Утром вчерашний поклон казался подробностью, которую можно было оставить до вечера, поскольку человек в дальнем конце улицы после своего учтивого приветствия развернулся и исчез за углом, а догонять его посреди ночи я не собирался. Мне хватало знания, что он нашёл меня второй раз и теперь уже дал понять это намеренно. После завтрака мы собрались в общей зале «Трёх Балок», проверили бумагу Бертольда и вышли на улицу почти сразу после первого боя Часов, решив за день осмотреть все три двора и к вечеру знать, где встанет наковальня, если завтрашняя встреча в Сером Доме закончится благополучно.

Кожевенный съезд начинался за двумя кварталами от Постоялого Ряда и спускался к Морре настолько круто, что мостовую пересекали каменные рёбра, помогавшие лошадям удерживать копыта на мокром склоне. Вдоль улицы тянулись невысокие дома с глубокими дворами, над кровлями висели жерди с растянутыми кожами, в сточных канавках текла мутная вода, а воздух густел с каждым шагом, пока запах не приобрёл плотность вещества, которое можно было резать ножом и складывать в корзину. В нём смешались известь, гниющая шерсть и едкая дубильная жижа, причём каждая составляющая словно старалась пробиться вперёд и первой добраться до горла. Алекс остановился посреди спуска уже после второго вдоха, зажал пальцами нос и посмотрел на меня с выражением молчаливого укора, поскольку ещё вчера честно предупреждал, что работает обонянием наравне со зрением. Пых продержался чуть дольше. Он сидел у Ульфа под воротом, высунув одну мордочку, потом резко дёрнул усиками и чихнул таким веером искр, что прохожая женщина отшатнулась к стене и осенила себя знаком духов-заступников.

— Бертольд всё-таки приукрасил место, — произнёс Алекс гнусаво, продолжая зажимать нос. — Он говорил, что ниже по съезду находятся три дубильни. По запаху их здесь тридцать, и каждая работает над одним сапогом Брока.

Ульф втянул воздух через нос с обстоятельностью человека, решившего проверить чужое суждение собственным опытом, задумался и сообщил:

— Пахнет как Брок утром. Когда Брок вечером пил, а ночью спал в сапогах. Только тут сильнее.

Эйра закрыла рот ладонью, и по глазам стало ясно, что она смеётся. Торн отвернулся к стене, его плечи один раз дрогнули. Я тоже рассмеялся, после чего запах немедленно ворвался глубже, заставил закашляться и подтвердил, что веселье на Кожевенном съезде требовало крепких лёгких.

Дом вдовы Терции стоял возле водостока, по которому из соседней дубильни текла серо-жёлтая жижа. Половина двора, предназначенная для найма, открывалась через общий проход между жилым домом и сараем, причём пройти там с телегой можно было лишь после долгого уговаривания телеги. Над проходом нависала перекошенная галерея второго этажа, подпёртая двумя брёвнами. Одно бревно уже треснуло вдоль волокон, второе в нижней части потемнело от постоянной сырости. За воротами обнаружился узкий двор-колодец с общим колодцем посредине, возле которого ругались две женщины с вёдрами. Из-за стены доносился ритмичный грохот, по видимости, кожемятного молота, где-то наверху плакал ребёнок, а под навесом спали трое нищих, завернувшихся в старые мешки. Один проснулся при нашем появлении, сел и принялся чесать бороду, глядя на нас с хозяйским недовольством.

Сама Терция вышла из жилой половины с засученными рукавами и руками, способными, судя по толщине запястий, выгрузить речную баржу без помощи портовых артельщиков. Ростом она едва доставала Ульфу до плеча, ширина же позволяла ей перекрыть проход целиком. Волосы вдова стянула платком, поверх платья носила кожаный передник, а её голос сразу заполнил весь двор и заставил замолчать женщин у колодца.

— Вот и пришли, значит! Квартальный говорил, что люди ремесленные будут, только про такую ораву словом не обмолвился. Полдвора сдаю честно, проход общий, колодец общий, сарай ваш, кладовая ваша, кровля держится, ежели зимой снег счищать вовремя. Кто из вас старший?

Я назвался и попросил показать помещение. Терция кивнула, провела нас к сараю, распахнула дверь и сразу заговорила о плате за месяц, о сроке найма и о залоге за колодезный ворот, который прежние жильцы будто бы сломали трижды. Внутри сарая пахло плесенью и мышиным помётом. Пол ушёл к дальней стене почти на ладонь, щели между досками пропускали свет, а на потолочной балке темнел след старого пожара. Я постучал по стойке костяшками и почувствовал рыхлую гниль под верхним слоем древесины. Торн присел возле стены, положил ладонь на основание и тихо сообщил, что под углом проходит пустота, куда весной уходит вода из двора. Эйра тем временем подняла голову к перекрытию и показала мне две стропилины, разошедшиеся в замке.

Терция следовала за нами вплотную и объясняла каждый недостаток живостью торговца, превращавшего трещины в полезные щели для проветривания. Узнав, что нам требуется место сразу под кузню и алхимическую лабораторию, она оживилась ещё сильнее, отвела меня в сторону и заговорила вполголоса, который по-прежнему слышал весь двор:

— Дело совместное у вас, значит, серьёзное, и людей много. Тут хозяйская рука нужна, мастер. Я одна шестой год, двор крепкий, дом доходный, детвора выросла, мешаться не станет. Можно всё устроить через родство, чтобы бумагу на наём каждый месяц не переписывать. Сам ты, погляжу, уже при женщине, рыжий больно тощий, пепельный калеченый, а вон тот здоровый — хозяйственный. Его и бери в расчёт. С таким мужиком кровля сама испугается и обратно в пазы встанет.

Ульф услышал своё упоминание, подошёл ближе и приветливо улыбнулся. Терция немедленно взяла его за предплечье, прощупала мышцу, как купец проверяет канат, затем обошла вокруг и удовлетворённо цокнула языком.

— Вот этот годится. Есть у меня племянница, вдовая, баба справная, корову держит и хлеб печёт так, что соседи через стену слюной исходят. Детей двое, оба крепкие. Третий от такого мужа выйдет размером с телёнка. Свадьбу можно до первого снега сыграть, а полдвора я вам тогда дешевле отдам.

— Ульф в корову не пойдёт, — серьёзно ответил великан, поняв предложение по-своему. — Ульф с Каем кузню строить будет. И Пыху место возле горна.

Пых высунулся у него из-за ворота, снова вдохнул дубильный воздух и чихнул искрами прямо на передник вдовы. Терция хлопнула ладонью по тлеющему пятнышку, посмотрела на зверька, потом на Ульфа и заметно пересмотрела будущий семейный союз.

— Огненную тварь в доме держать нельзя, — постановила она. — Пусть в сарае живёт. Племянница у меня пожаров боится с тех пор, как у неё муж в коптильне заснул.

— Пых один в сарае жить не будет, — сообщил Ульф, прижимая мышь к груди. — Пыху грустно станет. И Ульф жениться пока не хочет. Ульф хочет большой горн.

— Горн мужику жену заменяет до первой простуды, — отрезала Терция. — После первой простуды всякий к тёплому боку ползёт.

Алекс уже стоял возле ворот и дышал через сложенный в несколько раз платок. Он поманил меня пальцем, и в глазах его читалась просьба завершить осмотр прежде, чем он начнёт проверять на вдове Терции действие какого-нибудь дурно пахнущего состава. Я прошёл к задней стене, открыл дверь кладовой и увидел комнату размером в четыре шага, где сырость поднялась по камню до колена. Под потолком проходила чужая дымовая труба. Каждый раз, когда в соседнем доме подбрасывали топливо, из неплотного шва высыпалась сажа. Для алхимических вытяжек помещение не годилось, горн во дворе пришлось бы ставить почти у самого колодца, а общий проход превращал любой подвоз угля в переговоры со всем домом. Грохот дубильного молота бил сквозь стены непрерывно и отдавался в зубах, нищие под навесом уже начали спорить с женщинами у воды, и одна из них выплеснула ведро так, что грязная волна докатилась до сапог Эйры.

— Благодарю за показ, госпожа Терция, — сказал я, выбираясь к воротам. — Нам потребуется всё обдумать.

— Чего тут думать? — Вдова пошла следом и снова ухватила Ульфа за рукав. — Место дешёвое, люди вокруг работящие, племянница свободная. Оставляйте серебряный за первый месяц и заселяйтесь хоть нынче.

Мы отступали к улице почти строем. Алекс первым выскользнул в проход, Торн пропустил Эйру, я подтолкнул Ульфа в спину, поскольку тот продолжал вежливо объяснять Терции, что племянницу уважает заранее, корову тоже уважает, только кузню уважает сильнее. Пых трещал под воротом, вдова шла за нами до самого съезда и успела крикнуть, что предложение о свадьбе действует до шестневника. Лишь поднявшись на целый квартал, мы остановились и вдохнули воздух, в котором по-прежнему чувствовались дубильни, теперь он казался почти чистым.

— Пяти вдохов мне действительно хватило, — сказал Алекс, убирая платок. — Остальные я совершил из уважения к вашему желанию изучить недвижимость всесторонне. Если мы вернёмся туда ещё раз, я возьму состав для временного отключения обоняния.

— Вариант закрыт, — объявил я.

— Ульф тоже так думает, — поддержал великан. — Терция хорошая. Сильная. Племянница, наверно, тоже сильная. Только Пыху там плохо.

Мы пошли вверх по съезду, и возле первого перекрёстка я заметил муху. Крупная, синеватая, с тяжёлым брюшком, она села мне на плечо, потёрла передние лапки и взлетела, когда я махнул рукой. Через несколько шагов насекомое появилось снова возле уха. Я отогнал его, решив, что запах Кожевенного съезда пропитал одежду и теперь привлекал всякую дрянь. Остальные муху словно не замечали. Пых тоже не обращал на неё внимания, хотя движущиеся искры и насекомые обычно занимали его надолго.

До Тихого Проулка мы добрались по приметам Бертольда, дважды свернув возле белёного дома и выйдя к общему колодцу, от которого требовалось отсчитать три двора. Место оправдывало название. Каменная улица лежала между двух рядов домов с закрытыми воротами, верхние этажи нависали над мостовой, создавая прохладную полосу тени, и даже колёса телег здесь звучали приглушённо. Двор Мазо находился за широкими деревянными створками с выцветшим знаком шорного ремесла. Мы осмотрели ворота снаружи, после чего направились к Большой Бирже, где до полудня сидел поверенный Ремо.

Купеческий Круг жил совершенно иным ритмом. Люди здесь ходили быстро, говорили тихо и держали бумаги крепче кошелей. Возле Биржи стояли носильщики с дощечками контор, писцы продавали услуги прямо под аркадами, а по ступеням непрерывно поднимались купцы, за которыми следовали служки со свёрнутыми счетами. Ремо мы нашли в боковой галерее за столом, на котором лежали счёты. Он оказался худым человеком с узким лицом и редкими волосами, зачёсанными от виска через всю голову. Разговаривая, поверенный продолжал двигать костяшки, словно всякий вопрос уже имел цену и требовал лишь перенести её в нужный столбец.

Услышав про двор Мазо, Ремо собрал бумаги, сообщил сумму найма за полгода и повёл нас обратно таким шагом, будто сделка уже состоялась, а мы просто забыли поставить подпись. По дороге он успел объяснить, куда лучше привозить уголь, в какой день чистят общий колодец и какой писец оформит переход помещения быстрее. Когда я напомнил, что мы пока осматриваем варианты, Ремо кивнул и тут же предложил срок внесения залога.

Двор открылся за тяжёлыми воротами и сразу произвёл приятное впечатление. Пространства здесь хватало для телеги, под навесом мог поместиться горн с двумя рабочими местами, в глубине стояла каменная кладовая, а жилой дом занимал одну сторону двора, оставляя заднюю пристройку под отдельное помещение. Старый шорник работал здесь сорок лет, и следы ремесла сохранились повсюду: железные кольца в стенах, деревянные козлы под сёдла, крюки под потолком. В кладовой было сухо. Общий колодец находился за стеной, доступ к нему открывался через малую калитку. Просевшая кровля действительно требовала ремонта, причём один угол задней пристройки опустился настолько, что вода стекала внутрь по балке и оставила на стене тёмный язык.

Ремо ходил за мной по пятам и сопровождал каждое наблюдение готовым решением. Балку можно заменить за два дня. Черепицу можно купить через знакомого кровельщика. Старый навес разрешается разобрать. Поверенный говорил так уверенно, что Ульф уже начал спрашивать, куда складывать наш уголь, и мне пришлось собрать всех возле кладовой.

— Мы ещё выбираем, — напомнил я вполголоса. — Сейчас я поторгуюсь. Даже если возьмём другой двор, полезно понять, насколько этот человек готов уступать. Сговорчивость хозяина иногда важнее хорошей стены.

Алекс посмотрел на кошель под моей рубахой и хмыкнул:

— Ты торгуешься за каждый серебряный, имея столько золота, что можешь купить этот дом и ещё шесть таких по соседству.

— Деньга… — начал я и остановился, поскольку знакомая присказка «Копейка рубль бережет», всплыла в памяти целиком, а подходящих здешних слов не нашлось. — Малый расход кормит большой. Золото потому и остаётся в кошеле, что его не высыпают первому встречному.

— Убедительно, — отозвался Алекс. — Ремо уже мысленно продал тебе кровлю дважды, так что продолжай спасать семейное состояние.

Торг начался с балки. Я показал Ремо гниль в месте опоры и объяснил, что простой заменой дело не закончится, поскольку придётся поднимать угол пристройки целиком. Поверенный немедленно скинул часть месячной платы. Тогда я перешёл к навесу, где два столба ушли в землю, а каменные подпятники отсутствовали. Затем обнаружилась трещина в кладочной арке. Ещё немного уступки принесла общая калитка к колодцу, через которую придётся носить воду мимо соседского окна. Ремо двигал костяшки на счётах после каждого замечания, и цена сползала вниз с такой готовностью, что собственный успех начал меня тревожить. Когда сумма стала почти вдвое меньше первоначальной, я отступил от стола, который поверенный разложил прямо на старом шорном верстаке, и посмотрел на него внимательнее.

— Вы точно кузнец, мастер Кай? — Ремо впервые поднял глаза от счётов. — Меняла из вас вышел бы доходный. Я за четверть часа уступил больше, чем собирался уступить за месяц разговоров.

— Вот потому я и спрашиваю прямо: отчего вы снижаете цену так легко? Недостатки двора видны, жить с ними можно, а сумма уже стала подозрительно малой. Если здесь есть обстоятельство, о котором мы узнаем после подписи, сейчас самое время его назвать.

Ремо провёл пальцем по крайней костяшке и долго смотрел в окно пристройки, где над соседней крышей виднелась полоска бледного неба. Его арифметическая стремительность вдруг исчезла, и перед нами остался уставший человек, которому чужое имущество принесло слишком много хлопот.

— Наследники Мазо живут в Нижних провинциях, — сказал он тихо. — Старшая дочь больна грудью, лекарь велел увезти её к сухому воздуху до зимы, а дорога и место в лечебном доме требуют денег сейчас. Двор стоит пятый месяц, подати идут, кровля опускается. Каждый пустой день съедает у семьи то, чего у неё уже мало. Я получил право сдать помещение дешевле, если найду людей, готовых внести плату сразу за полгода. Мне хочется закончить дело до следующего боя Часов, поскольку вечером уйдёт баржа на юг, и деньги можно отправить с доверенным купцом.

Объяснение звучало достаточно просто. Ремо представлял хозяев и знал нижнюю границу цены, я представлял своих и обязан был думать о наших расходах. Теперь к сделке добавлялась ясность. Если завтра дело в Сером Доме сработает, у нас уже имелся двор, который можно было взять сразу, заплатить вперёд и начать ремонт.

Муха снова появилась возле лица. Она прошла круг перед глазами, села на край верстака и принялась тереть лапки. Я раздражённо согнал её.

— Что такое? — спросила Эйра.

— Муха привязалась ещё от дубилен.

Она осмотрелась и пожала плечами.

— Я её не вижу.

Насекомое уже кружило у дальней стены. Я решил, что Эйра просто не успела заметить.

— Значит, запасной вариант у нас есть, — сказал я, обращаясь ко всем. — Дом можно нанять быстро, цена посильная. Главное, чтобы завтра всё сработало.

При слове «завтра» муха вернулась и завела особенно настойчивый круг возле моего уха. Я хлопнул ладонью, промахнулся и услышал, как Торн глухо усмехнулся.

Эйра тем временем вышла на середину двора и подняла лицо к небу. Светлые волосы дрогнули возле висков, хотя воздух у стен оставался неподвижным. Я почувствовал, как её Ци Ветра разошлась тонким слоем, скользнула вдоль кровли и потянулась над соседними домами. Она стояла с закрытыми глазами, прислушиваясь к течению, и Ремо сразу напрягся, словно заранее понял, что сейчас появится недостаток, который невозможно залатать новой балкой.

— Что там? — спросил я.

Эйра открыла глаза, повернулась к задней стене и показала на ряд окон второго этажа, выходивших прямо во двор.

— Ветер с реки ходит здесь большую часть дня. Проулок принимает его сверху и ведёт вдоль кровель. Дым поднимется до края навеса, поток прижмёт его к стене и понесёт в эти окна. Летом будет хуже, потому что окна держат открытыми. Через месяц соседи пойдут к квартальному.

Торн посмотрел на окна, затем на место предполагаемого горна.

— Двор наш будет. В своём дворе человек делает работу. Соседи привыкнут к молоту и дыму, если мы будем платить за помещение.

— Дым не спрашивает, кто платит, — ответила Эйра. — Он входит в окно и остаётся в доме. На Гряде кузни ставят с подветренной стороны даже там, где между людьми лежит три дня пути.

— Соль-Арк стоит на ремесле, — вмешался Ремо. — В городе молоты слышны повсюду, и разумные люди понимают, что мастерская кормит улицу. Трубу можно поднять выше.

Я посмотрел на него. Поверенный говорил быстрее обычного, а пальцы уже сами передвигали костяшки, хотя считать сейчас было нечего.

— Сколько кузниц работало в Тихом Проулке за последние годы?

— Здесь держали шорное дело. Рядом был столяр. Через два дома живёт переплётчик.

— Значит, горна здесь не было.

Ремо поправил счёты на верстаке.

— Горн можно поставить с дозволения цеха. Запрета на кузнечное ремесло в проулке нет.

Я подошёл ближе и понизил голос:

— Ремо, вы все это время смотрите на нас и уже должны понимать, с кем имеете дело. Мы люди пришлые, каждый вырос там, где вопросы решают прямым словом. Мне нужен двор, вам нужны деньги для хозяев. Выложите всё начистоту, и тогда мы сможем решить, стоит ли продолжать разговор.

Поверенный сжал губы, потом обошёл верстак и заглянул в проход, проверяя, нет ли там соседей. Убедившись, что калитка закрыта, он раздражённо плюнул в угол.

— Задрали они меня, мастер, вот вся правда. В доме напротив живёт отставной судебный писец, у него времени больше, чем волос на голове, и вся улица ходит за ним, словно цыплята за наседкой. Им мешает телега утром, им мешает пыль от шорных ремней, им мешают мальчишки, которые носят товар. После смерти Мазо они подавали жалобу на пустой двор, потому что с кровли упала черепица и разбилась на мостовой. Я водил сюда гончара, стекольщика, медника, и каждый раз этот писец собирал соседей прежде, чем мы доходили до разговора о плате. В бумаге запрета нет. Жить вам всё равно придётся среди людей, которые способны превратить любой стук в дело на десять листов.

— И вы решили, что кузнец с молотом решит эту задачу легче стекольщика, — сказал Алекс.

Ремо посмотрел на него без радости:

— Я решил, что семье нужны деньги. Мне уже снится этот двор. Ещё немного, и я сам поселюсь здесь, чтобы перестать водить людей с Биржи туда и обратно.

Жалость к хозяевам осталась. Само место теперь ощущалось иначе. Двор можно было получить наверняка, потом каждое утро начиналось бы с ожидания очередной жалобы, и никакая низкая цена не возвращала ему прежней привлекательности.

— Нам надо подумать, — сказал я. — Сегодня ответа не дам. Если решим брать, найдём вас у Биржи.

Ремо кивнул с усталостью человека, слышавшего эти слова много раз. Мы вышли в Тихий Проулок, и уже возле колодца я оглянулся на закрытые ворота. Запасной вариант существовал. В нём жила гниль, происходившая из чужой беды и соседской привычки воевать бумагой.

До Медного Ряда добрались после полудня. Угловую водокачку нашли легко: высокая каменная тумба стояла на перекрёстке, медный ворот блестел от тысяч ладоней, возле желоба толпились водоносы. Смотритель Нино сидел у стены на складном стуле, положив руки на палку. Старик оказался высохшим до состояния сучка, кожа на лице лежала мелкими складками, один глаз постоянно слезился, а второй смотрел цепко и ясно. На нём висела куртка, сшитая для человека вдвое толще, и из рукавов торчали тонкие запястья. Услышав имя Виго, Нино протянул ладонь прежде, чем поднялся.

Я положил медяк. Монета исчезла в рукаве с быстротой, неожиданной для его возраста.

— Глядеть можно до вечернего боя, — сообщил старик. — Ломать нельзя, уносить нельзя, ругать прежнего хозяина тоже нельзя. Виго был мастер хороший, только с долгами дружил хуже, чем с головой.

Он повёл нас вдоль Медного Ряда, свернул за лавкой замочника и остановился перед воротами, обитыми широкими железными полосами. Замок сохранился отличный. Нино достал ключ на длинной бечёвке, повозился в скважине и отступил, когда створка пошла внутрь.

Я вошёл первым и почти сразу потерял способность думать о постороннем.

Двор был шире, чем казался с улицы. Каменная мостовая шла от ворот к навесу и оставляла свободный разворот для телеги. Слева стоял жилой дом в два этажа, его нижняя часть была сложена из серого камня, верхняя держалась на толстых дубовых балках. Справа тянулось отдельное крыло с глухой наружной стеной и двумя комнатами, между которыми уже проходил дымовой канал. В глубине находилась кузня. Горн стоял под высоким навесом, труба поднималась выше конька, а кладку выполнили из тёмного огнеупорного камня, оставив внутри плавный поворот для тяги. Я подошёл, провёл ладонью по краю устья и почувствовал, как мастер распределил толщину стенок, удерживая жар у рабочего пространства и освобождая дыхание в задней части.

[Объект: Кузнечный горн стационарного типа.]

[Состояние: Исправное. Требуется очистка дымового канала.]

[Качество кладки: 84% (Превосходное).]

[Особенность конструкции: Расширительная камера создаёт устойчивую тягу при переменном ветре.]

[Рекомендация: Замена колосниковой решётки повысит тепловую отдачу на 11%.]

— Его складывал человек, явно понимавший дыхание огня, — сказал я, уже обращаясь главным образом к себе.

Наковальня стояла в двух шагах от горна. Цех забрал оснастку Виго за долги, эта наковальня осталась, поскольку её основание уходило прямо в живую скалу. Камень выступал из земли посреди двора, верхушку выровняли, высекли посадочное гнездо и закрепили железо клиньями. Удар должен был проходить вниз без потери, расходиться по породе и возвращаться в руки чистым откликом. Я положил ладонь на рог, закрыл глаза и почти услышал будущую работу.

Эйра уже ходила вокруг навеса, изучая высоту трубы. Ци Ветра коротко коснулась кровли, проскользнула через двор и ушла к улице.

— Тяга хорошая, — произнесла она. — Ряд стоит вдоль ветра. Дым поднимется над крышами и уйдёт к стене.

Ульф обнаружил место для угля и сразу начал объяснять Пыху, где устроит тёплую лежанку. Торн простучал камень возле наковальни, потом прошёл к задней стене и сообщил, что основание лежит на цельной плите, пустот под двором нет. Алекс исчез в правом крыле. Я нашёл его в комнате с высоким окном и старой вытяжной трубой. Он стоял посередине, медленно поворачивая голову, и уже будто бы мысленно расставлял столы. За стеной находилась малая кладовая, где можно было держать травы и составы отдельно от угля. Между лабораторией и кузней оставалась толстая глухая стена.

— Здесь ничего так, — сказал Алекс.

Высшей похвалы от него место получить не могло.

Мы разошлись по двору и словно принялись жить в доме, которого у нас ещё не было. Эйра показала, где поставить закалочные ванны, чтобы вода оставалась в тени. Ульф нашёл под лестницей нишу для дров. Торн предложил пробить отдельную дверь из кладовой во двор, чтобы носить металл кратким путём. Алекс отмерил шагами лабораторию и сообщил, что вытяжку потребуется поднять выше второго этажа. Я поднялся по лестнице в жилую часть, открыл ставни и увидел Медный Ряд, где между крышами зеленели два старых дерева. Здесь можно было просыпаться до первого боя Часов, спускаться к горну и начинать день ударом по металлу. Мы провели во дворе меньше четверти часа, а отдавать его уже было жалко.

Нино ждал возле ворот. Он наблюдал за нами со скучающим пониманием человека, который видел такую перемену в прежних посетителях.

— Отчего двор пустует? — спросил я, подходя к нему. — Место отличное, горн исправен, жилая часть крепкая. Я слышал, до нас приходили трое. Куда они делись?

Старик сунул палец за ворот и почесал ключицу.

— Трое примерялись. Один был медник из Заречья, второй оружейник с восточных улиц, третьего я не запомнил. Все ходили так же. Углы мерили, руки на наковальню клали, жёнам показывали комнаты. Где они теперь, мне не ведомо. Двор держит Дом Цехов. Решает старшина Гвидо Ланцо, прозванный Двойным Клеймом. Своих он сажает быстро, чужих выдерживает, как вино, годами.

— Почему сюда до сих пор не посадили своего?

— Откуда мне знать? — Нино развёл руками. — Я ключ держу и водокачку смотрю. В чужие книги нос не сую, потому он у меня до старости цел. Может, родня Ланцо ещё не подросла. Может, двор для нужного человека держат. Может, старшина ждёт плату, какую ему пока никто не назвал. Спросите его самого, если допустит к столу.

— Прошение подают через Дом Цехов?

— Через канцелярию. Там писцы знают путь. Бумага любит ходить кругами, а у старшины стол стоит в середине круга.

Нино закрыл ворота и снова спрятал ключ под куртку. Мы остались на улице, продолжая смотреть на стены двора. Медный Ряд здесь становился спокойнее, ремесленный шум приходил далёким гулом, возле соседнего дома росла старая липа, пустившая корни под мостовую. Через открытые двери мастерских виднелись люди за работой. Каждый прохожий знал, куда идёт, и никто не удивлялся запаху угля. Я чувствовал себя здесь хорошо. Судя по молчанию спутников, они испытывали похожее.

— Что дальше? — спросил Алекс. — После трёх дворов у меня осталось занятное ощущение. Первый желает женить Ульфа, второй продаётся вместе с войной против соседей, третий годится нам целиком и принадлежит человеку, которого мы в глаза не видели.

— В прошлый хотя бы можно войти наверняка, — сказала Эйра. — Здесь ключ у Нино, решение у этого Ланцо, бумага где-то между ними.

— Наверняка, — повторил Алекс. — Только тот двор уже кажется чужим. После этого места я буду видеть в Тихом Проулке окна судебного писца.

Я ещё раз посмотрел на ворота Виго. Муха села на железную полосу, прошла по ней несколько шагов и взлетела.

— Нам требуется готовность, — сказал я. — Пойдём к Крепину. Убедимся, что он по-прежнему готов поручиться, и узнаем про второго человека. Если завтра всё пройдёт гладко, к вечеру у нас будут бумаги, поручители и выбранный двор. Тогда займёмся Ланцо.

Все согласились. Лучше было потратить остаток дня на дело, чем возвращаться в гостевой дом и ждать очной ставки. Имя Гвидо Ланцо я запомнил. Чутьё подсказывало, что старшина этот принесёт сложности. При нас имелось золото, Крепин обещал поручительство, а завтрашние слова Брока и Лейва могли придать моему имени вес перед городскими столами. При таком наборе двор Виго ещё оставался достижимым.

Крепина нашли по рассохшейся бочке у ворот. Его двор оказался старой потомственной мастерской, где каждая пристройка появлялась в своё время и навсегда сохраняла возраст. Навес держался на потемневших дубовых столбах, стены были увешаны щипцами, под крышей висели связки заготовок, а возле горна работали двое мальчишек, один качал мехи, второй перебирал уголь. Крепин сидел у малой наковальни и правил полосу для дверной петли. Увидев нас, он отложил молот, вытер руки о фартук и просиял так, словно ждал возле ворот с самого рассвета.

— Пришли! Я говорил старухе, что придёте, а она сказала, будто молодые люди обещания стариков до вечера забывают. Теперь я ей докажу, что зря она на нынешнее поколение наговаривает. За поручительством ведь пришли? Хорошо пришли, вовремя. Она как раз здесь.

Крепин сказал последнее с такой таинственностью, что я оглянулся на Алекса. Тот пожал плечами. Старик уже вёл нас через двор к соседней лавке, соединённой с его мастерской низкой калиткой.

Женщина стояла у верстака и осматривала наконечник копья. Возраст её определить оказалось трудно: сухое лицо хранило глубокие складки, спина оставалась прямой, в тёмных волосах лежала широкая седая прядь. На ней было чёрное платье без украшений и плотный кожаный передник. На поясе висел маленький кузнечный молоток с истёртой рукоятью, причём по положению инструмента мне показалось, что он принадлежал другому человеку и давно служил памятью. Женщина подняла глаза на Крепина с раздражением человека, которого отвлекли от точной работы.

— Привёл всё-таки, — произнесла она. — Я уже решила, что твои спасители существуют лишь в рассказе, который растёт после каждой кружки.

— Вот они, Ильза, живые, — обрадованно сообщил Крепин. — Кай и Алекс. Эти двое вчера моё имя из грязи вытащили. Рядом видимо их люди. Я всё рассказывал.

Женщина положила наконечник на стол и подошла ко мне. Представляться она не стала. Сначала осмотрела лицо, затем потребовала ладонь движением двух пальцев. Я протянул руку. Она провела большим пальцем по мозолям, посмотрела на шрамы у основания пальцев и отпустила без выражения. Потом взяла руку Эйры и задержалась дольше, изучая следы мелких ожогов.

— Ты не говорил, что у них девка в кузнецах.

Крепин растерянно заморгал:

— Так я и сам не знал. Вчера этих двоих видел возле навеса. Алекс порядок цеховой вспомнил, Кай железо разобрал. Остальные в стороне стояли.

— Раз есть девка, она и докажет, за кого мне предлагают ручаться.

Я хотел спросить, какое отношение умение Эйры и ее пол имеет к моему поручительству, однако Торн коснулся моего локтя культёй и едва заметно качнул головой.

— Пусть, — сказал он тихо. — Поглядим.

Эйра тоже выглядела растерянной. Это состояние продержалось недолго. В глазах уже загорался азарт, а грубоватая прямота незнакомой женщины словно возвращала её на Штормовую Гряду, где люди начинали знакомство с проверки рук.

— Что показать? — спросила она.

— Ты с ними у общего горна стоять будешь?

Эйра кивнула.

— Тогда покажи шов.

Ильза повернулась к Крепину и велела принести полосу с незакрытой сваркой. Старик засуетился, нашёл среди заготовок короткий кусок железа, который видно готовили под скобу, и положил на верстак. Шов уже схватился, один край лёг выше другого, а металл успел остыть полностью.

— Горн разжечь? — спросил Крепин.

— На холодную, — отрезала Ильза.

Эйра взяла полосу, осмотрела свет, попросила узкий молоток и положила заготовку на край наковальни. Исправить такой шов без нагрева можно было только через точное распределение ударов, сохранив толщину и не раскрыв соединение. Она ударила легко, прислушалась к звуку и повела металл серией коротких касаний. Ци Ветра осталась внутри тела, работу выполняли сила в руке и слух. Через несколько минут ступень исчезла, края выровнялись, шов проступал лишь тонкой линией.

Ильза взяла полосу, согнула у края верстака, посмотрела на свет и произнесла:

— Кривовато.

Эйра прищурилась. В её пальцах молоток сомкнулся плотнее.

Ильза выдержала паузу, затем ещё раз провела ногтем по шву и добавила:

— А все таки в её годы у меня выходило кривее. Я поручусь.

Крепин хлопнул ладонями по фартуку, словно испытание завершилось именно так, как он обещал с самого начала.

— Вот видишь! Я же говорил. Старые мы друзья, она мне в трудный год помогла заказами, я ей после мужа горн держал, пока подмастерья не нашлись. Коли я прошу, Ильза слова своего не прячет.

Женщина бросила на него взгляд.

— Ты просишь много и часто. Нынче просьба совпала с моим желанием.

— С каким желанием? — спросил я. — Вы впервые меня видите. Поручительство ставит ваше имя рядом с моим, и риск вполне настоящий.

— Слышал про Гвидо Ланцо?

— Сегодня услышал. Двор, который нам приглянулся под мастерскую — держит Дом Цехов, решение остаётся за старшиной, и это насколько я знаю — он.

— Тогда узнаешь еще ближе, если всерьёз собрался работать в Соль-Арке. — Ильза вернула Эйре полосу. — Ланцо двадцать два года не держал клещей и всё это время учит мастеров правильно стоять у горна. Мой муж при жизни спорил с ним о поставках стали. После смерти мужа Ланцо решил, что вдове полагается уступить место в Совете человеку с бородой. Я удержала место и с тех пор каждый раз напоминаю ему, что борода железа не кует. Крепин рассказал, как ты вышел к толпе и разобрал поддельное клеймо. Такой человек старшине покоя не даст.

— Получается, вы ручаетесь против этого Ланцо, — заметил Алекс.

— Получается, рыжий. Иногда поручительство из ненависти держится крепче дружеского, потому что дружба устаёт, а хорошая ненависть с годами только набирает закалку.

Крепин покачал головой с выражением человека, который много лет пытался сделать Ильзу мягче и давно оставил надежду.

Она снова повернулась ко мне.

— Ты мне не нравишься, северянин. Ланцо ты не понравишься сильнее. Этого для первого шага хватит.

Я усмехнулся:

— Вы меня совсем не знаете и уже вынесли приговор. Быстро работаете.

— Нрав такой. С людьми я редко промахиваюсь.

— Чем именно я вам не угодил?

Ильза посмотрела прямо, совсем без желания смягчить слова:

— Больно самоуверен. Вошёл сюда и держишься так, будто гора пришла просить два камешка поручиться за неё перед Домом Цехов. На деле ты камушек на склоне. Я тоже камушек. Ланцо такой же, даже если обвешает себя всеми клеймами Соль-Арка. Люди мнят о себе много, пока склон однажды не приходит в движение и не уносит каждого в одну яму.

Слова попали глубже, чем ей, вероятно, хотелось. За последние дни я разговаривал с Оттоном на равных, выдержал замер Верхнего списка и получил признание ремесленной ценности от поверенного Грифонов. Сила действительно могла незаметно превратить спокойствие в гордыню, а уверенность в собственном пути — в убеждение, что остальные существуют лишь как препятствия. Я почувствовал неприятный вопрос внутри и не стал от него отворачиваться.

— Возможно, вы правы, — сказал я. — За собой такое трудно увидеть.

Ильза впервые посмотрела на меня с интересом.

— Уже лучше. В Дом Цехов приду, когда назначат пробную работу. Крепин знает, где меня искать. За девку тоже могут спросить отдельно, и там в случае надобности — я скажу своё слово, если она снова не испортит шов.

— Я его не испортила, — отозвалась Эйра.

— Стало быть, слух у тебя есть. Держись за него крепче чужой похвалы.

Эйра неожиданно улыбнулась. Их разговор закончился на этом, словно обе получили ровно то, что требовалось.

Мы покинули двор Крепина ближе к вечернему бою Часов. Старик проводил нас до бочки и несколько раз повторил, что явится в Дом Цехов по первому слову. Ильза осталась у верстака, продолжив осмотр наконечника с того места, где её прервали.

На обратной дороге я дождался, когда Алекс с Ульфом уйдут вперёд, а Эйра задержится возле лавки с инструментами. Торн шёл последним. Я замедлил шаг и кивнул ему в боковой проулок.

— Поговорить надо.

Он посмотрел на меня из-под опущенных бровей и молча свернул следом. Мы остановились возле закрытого двора, где шум Медного Ряда доходил глухим фоном. Начать оказалось труднее, чем я предполагал. В Доме Сильных мысль казалась простой: поговорить прямо, убрать молчание, вернуться к делу. Теперь вся прямота требовала слов, которые звучали неловко уже внутри головы.

— Я замечаю, как ты смотришь на Эйру, — сказал я наконец. — Возможно, вижу лишнее. Раз уж мысль появилась и не уходит, лучше спросить тебя самого.

Торн спокойно выслушал, потом прислонился плечом к стене и ответил:

— Гляжу. Живая она, вот и гляжу. В Глубоких Рудах встречались такие девки. Молчаливые, крепкие внутри, с руками, которые держат работу лучше многих мужиков. Здесь встретил похожую и вспоминаю дом.

Он говорил без смущения и без вызова. Если можно так сказать — порода под его словами ощущалась цельной.

— Она тебе нравится?

— Нравится.

Ответ прозвучал сразу, и короткий укол всё-таки возник под рёбрами. Я позволил ему пройти.

Торн продолжил:

— Ты мне руку заново дал, северянин. После каверны я лежал у стены и уже решил, что жизнь кончилась. Ты пришёл, поднял меня и дал место возле себя. В чужой дом с молотком я не хожу. За это можешь не беспокоиться. Даже если женщина нравится, на твоё я не позарюсь.

— Эйра никому не принадлежит, — сказал я. — Она сама решает, кто рядом с ней.

— Знаю. Но все таки я говорю про дом, который вы строите вдвоём. Я вижу достаточно.

Он помолчал, потом редкая усмешка тронула его лицо.

— К тому же она бьёт точнее меня. Даже левой. Связываться опасно.

Я усмехнулся, и напряжение ушло. Сила действительно не освобождала от человеческих глупостей. Честный разговор давал свободу, которой не приносила ни одна ступень. Торн имел право чувствовать симпатию. Запрещать человеку внутреннее движение было бы столь же бессмысленно, как требовать от ветра обходить чужую крышу.

— Хорошо, — сказал я. — Верю тебе.

Торн оттолкнулся от стены и уже собирался вернуться на улицу, потом задержался.

— Любишь её?

Я усмехнулся и промолчал. Слово «да» существовало внутри совершенно ясно. Произнести его Торну почему-то не получалось. Любовь касалась меня и Эйры, и выносить её в этот проулок казалось неправильным.

Торн ждать ответа не стал. Он кивнул, принял молчание и пошёл к остальным.

Я задержался ещё на мгновение. Возможно, Ильза увидела верно. Гордыня могла прятаться даже в желании сохранить что-то личным, словно чувство теряло ценность после произнесённого слова. Почему я не мог сказать правду, если она была простой? Вопрос добавился к остальным и пошёл со мной до «Трёх Балок».

Вечером мы поужинали в общей зале и ещё раз обсудили дворы. Терция выбыла окончательно. Мазо оставался запасным решением. Виго стал целью. Крепин и Ильза закрывали поручительство, поэтому после очной ставки можно было идти в Дом Цехов и начинать разговор с Ланцо. Я говорил о цене ремонта, о высоте трубы и о необходимых бумагах с таким усердием, что Алекс несколько раз смотрел на меня поверх кружки, словно видел причину этой деловитости лучше меня — мне очень хотелось иметь свою мастерскую, как бы я не заявлял самому себе, что свободен от желаний.

Ночью я снова вышел на улицу. Теперь прогулка имела цель. Вчерашний наблюдатель появлялся дважды, и ждать третьей встречи в комнате казалось глупо.

Он уже стоял возле края освещённого участка.

Человек выглядел настолько неприметно, что взгляд соскальзывал с него на стену. Средний рост, серо-коричневый плащ, мягкая шапка без знака, лицо мелкого торговца, которого можно встретить у любой лавки Пояса. Возраст колебался где-то между сорока и шестьюдесятью, поскольку гладко выбритые щёки казались молодыми, а складки возле глаз принадлежали старику. Левая рука была занята свёртком, перетянутым бечёвкой. Правая оставалась свободной и висела вдоль тела с расслабленностью, за которой чувствовалась долгая привычка держать её готовой.

На этот раз он пошёл ко мне медленно и целенаправленно. Остановился в трёх шагах, оглядел окна гостевого дома и некоторое время молчал. Ци внутри него оставалась свёрнутой гладким узлом. Я по-прежнему не мог уверенно определить ступень.

— Вчера вы поклонились и ушли, — сказал я. — Сегодня решили подойти. Видимо, мы знакомимся постепенно.

— Господин Вейт, — представился он тихим голосом, который тоже невозможно было запомнить. — Имени для нынешнего разговора достаточно. Я ничего у вас не прошу, мастер Кай. Моё дело сейчас заключается в присутствии рядом.

— Люди редко тратят две ночи, чтобы просто постоять рядом с чужим постоялым домом.

— Люди часто тратят годы на вещи с гораздо меньшей пользой.

Он слегка изменил положение свёртка в левой руке и заговорил так, словно продолжал давно начатый разговор:

— Уголь в Поясе дешевле покупать через склад Рудной пристани, где держит контору вдова Салма. Если назвать мастера Крепина и брать от пяти мер сразу, цена выйдет на треть ниже Медного Ряда. Уголь там добрый, северный, прошлогодний, без речной сырости.

Я молчал. Вейт продолжил:

— Прошение на двор Виго не дойдёт до Гвидо Ланцо, если пойдёт обычным путём. Его положат в нижнюю стопку канцелярии, после чего писец Тимка Сухарь дважды перепишет дату и отправит бумагу в архив за отсутствием приложения о ремесленных потоках. Вам потребуется подать прошение лично через приёмную Совета Старшин или найти того, кто поднимет его наверх прежде первой переписи.

— Вы уже знаете, какой двор мы выбрали.

— Вы провели там достаточно времени. Нино после вашего ухода купил себе горячую лепёшку и рассказал водоносу, что возможно видел нового хозяина кузни Виго. В городе сведения любят движение.

Он сделал паузу.

— Завтра на очной ставке будет присутствовать слушатель, которого не внесут в протокол. Он придёт от Дома, где любят белый осовец. Его заинтересует рассказ об оружии, созданном для охоты на Морского Лорда, и ещё сильнее его заинтересует рыжий лекарь из Башни Целителей Духа.

Внутри всё собралось.

Белый осовец обвивал жезл на гербе Дома Патрициев. Я видел его над дворцом на Круглой площади, и Алекс задерживал там взгляд. Патриции ведали алхимией, королевскими лекарями и обрядом над Сердцем Владыки. И по всей видимости они уже смотрели на нас. Значит, взгляд двигался в сторону цели, ради которой мы пересекли границу.

— Откуда вам известно, что скажут на очной ставке и кто туда придёт?

Вейт чуть наклонил голову:

— Я просто рядом, мастер Кай. Однажды вам понадобится человек, который умеет оставаться рядом со способностью открыть нужную дверь.

Он повернулся и пошёл прочь, не попрощавшись. Через несколько шагов фигура слилась с ночной улицей, а ещё через мгновение плотный узел Ци исчез из восприятия.

Я остался под вывеской «Трёх Балок», прокручивая услышанное. Уголь, прошение, слушатель Патрициев. Этот Вейт уже начал давать, не называя цену, и я уверен — когда-нибудь вспомнит каждое слово как вложенную монету.

Муха появилась снова.

Она прошла перед лицом, коснулась щеки и зажужжала возле уха. Я махнул рукой. Насекомое отлетело на шаг, вернулось и село на плечо. Раздражение поднялось мгновенно и оказалось сильнее тревоги из-за Вейта, сильнее мыслей о Патрициях, сильнее досады на Ланцо, которого я ещё не видел. За день эта муха достала меня до такой степени, что хотелось поймать её в кулак и сжечь вместе с воздухом.

Я замер с поднятой ладонью.

Завтра была встреча с Броком.

Весь день я занимался кровлями с усердием человека, способного измерять стропила до самого конца жизни. Я торговался, изучал тягу горна, расставлял будущие столы в пустом дворе и искал поручителей, продолжая ходить вокруг одной мысли, которая свербела на краю сознания и всякий раз отступала, стоило повернуть к ней голову. Брок жил в этом городе. Завтра он войдёт в комнату Серого Дома, сядет напротив и получит власть одним словом определить нашу судьбу.

Муха снова зажужжала.

Я понял наконец, отчего никто её не видел.

Брок сидел в мыслях занозой, которую я упорно называл мелкой, пока палец уже начинал гнить вокруг неё. Можно было сколько угодно смотреть на горны и считать серебро за кровлю. Завтрашний день всё равно приближался.

Я опустил руку и посмотрел в темноту, куда ушёл господин Вейт.

Дом Патрициев собирался слушать. Оттон будет задавать вопросы. Лейв придёт со своей безупречной осанкой и привычкой считать людей инструментами. Брок сядет напротив меня.

Муха коснулась виска.

На этот раз я её не отогнал.