Служка появился в проёме прежде, чем мерщик успел повторить сказанное. Пожилой мужчина назвал ему имя и должность, велел идти боковым ходом через нижний двор, добавил, что дело касается Верхнего списка, и служка исчез так быстро, что дверь ещё качалась, когда его шаги затихли в проходе. Женщина с дощечкой отложила лист, на котором осталась незаполненная строка с числом, и посмотрела на меня с выражением человека, вынужденного сообщать неприятное.

— Выйдите из круга, мастер Кай. Оставайтесь здесь до прихода поверенного.

Я перешагнул через светлую металлическую полосу и остановился у стены, где камень оказался холоднее воздуха. Женщина принялась сворачивать работу: убрала дощечку в нишу, накрыла чашу с водой полотняным кругом, обошла столбики и провела ладонью по каждому, проверяя остывший металл. Пожилой мерщик собирал бумаги в стопку, выравнивая их постукиванием о столешницу, и всё это делалось в полном молчании, без единого слова между ними, отчего тишина в круглой комнате сделалась плотной и осязаемой.

Ум мой тем временем занялся привычным делом и принялся раскладывать передо мной возможные исходы, начиная с самых скверных. Приостановленная запись превращалась в задержание, задержание уводило меня коридором вниз, спутники оставались в приёмной зале без бумаги на руках, а послезавтрашняя очная ставка в Сером Доме проходила без меня. Я поймал себя на середине этой цепочки и мысленно усмехнулся, поскольку знал за собой такую особенность давно. Голова всегда выбирает худший вариант из возможных, называет его вероятным и предлагает готовиться именно к нему. Наблюдение за самим этим механизмом действовало на меня успокаивающе лучше любого дыхательного упражнения, и я вернулся в круглую комнату целиком: холодный камень под лопатками, запах горелого масла, слабый гул из глубины башни, стук бумаг о столешницу.

За дверью раздался тонкий встревоженный треск. Пых сидел там уже слишком долго и явно успел отвыкнуть от одиночества за дни, проведённые на плече Ульфа. Треск повторился настойчивее, потом послышалась короткая возня, и служка у входа сказал зверьку нечто примирительное, получив в ответ высокий обиженный писк.

— Замеров больше не будет? — спросил я.

Пожилой мерщик поднял голову от бумаг.

— Круг закрыт.

— Тогда я заберу своего зверя. Он там один и волнуется.

Мужчина отвлёкся от стопки листов, коротко кивнул и снова опустил взгляд, показывая всем видом, что вопрос его сейчас занимает меньше всего на свете. Я поблагодарил, вышел в проход. Пых поднялся в корзинке на задние лапы задолго до того, как я протянул руку. Он взбежал по рукаву на плечо одним движением, устроился у шеи, обвил лапы хвостом и притих, обдавая кожу теплом. Отчитывать меня за оставление он видно передумал, ограничившись коротким укоризненным треском в ухо.

Я вернулся к стене и позволил себе честно признать одну вещь. Сколько бы весёлого спокойствия я ни изображал с самого утра, этот город выбил меня из равновесия основательно. Замер должен был занять минут десять и закончиться биркой на шнурке, а вместо этого лист Верхнего списка лежал на столе без числа, и путь, ради которого мы прошли море, Вольные Города и пограничную заставу, рисковал остановиться в круглой комнате без окон прежде, чем успел начаться.

Значит, поверенный Грифонов. Дом Грифонов держал в столице военную часть любого дела, и человек, приставленный им к Верхнему списку, приходил сюда ради воинского учёта. Разговор пойдёт о службе, о призыве, о том, где меня искать в час, когда столице понадобится тот, кто способен переломить ход схватки. Возможно, случится и нечто такое, чего я предвидеть сейчас никак не могу. Держаться следовало выбранной линии и не сходить с неё ни на шаг: я кузнец, сила моя живёт в металле, городу от моего молота будет больше пользы, чем от моего места в строю.

Честность требовала признать и обратную сторону этой линии. Ремесло ремеслом, а восьмая ступень с плотностью у порога девятой годится для любого применения, о котором её обладатель захочет подумать. Сила не разбирает, кто перед ней стоит, и слепок её на воде круга прочтёт всякий, кто хоть немного разбирается в подобных вещах. Ставку в разговоре сделают именно на это, и делать её будут умело.

Дверь отворилась.

Вошедший оказался человеком лет сорока пяти, среднего роста, сложенным сухо и плотно, с той экономной посадкой головы на шее, которая появляется у людей, много лет носивших наплечники. Чёрный плащ с бурой подкладкой он снял ещё в проходе и держал перекинутым через локоть, оставшись в тёмном кафтане без украшений, если не считать нашитого на груди грифона, вышитого чёрной нитью по чёрному сукну и заметного лишь под прямым светом. Лицо у него было длинное, гладко выбритое, с глубокими складками у рта и с глазами настолько неподвижными, что по одному этому лицу заранее читалась скупость на слова. Ци он держал свёрнутой плотно, седьмая ступень ощущалась в моём восприятии ровным слоем.

Я коротко кивнул.

Он ответил тем же и двинулся вокруг меня, разглядывая плечи, кисти рук, посадку ступней, шею, и делал это с внимательностью человека, выбирающего лошадь на осеннем торгу. Пых на моём плече вжался в воротник и умолк.

— Докладывайте, — сказал он мерщику.

— Восьмая ступень подтверждена, — начал пожилой мужчина. — Плотность потока стоит в верхней половине разряда и вплотную подходит к порогу девятой. Внутреннее восстановление идёт через костную циркуляцию и сохраняет напор при внешнем оттоке, чего наша установка прежде не встречала. Стихийный состав двойной. Огонь ведущий, Инь идёт вторым слоем, причём слои эти не сталкиваются, а держатся в одном круге, отчего вода приняла форму купола вместо обычной ряби. Спиральный столбик дал обратный отклик без нового импульса с моей стороны и замкнул кольцо у основания.

— Дальше.

— Отклик пришёл рывком. — Мерщик помолчал, подбирая слова. — При замере обычного ремесленника поток растекается ровно и мягко, поскольку человек всю жизнь вливал его в металл и в живое существо им не бил. Здесь круг получил короткий собранный толчок, который тело выдало само, без воли хозяина, как рука отдёргивается от огня. Такое приходит от многолетнего боевого применения. Записан он кузнецом, и я в кузнечном его умении не сомневаюсь. Только этой силой он работал далеко не по одному лишь железу.

Поверенный хмыкнул. Звук вышел коротким и сухим, а в неподвижных глазах его при этом что-то зажглось, будто внутри повернули маленький винт. Он прошёл к стене, взял стоявший там табурет, поставил его посреди комнаты возле погасшего круга и оглянулся на мерщиков.

— Оставьте нас.

Пожилой мужчина посмотрел на меня, женщина посмотрела на меня, и оба вышли молча, притворив за собой дверь.

Человек этот устроился на табурете основательно, положил ногу на ногу, сцепил пальцы на животе и откинул голову чуть назад, чтобы смотреть на меня снизу вверх без неудобства для шеи. Плащ он опустил на колено, бурая подкладка легла складкой, единственным цветным пятном во всей этой серой комнате. Глаза у него блестели блеском, что появляется у человека, добравшегося наконец до занятного дела после долгой череды однообразных.

Напряжение в круглой комнате висело плотно и неприятно, и всё во мне отзывалось на этот взгляд коротким инстинктивным сопротивлением, поскольку так смотрят на предмет, который предстоит взвесить, оценить и приспособить к чужой нужде. Я позволил этому чувству побыть внутри и посмотрел на человека внимательнее. Передо мной сидел служащий, много лет исполняющий одну и ту же обязанность — обязанность эта досталась ему такая, что всякий проходящий через его руки чувствует себя товаром. Работа у него была именно такой, и вины его в этом я не находил.

— Ролан Вехт, поверенный Дома Грифонов при Верхнем списке, — сказал он, в скупом голосе, при всей отрывистости, звучала настоящая учтивость. — Я здесь ради трёх вопросов, мастер Кай. Отвечайте на них так пространно, как вам будет угодно. Чем полнее ваш ответ, тем лучше для вас, поскольку краткость оставляет в бумаге пустые места, а пустые места после заполняют посторонние люди по собственному разумению.

— Хорошо, — ответил я. — Мне скрывать нечего. Спрашивайте.

Он кивнул и несколько мгновений собирал первый вопрос, будто складывал его из готовых частей.

— Где вы получали воинскую выучку и в каких сражениях участвовали? Опишите свой боевой опыт.

Я замолчал.

Внутри у меня в тот же миг развернулась вереница картин, которые я много лет держал сложенными и перевязанными, как старые чертежи в дальнем углу мастерской. Обледенелый гребень стены Чёрного Замка и Ржавый Бес, поднимающий кувалду над моей головой. Частокол Верескового Оплота, серый хитин, лезущий через край, и гвизармы, уходящие в брюха. Пыльная седловина Иль-Ферро, где Сольфар вышел из горы, и два «Жала» в моих руках. Каверна Маэстро Ферро. Каждая из этих картин тянула за собой имена, названия и обстоятельства, и каждое из этих названий в комнате Дома Сильных начинало жить собственной жизнью. Вересковый Оплот вёл прямиком в Каменный Предел, откуда я бежал под чужим именем от людей Мариуса Костолома. Иль-Ферро означало оборону вражеского острова против кораблей той самой Короны, к которой я нынче просился под руку.

Круг воли моей не читал и историй моих не знал. Обо всём случившемся мог рассказать один лишь я, и рассказывать имел право теми словами, какие сам сочту нужными. Эта мысль придала мне устойчивости.

Я сделал полшага вперёд.

— Я кузнец. Воинской выучки у меня нет вовсе. Драться меня никто и никогда не учил, потому что дело это от меня далеко и близким мне так и не сделалось.

— И всё же круг показал иное, — произнёс Вехт. — Опыт у вас имеется, причём опыт частого и плотного выброса Ци в схватке.

— Позвольте сказать об этом как ремесленник. — Я говорил спокойно и негромко. — Я много лет работаю с металлом и с рунами, знаю, как ложится вязь, как ведёт себя амальгама и отчего один и тот же знак в разной оправе даёт разный отклик. Всякая рунная работа зависит от чистоты носителя, от геометрии русла и от состояния того, кто в неё входит. Утверждать наверняка, что именно показывает такая вязь, я поостерёгся бы даже у собственной наковальни, где сам всё вырезал своей рукой.

Он прищурился, и на длинном лице его впервые проступило нечто похожее на удовольствие.

— Круг этот стоит здесь сто шестьдесят лет, мастер Кай, и заложен по началам, что достались нам от Строителей. Люди те понимали в устройстве потоков поболее нынешних. За все годы он ошибся дважды, причём в обоих случаях виною был сор в чаше. — Он помолчал. — Стало быть, вы утверждаете, что боевого опыта у вас нет?

— Боевой опыт я отрицать не стану, — сказал я. — Он у меня есть. Только величина его далеко не такова, какой её здесь рисуют. Человек, полезший в схватку без выучки, обыкновенно кончает жизнь в первой же схватке, и вам это известно лучше моего, поскольку вы служите при Доме, который такой выучкой и занимается.

Я улыбнулся ему, глядя в неподвижные глаза.

Вехт хмыкнул.

— Отсутствие обучения бывает лишь на словах. — Он повёл ладонью, будто отодвигая мою улыбку в сторону. — Я прочёл вашу запись перед тем, как войти. Отец ваш числится потомственным охотником. Арвальд, если память мне служит. Человек, судя по всему, крепкий и уважаемый. Вожак.

Внутри меня что-то шевельнулось оттуда, где давно уже стояла тишина. Мальчишка, который носил это имя как единственное своё богатство, отозвался вдруг очень отчётливо, и вместе с ним поднялась вся та смесь гордости и горечи, которую я считал давно улёгшейся. Она жила во мне до сих пор тихо, не тревожа, пока чужой человек не назвал имя вслух.

— Отец ушёл, когда я был ребёнком, — сказал я. — Передать мне он ничего не успел. После его смерти охотники Оплота отказались иметь дело с пустышкой, каковой меня признали у Обелиска. Себя я нашёл в кузнечном ремесле.

— Пустышкой, — повторил Вехт. — Занятное слово для человека, который стоит нынче в этой комнате, и круг под ним показывает подход к девятой ступени.

Я усмехнулся, усмешка вышла горькой.

— Для меня самого это долго оставалось загадкой. Правда состоит в том, что дыхание Ци и чувство потоков пришли ко мне у наковальни. Дар мой раскрылся в железе, и оттуда же пошла копиться Закалка.

Он кивнул. Кивал он долго, опустив подбородок и глядя куда-то в погасший круг, по этому кивку я понял, что ответ мой пришелся ему в нужное место.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Вернёмся к вашему опыту.

— Разумеется. — Я подобрал слова заранее. — Мир суров, и мне доводилось применять свою силу против живых существ, желавших моей смерти. Впервые это случилось в Вересковом Оплоте, в Каменном Пределе, когда на поселение вышел рой падальщиков. Скверна из глубин тогда только набирала силу, и мы держали частокол тем, что успели выковать. Я защищал деревню, в которой вырос.

— Дальше.

Я внутренне выдохнул, поскольку он прошёл мимо Оплота, не задержавшись.

— Дальше я работал кузнецом в Чёрном Замке. Из гор поднялось существо, которое звали Матерью Глубин, и при подходе к городу оно помутило рассудок людям в стенах. Один человек, мастер Брандт, потерял себя окончательно. По Закалке он стоял выше меня на несколько ступеней, а после помрачения сделался сильнее прежнего. Я принял бой и почти его проиграл. Спасло меня то, что охотник по имени Йорн достал ядро твари. Едва ядро погасло, Брандт лишился чужой силы и способности драться.

— Отчего этот мастер напал именно на вас? — Голос Вехта остался ровным, и в этой ровности я услышал, что он видит недосказанное.

Я застыл на короткое мгновение и тут же взял себя в руки.

— Оттого что при жизни своей человеческой он меня крепко не любил. Помрачение сняло с него последнее, что удерживало, и он пошёл к тому, кого ненавидел.

Вехт молчал. Он отвёл глаза в сторону, обдумывая услышанное, и по лицу его прошла та работа мысли, которую я привык видеть у людей, складывающих чужой рассказ с чем-то уже известным им самим. Потом он снова посмотрел прямо.

— Что было после?

Я понял, что за минуту наговорил боевого опыта на целый послужной список, и понял ещё, что останавливаться поздно.

— После того боя я остался с разорванными меридианами. Главное же, у меня встала пробка в Нижнем Котле, и доступ к силе закрылся полностью. Пять лет я прожил без Ци, деревенским кузнецом на южном побережье, и ковал рыбакам крючья.

— А затем вдруг девятая ступень, — обронил Вехт сухо, в сухости этой скользнула откровенная насмешка.

— Восьмая, — сказал я, улыбаясь, поскольку видел этот приём насквозь. — Затем был Иль-Ферро. О том, что случилось со мной на острове, вам должно быть известно, если вы успели пробежать мой лист глазами.

— Да-да-да, — быстро проговорил он и повёл ладонью. — Хорошо. Отвечаете вы складно, и складность ваша держится на логике. Больше мучить вас этим не стану. Выходит из всего сказанного, что силу свою вы применяли для защиты, что всякая схватка давалась вам тяжело и что боя вы никогда не искали.

— Именно так.

— Хорошо, — повторил Вехт. — Хорошо.

Он поднялся с табурета неторопливо, оправил кафтан и подошёл ко мне вплотную, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Снизу вверх он смотрел долго, а в неподвижных глазах его я не увидел ни угрозы, ни любопытства.

— Доводилось ли вам убивать человека? — спросил он тихо.

Я сглотнул прежде, чем успел себе это запретить.

Сперва внутри осталось пусто, а потом поднялось то самое: тесная каверна в горе, чужая шея под моей ладонью, шипение кожи и запах палёного мяса, тело, сползающее по стене кучей. Следом за картиной пришёл трезвый расчёт. Ответ мой мог попасть в книгу и повлиять на всё дальнейшее, а умолчание выглядело удобным. Только в этом городе жил Брок, герой Альдории с королевской цепью на шее, и Брок знал о той ночи в штольне всё до последней подробности. Одного его слова хватило бы, чтобы поймать меня на лжи перед Домом Грифонов и Серым Домом разом.

— Да, — сказал я. — Единожды.

— Что вы почувствовали?

— Я почувствовал удовлетворение от того, что сумел защитить себя и своих людей.

Голос мой прозвучал ровно и сухо, но всё же внутри поднималось раздражение, поскольку человек этот лез туда, куда посторонним ходу нет. Делал он это со спокойствием мастера, разбирающего чужой механизм.

— Ци ваша пришла в движение, — заметил Вехт, чуть склонив голову. — Вы раздражены. Ярость там стоит такая, какой хватило бы на берсерка, и лёд её держит.

— Всё верно, — ответил я, стараясь говорить спокойно.

Он молчал, глядя мне в глаза, молчание это тянулось долго. Пых на моём плече не издавал ни звука.

— Вы защищали себя, — произнёс он наконец очень медленно, будто вёл резцом по мягкому металлу и следил за каждой крупицей. — Готовы ли вы сражаться и убивать за Альдорию, если того потребуют Корона и ваш правитель?

— Это второй вопрос? — спросил я.

— Это третий, — сказал Вехт. — Я решил, что задать его следует прежде остальных.