожном плаще. На шее у него висела свежая бирка Малого списка. Он проследил за моим взглядом и сочувственно поморщился.

— С женщинами у них всегда долго, — сказал он вполголоса. — Особенно когда женщина заявляет кузнечное дело и имеет ступень. В старые времена к записи таких почти не допускали. Сейчас порядок смягчили, а книги сохранили прежние строки, и писец каждый раз пытается понять, куда впихнуть случай, для которого места не оставили.

— Откуда знаете? — спросил я.

— Жена моя на второй ступени. Травница при родильном дворе. Мы три года назад проходили эту же муку и прокляли тот день прежде, чем добрались до подписи. Её спрашивали, кто дозволил женщине укреплять тело, словно Ци сперва должна была заглянуть под юбку и получить разрешение старшины. В конце позвали смотрителя, он вписал её как помощницу лекаря, хотя она половину квартала на свет приняла. Ваша спутница справится. По лицу видно, что писец раньше устанет.

Я поблагодарил его и снова посмотрел на Эйру. На щеках у неё ходили желваки, глаза стали светлее обычного, а пальцы лежали на перекладине ограды с такой силой, что побелели костяшки. Желание подойти и прекратить эту волокиту поднялось мгновенно. Мне хватило бы назвать свою ступень и потребовать старшего, после чего писец наверняка задвигался бы быстрее.

Но я все таки остался на месте.

Помощь такого рода отняла бы у Эйры именно то, ради чего она всю жизнь дралась. Она приехала сюда кузнецом, прошла Иль-Ферро собственными руками и имела полное право войти в городскую книгу под своим именем. Моё вмешательство превратило бы её победу в милость, полученную через мужчину Верхнего списка. Не уверен до конца, но возможно, что так оно и было бы. Выдержать это понимание оказалось тяжелее разговора с Вехтом.

Тут же я поймал себя на другой мысли: пусть учится стоять за себя. От неё стало стыдно. Эйра стояла за себя задолго до нашей встречи. Ребёнком она работала у однорукого Хальвара, затем ходила по чужим кузням и добралась до Иль-Ферро без поручителя. Учиться сейчас следовало мне. Говорить о её самостоятельности и в глубине души ждать, что без моего плеча она пошатнётся, означало снисходительность, только одетую в заботу.

Писец вновь поднял голову:

— Кто подтвердит, что на Штормовой Гряде женщины допускаются к самостоятельной работе у горна?

Эйра ответила спокойно, хотя голос её стал твёрдым:

— Подтвердит всякий человек, который прожил на Гряде хотя бы одну зиму. Когда шторм уносит половину лодок, а в шахте обваливается крепь, остров не спрашивает, чьи руки держат молот. Хальвар Однорукий учил меня семь лет. После его смерти я работала в кузнях на четырёх островах. На Иль-Ферро моё ремесло признали испытанием Нижнего Круга. Если вашей книге требуется имя человека, дозволившего мне стать кузнецом, впишите Хальвара. Он мёртв, зато слово своё передал в моей работе. Ежели требуется живой свидетель, мастер Кай видел меня у горна. Мастер Арно с Иль-Ферро тоже видел. Ваша палата может отправить запрос и получить ответ с печатью Гильдии. До той поры запишите то, что стоит перед глазами: четвёртая ступень, кузнечное ремесло, работа со стихией Ветра.

Писец несколько мгновений смотрел на неё, потом опустил глаза и начал писать. Мужчина рядом со мной удовлетворённо хмыкнул и ушёл к выходу.

Эйра получила лист для замера, отошла от стойки и сразу увидела меня. Напряжение ещё держалось в плечах, а в глазах уже появился знакомый ясный блеск.

— Ты кажется весь взмок, — сказала она, подойдя ближе. — Хотя стояла там я.

Я провёл ладонью по лбу и действительно обнаружил испарину.

— В Весовой жарко.

Торн издал короткий глухой звук, который у него заменял смех. Эйра посмотрела на него с мимолётным удивлением, после чего уголок её рта дрогнул.

— Меня отправляют на замер, — сказала она. — Торна сейчас будут расспрашивать о повреждённых каналах. Алекс даже к столу ещё не подошёл.

Я оглянулся на Малый список. Алекс стоял у ограды с лицом статуи, перед ним оставались трое, а писец подробно разбирал бумаги молодого практика в кожаной куртке. Судя по темпу, до вечера отсюда могли выйти далеко не все.

— Я буду ждать снаружи вместе с Ульфом, — сообщил я. — Покажусь ему, пока он не решил, что Дом Сильных съел нас целиком. Когда закончите, выходите на площадь.

Эйра кивнула и направилась к башне. Торна уже позвали к стойке, и он подошёл туда с мрачной готовностью человека, заранее решившего отвечать ровно столько, сколько потребуется. Алекс лишь поднял руку, показывая, что услышал. Выглядел он при этом так, словно его давно законсервировали в собственном раздражении.

На площади Ульф сидел у стены возле ступеней, привалившись затылком к камню, и спал. Огромные ладони лежали на коленях, рот слегка приоткрылся, а солнечный свет падал на лицо через край карниза. За всё время нашего отсутствия он с места не сошёл. Я сел рядом, вытянул ноги и несколько минут просто смотрел на площадь, где редкие прохожие пересекали светлую мостовую, обходя нас по широкой дуге.

Вроде бы обошлось. Бирки лежали в кошеле. Камень вернулся ко мне. Воинская петля осталась достаточно свободной. За спиной продолжал жить Дом Сильных, внутри которого мои спутники вели собственные разговоры с городом. Впервые за этот длинный день от меня ничего не требовалось.

Будить Ульфа я не стал, а вот Пых решил иначе. Зверёк спустился по моему рукаву, прыгнул на колено великана, оттуда взбежал по груди и уселся прямо у него на макушке. Светящийся хвост скользнул по носу.

Ульф всхрапнул, открыл глаза и поднял обе ладони к голове.

— Пых! Пых вернулся! — радостно объявил он, снимая зверька и прижимая к щеке. — Ульф ждал. Пых тоже ждал Ульфа?

Мышь затрещала, потёрлась о его усы и выпустила несколько искр.

— Ждал, — подтвердил я. — Ещё успел получить первое предупреждение за порчу казённой бумаги.

Ульф посмотрел на меня с тревогой.

— Пых плохое сделал?

— Пых прожёг ведомость. Теперь он официально числится углевиком огнистым и записан на меня, потому что владельцем фамильяра может быть только человек с Закалкой. Ты остаёшься его смотрителем.

Великан погрустнел и погладил Пыха одним пальцем.

— Значит, Пых теперь Кая?

— Пых принадлежит самому себе. В книге за него отвечаю я. Для городской стражи этого достаточно.

Ульф подумал, шевеля губами, затем осторожно кивнул.

— Кай отвечает за всех. За Ульфа тоже. Значит, хорошо.

— Есть ещё одно правило. По городу с Пыхом лучше ходить пореже. В мастерской ему будет безопаснее, а нам спокойнее. Если он подпалит чужой навес, взыщут с меня. Если кто-нибудь попытается его поймать, беды окажется ещё больше.

Ульф прижал зверька к груди. Пых высунул голову между его пальцев.

— Пых будет в мастерской. Ульф сделает ему место возле горна. Тёплое и хорошее. А гулять будем во дворе, когда ворота закрыты.

— Вот и договорились.

Мы сидели возле стены, пока Часы Строителей не ударили ещё дважды. Дом Сильных выпускал людей понемногу. Первой вышла Эйра с биркой в ладони, следом появился Торн, у которого металлическая пластина уже висела на шнурке возле груди. Алекс задержался дольше всех и выбрался на площадь к вечеру, бледный от голода и злой на весь установленный в Соль-Арке порядок. Свою бирку он убрал так глубоко в короб, словно надеялся больше никогда её не видеть.

К гостевому дому мы вернулись, когда на улицах зажигали первые лампы. В общей зале «Трёх Балок» уже подавали ужин. Смотритель выделил нам длинный стол возле стены, предупредив, что мебель крепкая и выдержит даже Ульфа, после чего распорядился принести ячневую кашу с мясной подливой. Через некоторое время возле локтей появились кружки пива, а посреди стола поставили хлеб на деревянной доске. После целого дня казённых коридоров простая еда пахла лучше любого праздничного угощения.

Бирки мы выложили рядом на край стола. Они лежали, словно дневной улов, отличаясь размером и знаками разрядов. Ульф держал маленькую пластину Пыха обеими руками и разглядывал каждую черту. Сам зверёк сидел возле миски, выпрашивал кусочки мяса и делал вид, что городская запись его нисколько не касается.

О Доме Сильных мы говорили мало. Главное уже случилось: каждого вписали, бумаги выдали, и завтра можно было заниматься дворами. Спутники изредка поглядывали на меня, будто все же ожидая рассказа о Весовой и поверенном Грифонов. Я ограничился тем, что назвал запись подтверждённой и сообщил про необходимость зарегистрированной мастерской для работы с Ци. Камень под рубахой ощущался тяжёлым, сведения о нём уже шли к Тайным Тропам, однако вечером за этим столом тревога могла подождать.

— Начнём с Кожевенного съезда, — сказал я, вытирая хлебом подливу со дна миски. — Двор вдовы Терции ближе всего к Постоялому Ряду. Утром посмотрим, сколько там места и куда выходит общий проход. Алексу надо самому постоять возле дубилен и понять, сможет ли он там работать.

— Пяти вдохов хватит, — отозвался Алекс. — Если Бертольд описал запах честно, я развернусь после третьего.

— После съезда пойдём в Тихий Проулок. Сам двор Мазо можно осмотреть с улицы, потом двинемся к Большой Бирже и разыщем поверенного Ремо. До полудня он должен быть там.

Эйра отломила кусок хлеба и задумчиво провела пальцем по корке.

— У шорника сперва посмотрю тягу. Если ветер идёт вдоль проулка, дым можно поднять выше крыш. При поперечном ветре соседи станут дышать нашим углём каждый день.

— Последним оставим Медный Ряд, — продолжил я. — У водокачки найдём смотрителя Нино, дадим ему медяк и войдём во двор Виго. К тому часу уже будем понимать, с чем сравнивать.

— Лучшее место оставляешь напоследок, — заметил Торн. — Правильно. После него прочие дворы покажутся хуже, чем есть.

— Потому и оставляю. Сначала посмотрим на то, что нам готовы отдать. Потом увидим то, за что придётся бороться.

Ульф поднял голову от бирки.

— А Пых пойдёт смотреть мастерскую?

Мы переглянулись. Алекс прикрыл глаза, словно предчувствуя новый спор с законом.

— Пойдёт, — решил я. — Под рубахой и без знакомства с казёнными ведомостями.

Пых радостно треснул, а смотритель за стойкой настороженно поднял голову. Ульф быстро накрыл зверька ладонью и зашептал ему, что в приличном доме полагается вести себя тихо.

Я смотрел на своих поверх стола и чувствовал, как внутри собирается давно знакомое спокойствие. Подобные вечера случались в Бухте, когда я заходил в таверну после работы и находил там знакомые лица, или когда Ульф с Алексом всё-таки приходили ко мне домой на ужин. Теперь рядом сидела Эйра, Торн слушал разговор, склонив пепельную голову, а Пых пытался вытащить мясо из-под ладони Ульфа. Снаружи жил огромный чужой город, где моё имя уже вписали в несколько книг, однако за этим столом всё было устроено просто. Свои собрались рядом, и этого хватало для удовлетворения жизнью.

Мастерская всё чаще представлялась мне целью, способной заполнить жизнь целиком. Я пришёл в Соль-Арк ради Сердца Владыки и Теодорика, хотя путь перестал выглядеть прямой дорогой к королевскому дворцу. Завтра мне предстояло ходить по дворам, смотреть кровли и думать о тяге горна. Возможно, через месяц мы откроем ворота собственного дела, и каждый день станет начинаться со звука молота. Король при этом мог остаться жив. Мир продолжил бы движение по своему кругу. Мысль об этом уже не вызывала прежнего внутреннего сопротивления.

Я немного путался в собственных намерениях. Работа могла привести меня к Сердцу Владыки. Известность мастерской открывала дорогу в Корону. Вместе с тем сама работа становилась достаточной причиной просыпаться утром. Путь лежал передо мной, и никто не знал, куда он выведет. В этом было больше свободы, чем в любой великой цели.

После ужина спутники поднялись в комнаты. Я задержался внизу, вернул смотрителю пустую кружку и вышел на улицу подышать.

Ночной Соль-Арк уже казался немного знакомым. Гул не исчезал даже после темноты: где-то стучали колёса поздней телеги, из трактира дальше по улице доносилась музыка, возле перекрёстка переговаривался караул. Ещё вчера этот шум давил плотностью чужих жизней. Сегодня я различал в нём привычный ритм города и начинал угадывать часы, когда закрываются лавки.

Возможно, человек привыкает к любому месту, когда знает, куда вернётся вечером. Дом тогда складывается внутри и лишь после отражается в стенах. Сегодня таким домом стал длинный стол в общей зале. Завтра им мог стать пустующий двор с просевшей кровлей. Через год — мастерская, о которой узнает весь Пояс. Земля под ногами при этом значила меньше людей, сидящих рядом.

Я дошёл до края освещённого участка и остановился.

В дальнем конце улицы стоял человек.

Его Ци была собрана внутрь так плотно, что присутствие ощущалось гладким тяжёлым узлом посреди рассеянной городской энергии. Тот же практик наблюдал за мной в первую ночь. Тогда он ушёл сразу после того, как понял, что замечен. Сейчас он остался на месте.

Мы смотрели друг на друга через длинную полосу мостовой. Лица я разобрать не мог. Фигура казалась обычной, тёмный плащ сливался со стеной, и только внутренняя плотность выдавала силу.

Человек медленно поднял руку к груди, наклонил голову и поклонился с учтивостью, словно приветствовал того, кого уже нашёл и больше не собирался терять из виду.