Толпа начала расходиться не сразу. Люди ещё какое-то время постояли возле навеса, обсуждая случившееся вполголоса, потом кто-то первым отвернулся и пошёл прочь, за ним потянулись другие, и площадь понемногу вернулась к прежнему занятию, где зазывалы снова принялись перекрикивать друг друга, а мальчишка с колесом над головой опять понёс свою хвалу ступицам мастера Фабио. Часть зевак уходила молча, глядя себе под ноги — таких набралось большинство. Иные всё же подходили к прилавку, и вот тут началось представление, за которым я наблюдал с искренним удовольствием.

Первым подошёл красильщик с въевшимися пятнами на пальцах, потоптался, покашлял в кулак и сказал старику, что сразу почуял в этом деле неладное, поскольку человек с честным сердцем в споре бумаг не боится. Следом протиснулся мучник в переднике, который единственный из всей площади подавал за Крепина голос с самого начала — этот держался просто, руку старику пожал и сказал, что заглянет на неделе за петлями для лабаза. Потом потянулись остальные, и слушать их оказалось особенно занятно. Тучный человек в добротном кафтане объявил, что всякому здравомыслящему было очевидно с первого взгляда, откуда взялась эта поломка, хотя ровно этот голос пять минут назад громче всех требовал закрыть навес и передать другим, чтобы тут ничего не брали. Женщина с корзиной у бедра горячо принялась рассказывать, как её покойный муж хвалил ножи мастера Крепина, а завершила тем, что нынче честному человеку и слова сказать не дают, оттого все и молчали. Худой парень лет двадцати просто буркнул «прости, отец», отвёл глаза и ушёл быстрым шагом, и этот, пожалуй, был честнее всех остальных.

Крепин принимал их одного за другим. Он кивал, благодарил, находил для каждого доброе слово, брал протянутые руки в свои трясущиеся ладони и держал их дольше, чем требовал обычай. В его лице проступало то, что человек испытывает, выбравшись из-под завала на воздух и всё ещё не веря собственному спасению. Ему сейчас было решительно всё равно, кто из этих людей пять минут назад готов был закопать его вместе с клеймом. Он словно был счастлив тем, что тёмное время закончилось, что железо его лежит на прилавке, что имя осталось при нём, а стало быть, завтра он снова встанет к горну с рассвета.

Душа у старика оказалась большая, и это было видно.

— Пошли, — сказал я Алексу вполголоса, поворачиваясь боком к прилавку.

Стоять здесь дольше смысла не было. Наши ждали у края площади, полдень подкрался незаметно, а опаздывать в Дом Сильных после разговора с Мариусом мне хотелось меньше всего на свете. Мы успели сделать шага четыре.

— Голубчики! Голубчики, куда ж вы!

Я обернулся. Крепин уже выбрался из-за прилавка и шаркал за нами, придерживая полу фартука и подняв руку, словно боялся, что мы растворимся в толпе прежде, чем он доберётся.

— Спасители мои, погодите хоть! — выговорил он, останавливаясь и переводя дыхание. — Ушли бы, и я так и не узнал бы, кому кланяться. Дайте хоть парой слов обмолвиться, кто такие, откуда взялись да за что мне такая милость выпала.

Он выпрямился, насколько ему позволяла спина, и посмотрел на меня снизу вверх, всматриваясь в лицо.

— Кузнец ты молодой, — сказал он утвердительно. — По рукам вижу, по тому, как железо держал. Ты, сынок, тоже из наших?

Последнее относилось уже к Алексу. Тот качнул головой.

— Нет. Я не кузнец, и слава духам за это. У алхимиков в вашем городе устои против кузнечных куда мягче, так что своей доли я в этом деле не желаю.

— Правда твоя, ох правда, — закивал Крепин с таким жаром, будто ему сказали нечто давно выстраданное. — Бумаг у нас, голубчик, столько, что иной мастер до горна не доходит, у стола сидючи. Одобрение подай, взнос внеси, старшине поклонись, а после жди. Таковы уж порядки, и не нами они заведены.

Говорил он торопливо, сбивчиво, перескакивая с одного на другое — было заметно, что человек ещё не пришёл в себя и говорит больше для того, чтобы говорить.

— Мы рады, что дело закончилось благополучно, — сказал я, придав голосу мягкости. — Только нам сейчас очень надо спешить, отец. Дело назначено к полудню, и опаздывать нам никак нельзя.

— Да-да, конечно, конечно! — Он замахал руками. — Простите старика, задерживаю вас, а вы люди при деле. Бегите, бегите. Одно только скажите: как звать вас? Мне ведь надо знать, за кого духов благодарить да про кого своей старухе вечером рассказывать. Она у меня всякий вечер спрашивает, как день прошёл, а нынче я ей такое расскажу, что она мне и не поверит.

— Кай, — сказал я.

— Алекс, — сказал Алекс.

— Кай, — повторил старик, пробуя имя на слух. — Северное имя, у нас таких мало. Кай, Алекс. Запомню.

Я уже развернулся, чтобы идти, и тут он снова подался вперёд.

— А мастерская-то у тебя есть, Кай? Своя? Или ты по найму ищешь? — Он вцепился в эту мысль обеими руками и заговорил быстрее прежнего. — Потому как ежели по найму, так ты приходи ко мне. Приходи, слышишь? У меня двор в Медном Ряду, от угловой водокачки третий поворот направо, там ещё бочка стоит рассохшаяся, все по ней и находят. Работы у меня хватит, а руки у тебя такие, что грех им простаивать. Мальчишки мои уголь носят исправно, только железа они не чуют, а ты чуешь, я это сразу…

— Отец…

— … я тебе и место у горна дам, и от заказов не обижу, у меня заказчик старый, верный, ко мне ещё их отцы ходили…

— Работы по найму мы не ищем, — сказал Алекс ровно и достаточно громко, чтобы его услышали. — Мастерскую собираемся открывать свою.

Крепин осёкся. Он моргнул, посмотрел на Алекса, потом на меня, и до него наконец дошло, что последние минуты он говорит без умолку и совершенно не слышит того, что ему отвечают. Плечи у него опустились.

— Ох, — сказал он. — Простите вы меня. Простите старика. Нервы у меня стариковские, дрянные нервы, и никак я в себя не приду с того, что этот бес учудил. Всё стоит перед глазами, как он железом машет да орёт. — Он потёр ладонью грудь и посмотрел на меня уже спокойнее. — Стало быть, своё дело открыть хотите. В Соль-Арке.

— За этим и приехали, — подтвердил я.

— Давно ли приехали-то?

— Только что.

Я улыбнулся, а внутри у меня уже настойчиво тикало, отсчитывая время. Дом Сильных, книга, бирка, седой человек в сером плаще, который велел явиться до полудня и повторять дважды не станет.

— Пойдём мы, отец, — сказал я.

— Так ведь знаете же вы, — проговорил Крепин мне вслед, — что иноземцу, коли он мастерскую в городе открывает, надобно двух поручителей иметь от мастеровых?

Я остановился.

— Двух поручителей?

— Двух, голубчик, двух. — Старик закивал, довольный тем, что сумел меня удержать. — Всё те же уставы, всё те же порядки. Таков уж Соль-Арк, тут без поручительства и лавку под свечи не откроешь, а горн подавно.

— От мастеровых? — переспросил Алекс и посмотрел на меня.

— От них, голубчик, от них. Не от соседа, не от домовладельца, а именно от людей с клеймом, которые в цеху состоят и взносы платят исправно. Двое таких должны прийти в Дом Цехов и слово за тебя сказать. Что человек ты в ремесле сведущий, что работой своей город не опозоришь, что долгов за тобой не числится и что они за тебя ручаются своим именем. — Он поднял палец. — А ручаться там всерьёз приходится. Ежели новый мастер после накуролесит, с поручителей взыщут наравне с ним, и штрафом взыщут, и в книге пометку сделают. Оттого за чужака и не ручается никто, а не оттого, что люди тут злые. Своё имя всякому дорого.

Мы с Алексом переглянулись, и в этом взгляде уместилось многое. Про взнос и про пробную работу я слышал ещё в Валь-Ардоре, про год испытательного стояния тоже, а вот двое живых людей с клеймом, готовых поставить своё доброе имя за пришлого с севера, в мои расчёты пока не входили никак. Купить такое за золото, вероятно, можно, только цена там будет назначена уже не за услугу, а за риск, и назначит её человек, который потом всю жизнь будет считать меня своим должником.

— Славно, славно всё сложилось, — приговаривал тем временем Крепин, глядя то на меня, то на Алекса. — Вы мне подсобили, а теперь и я, глядишь, сгожусь. Ты, Кай, коли помощь понадобится, приходи ко мне во двор, я тебе говорил: от водокачки третий поворот направо, бочка рассохшаяся у ворот. Спросишь Крепина, всякий покажет, меня тут сорок лет знают. — Он помолчал, пожевал губами и добавил уже тише: — А ежели поручитель тебе будет надобен, так я пойду. И второго тебе сыщу, есть у меня человек, который со мной в это дело войдёт, коли я попрошу.

Я обернулся к нему полностью.

— Правда, отец? Готов будешь?

— Готов. — Старик посмотрел на меня прямо, и в мутноватых глазах его на мгновение проступила та твёрдость, которой недоставало ему десять минут назад перед толпой. — Вы мне нынче доброе имя сберегли. А меня отец покойный учил, что за помощь платят помощью, и платят вдвое против полученного, иначе выходит одна благодарность на словах, а от неё в хозяйстве проку нет. Воспитание у меня такое, голубчик. Другого не дали.

— Спасибо, — сказал я всерьёз. — Это нам очень пригодится.

Крепин кивнул и заметно приосанился. Ему явно было приятно, что он оказался нужен, и приятность эта читалась в нём так же ясно, как надпись на клейме.

— Только нам и правда пора, — сказал я. — Одно тебе на прощание, отец, если позволишь.

— Говори, говори.

— Когда в другой раз случится подобное, ты не смотри на то, как громко человек кричит и сколько народу вокруг него собралось. Смотри на свою работу. Ты мастер крепкий, я это по железу твоему вижу, а железо врать не умеет. Всё, что тебе нужно, чтобы доказать свою правоту, уже написано на клинке: и как клеймо посажено, и как дол сведён, и где металл гулял в горне. Ты сам это прочтёшь быстрее любого стороннего мастера от цеха. Тебе оставалось только взять оба клинка и вслух рассказать людям то, что ты видишь.

Старик опустил голову и повёл плечом.

— Не люблю я этого, сынок. С малых лет не люблю. Меня отец учил, что мастер языком не работает, а работает молотом, и коли товар хорош, так он сам за себя скажет. Вот и теряюсь я, когда на меня кричат. Да и возраст мой уже не тот, чтобы посреди площади с людьми спорить.

— А рука у тебя крепкая, — сказал я. — Ты обломок принял, к солнцу повернул, пальцем излом прошёл и с одного разу сказал, что работа чужая. Так делает человек, у которого и глаз, и руки при нём. Стало быть, с возрастом у тебя всё в порядке.

Я улыбнулся ему, и Крепин улыбнулся в ответ, впервые за всё это время по-настоящему, отчего лицо его собралось в мелкие складки и сделалось совсем стариковским.

— Давай, отец. Ещё увидимся.

Я хлопнул его по плечу, повернулся и пошёл за Алексом туда, где у края площади нас дожидались свои.

Ульф заметил нас первым. Он стоял у края площади рядом с Эйрой и Торном, возвышаясь над прохожими почти на голову, а когда мы с Алексом выбрались из редеющей толпы, лицо великана расплылось в такой широкой улыбке, что светлые усы над губой поднялись вместе со щеками. Пых тоже пришёл в возбуждение, сорвался с его плеча, взбежал по затылку на макушку и принялся носиться среди выгоревших волос, оставляя за собой короткие оранжевые искры, которые гасли прежде, чем успевали коснуться земли.

— Кай и Алекс добрые! — объявил Ульф на всю площадь, указав на нас пальцем. — Кай добрый, и Алекс тоже добрый. Оба добрые! Гы-гы-гы!

Он засмеялся с таким счастливым простодушием, словно мы только что совершили величайший подвиг, доступный человеку, а Пых поддержал его тонким трескучим писком и замер на макушке, встав на задние лапки. Несколько прохожих оглянулись, мальчишка с дощечкой кузницы Горана сбился на половине заученной похвалы, а Ульф продолжал сиять, совершенно довольный произведённым впечатлением.

Торн стоял чуть поодаль, придерживая культю в перевязи, и смотрел на меня из-под опущенных бровей. Его лицо сохраняло привычную мрачность, хотя в глубине взгляда мелькало сдержанное одобрение, которому он пока не собирался давать голос. Эйра держалась рядом с ним, сцепив пальцы перед собой, и при моём приближении отвела глаза к мостовой. Плечи у неё застыли, подбородок слегка опустился, и вся её поза говорила о словах, которые уже поднялись внутри и остановились у самого горла.

— Нам пора, — сказал я, оглянувшись в сторону улицы. — Из-за этой остановки мы можем явиться позже назначенного, и вина будет моя. Я пытался пройти мимо, только ноги всё равно сами повернули к тому навесу.

Торн молча кивнул, приняв сказанное без возражений. Эйра подняла на меня взгляд, губы её дрогнули, словно она хотела заговорить, затем снова опустила глаза. Я усмехнулся, поправил кошель под рубахой и направился к выходу с площади, поскольку времени на долгие разговоры у нас уже в самом деле оставалось мало, а Мариус Костолом произвёл впечатление человека, который назначает срок единожды и считает услышанное обязательным к исполнению.

Спутники двинулись следом. Ульф шёл сразу за мной, всё ещё улыбаясь и время от времени поднимал ладонь к голове, страхуя Пыха на крутых поворотах. Алекс пристроился рядом, придерживая короб, Торн замыкал шествие вместе с Эйрой. Первые несколько улиц мы прошли почти молча, и в этой тишине ощущалась неловкость, исходившая главным образом от Эйры. Торн тоже о чём-то размышлял, судя по тяжёлому взгляду, устремлённому под ноги, хотя его молчание было привычным и редко требовало объяснений.

Эйра, думается, проживала случившееся иначе. Я чувствовал, как она снова прокручивает собственные слова о возможной вине Крепина и вспоминает толпу, готовую растоптать старика под крики человека с поддельным мечом. Вероятно, ей хотелось попросить прощения или признаться в том, что она слишком быстро поверила крикуну, но привычка держать чувства при себе всякий раз останавливала её прежде первого слова. Мне подобные извинения были ни к чему. Решение вмешаться принадлежало мне, а спутники имели полное право оценивать чужую ссору по-своему, тем более что наша задержка могла обернуться неприятностями в Доме Сильных, и отвечать за последствия предстояло именно мне.

А все таки польза от случившегося уже успела проявиться. Крепин оказался старым цеховым мастером с действующим клеймом и сорокалетним именем в Медном Ряду, а его обещание поручиться за меня открывало дверь, существования которой я ещё несколько минут назад даже не подозревал. Второго человека старик тоже обещал найти. За несколько задержанных мгновений мы получили больше, чем можно было рассчитывать получить за простую помощь, и от этой мысли внутри становилось спокойно.

Порой путь отвечал на поступок удивительно быстро. Я почувствовал желание остановиться возле чужого навеса, подошёл к старику и сделал то, что считал правильным, после чего мир почти сразу вложил мне в руки поручительство, способное сберечь месяцы хождения по цеховым кабинетам. Можно было назвать случившееся откликом Ци, которая пронизывает людей вместе с их намерениями и незримо связывает одно дело с другим. Можно было признать в нём обычную случайность, родившуюся из удачного стечения обстоятельств. Ответа всё равно никто не даст, и именно эта неизвестность делала жизнь особенно живой, потому что следующий удар молота всегда раскрывал в заготовке то, чего мастер ещё мгновение назад увидеть не мог.

Мы вышли с площади на улицу, ведущую под уклон. Здесь поток сделался свободнее, навесы остались позади, а вместо ремесленных лавок вдоль мостовой потянулись дома с узкими входами и дощечками учреждений над дверями. Я мысленно восстановил объяснения Бертольда: сперва перекрёсток с водокачкой, затем поворот вдоль стены, после которого должна встретиться лавка медника со слепым нищим. Квартальный повторял путь дважды, заставил меня пересказать его и остался доволен, поэтому заблудиться казалось почти невозможным.

Через несколько минут мы дошли до водокачки, сложенной из тёмного камня и накрытой медной крышей, позеленевшей по краям. Возле неё стояла очередь с кувшинами, двое водоносов ругались из-за места, а служка в синей накидке медленно вращал тяжёлый ворот, поднимая из глубины окованный бочонок. Я свернул влево, повёл всех вдоль стены и вскоре обнаружил, что улица раздваивается возле дома с арочным проходом, о котором Бертольд ничего не говорил.

Я остановился и оглядел оба направления. Один проулок уходил вниз, где между крышами блестела вода Аргенты, второй поднимался к тесной площади, заставленной повозками. Лавки медника нигде не было видно, слепой нищий с деревянной чашкой тоже отсутствовал, а стена, вдоль которой мы шли, внезапно заканчивалась воротами чужого двора.

— Кажется, этот поворот квартальный описал особенно ясно, — заметил цинично Алекс.

— Именно поэтому мы стоим здесь и размышляем, — ответил я, всматриваясь в вывески. — Хорошее объяснение должно оставлять человеку пространство для собственного открытия.

Алекс тихо фыркнул и поднял руку.

— Вон знак медника.

И правда, на углу верхнего проулка висела тёмная медная тарелка, почти слившаяся с тенью от навеса. Под ней виднелась лавка, а возле стены сидел старик с бельмами на глазах и держал на коленях деревянную чашку, он тоже так сильно слился с местностью, что его было практически не разглядеть. Я несколько мгновений смотрел на него, затем перевёл взгляд на Алекса.

— Ага. Точно. Бертольд говорил про слепого нищего.

— Удивительная память, — пробормотал иронично Алекс.

— Главное, что она включается в нужный момент.

Мы свернули к лавке. Нищий чуть повернул голову вслед нашим шагам и встряхнул чашку, где звякнули несколько медяков. Ульф сразу полез за пазуху, долго шарил там огромными пальцами, нашёл монету и осторожно опустил её в чашку. Старик пожелал ему долгой дороги под добрым небом, и великан догнал нас совершенно довольный, сообщив Пыху, что теперь дорога обязательно будет хорошей. Зверёк трескуче пискнул, соглашаясь с выводом.

Чем дальше мы шли вдоль стены, тем тише становилось вокруг. Ремесленный гул остался позади, звон металла больше не долетал сюда, а прохожие встречались редко и двигались с деловым выражением людей, привыкших носить бумаги от одного стола к другому. Дома тоже переменились. Их фасады состояли из крупных серых блоков, окна начинались выше человеческого роста, двери обивали железными полосами, и вся улица словно старалась заранее объяснить посетителю, что внутри его ждут дела, требующие покорности.

На первом перекрёстке стояло приземистое здание с решётками. Возле двери скучали двое стражников в синих кафтанах, а из боковых ворот как раз выводили человека со связанными руками. Судя по вытертой надписи над входом, здесь находилась квартальная темница, где держали должников и нарушителей городского порядка до передачи судье. Чуть дальше возвышалась палата податей, которую выдавал каменный знак в форме весов над крыльцом. Люди входили туда с кошелями и выходили с лицами, словно внутри у них вырвали по зубу.

Я продолжал идти, сверяясь с приметами Бертольда, хотя улица постепенно начинала казаться местом, где все здания строил один и тот же мрачный мастер. Камень, железные двери и высокие окна повторялись от дома к дому, заставляя взгляд скользить по фасадам в поисках хоть одной отличительной черты. Дом Сильных должен был стоять на площади с каменной башней без окон, и спустя ещё несколько поворотов тесный проезд внезапно раскрылся.

Площадь оказалась небольшой и почти пустой. Каменная мостовая поднималась к дальнему краю, где стояло высокое здание, пристроенное к башне. Архитектура сразу привлекала взгляд. Основная часть дома имела два яруса, тяжёлый карниз проходил над входом, а башня уходила вверх на высоту соседних крыш и завершалась плоской площадкой с зубчатым ограждением. Окон в ней действительно не было. По гладкому камню тянулись узкие вертикальные желоба, сходившиеся над дверью в знак, похожий на человеческую фигуру с раскрытыми ладонями. В центре груди у каменного человека был вырезан круг, куда когда-то видимо вставляли что-то, и теперь там темнело пустое углубление.

— Вот он, — сказал я. — Дом Сильных.

Мы остановились у края площади. Спутники замерли за моей спиной, и городская суета словно отступила на несколько шагов. До меня ещё долетал скрип колёс с дальней улицы, однако здесь каждый звук становился глуше, будто камни здания впитывали его прежде, чем он успевал разойтись.

Внутри поднялось странное волнение. Я прислушался к и уловил за стенами плотные сгустки Ци. Энергия множества практиков накладывалась друг на друга, проходила через перекрытия и собиралась возле башни тяжёлой волной. Среди присутствующих чувствовались люди средней Закалки, а глубже находилось ещё несколько источников, свёрнутых настолько плотно, что определить их ступень с площади я уже не мог. Дом оправдывал своё название одним присутствием тех, кто сидел внутри.

Тревога тоже могла придавать ощущениям лишнюю глубину. Мариус велел явиться до полудня, а дело касалось Книги Сильных, бирки и правил, которые отныне будут сопровождать каждый мой шаг в столице. Хотелось пройти эту дверь спокойно, получить нужную запись и выйти без новых цепей, привязанных к моему имени.

Я оглянулся на своих. Ульф ответил уверенной улыбкой, Пых выглянул из его волос. Торн смотрел на башню со вниманием рудознатца, прислушиваясь к скрытым внутри пустотам. Алекс поправил ремень короба. Эйра встретилась со мной взглядом, и прежняя неловкость в её лице уже уступила собранности.

Я кивнул в сторону входа.

— Пошли.

Мы пересекли площадь, поднялись по каменным ступеням и вошли внутрь.

Двери оказались тяжёлыми и открывались внутрь на удивление легко, поскольку петли здесь ставил человек, знавший своё дело, и я мимоходом отметил ровный ход створки без скрипа. За порогом начиналось низкое помещение с каменным сводом, отгороженное от остального дома второй дверью железной решёткой, за которой угадывался свет. Вдоль стены стояла деревянная стойка с гнёздами под оружие, где сейчас торчала пара топоров и чей-то короткий меч с обмотанной шнурой рукоятью. У решётки скучали четверо караульных в тёмных кафтанах с нашитым знаком сжатой латной руки, а посреди сеней, заложив ладони за пояс, стоял сухой человек лет сорока с гладко выбритым лицом и глазами, в которых читалась привычка к однообразной работе.

— Бумагу, — сказал он вместо приветствия.

Я достал временный лист, выписанный утром Оттоном Мерком, и добавил, что отметку у квартального мы уже получили и что имена наши внесены в книгу Постоялого Ряда. Человек взял бумагу двумя пальцами, поднёс к настенному светильнику и принялся изучать её медленно, водя взглядом по строкам сверху вниз, после чего перевернул лист и внимательно осмотрел печать Железного Кулака с изнанки. Читал он долго. Где-то за решёткой звякнуло железо, кто-то невнятно заговорил в глубине дома, и звук этот погас в камне прежде, чем добрался до нас.

— По закону вам надлежало явиться часом ранее, — произнёс он, опуская бумагу.

— Нас задержало дознание, — ответил я. — Разбирательство в Сером Доме затянулось сверх того, что мы могли предвидеть, а после нам ещё предстояла отметка у квартального.

— Закон перед всеми равен. — Голос его остался ровным, и в нём отсутствовала даже тень раздражения. — Для людей Списка он строг вдвойне, поскольку час промедления рассматривается как возможное уклонение. Человек вашего разряда способен за час натворить в городе такого, что после его будут искать всей стражей Пояса, а объяснить свою задержку он всегда сумеет любым удобным словом.

— Я готов пересказать весь наш путь от Белых Врат, с именами и с часами. Каждый шаг можно проверить, и всякий, кто нас видел, подтвердит сказанное.

Он ничего на это не ответил, свернул бумагу и сделал знак ладонью, требуя, чтобы мы встали в один ряд лицом к решётке. Мы разошлись вдоль стены, и человек двинулся вдоль нашего строя неспешным шагом, останавливаясь перед каждым на несколько мгновений. Возле Алекса он задержался совсем ненадолго и обронил «вторая», перед Эйрой простоял дольше и назвал четвёртую, возле Торна нахмурился, помолчал и сказал «шестая, каналы порченые». Ко мне он подошёл последним, поднял глаза, посмотрел куда-то в середину моей груди и произнёс «восьмая, направо, к Верхнему списку», после чего сделал шаг дальше.

Странного человека посадили на входе, подумал я, наблюдая за его спиной. Всякий крепкий практик читает чужую ступень с одного взгляда почти без ошибки, поскольку течение Ци выдаёт себя само, и подобная работа должна доставаться тому, кто способен уловить разницу мгновенно. Этот же шёл вдоль ряда медленно, вслушивался и подбирал слова с осторожностью, будто взвешивал каждое из них на ладони перед тем, как назвать вслух.

Перед Ульфом он остановился и поднял голову, разглядывая великана снизу вверх.

— Этот пусть выйдет. Ступени за ним нет, в Списке ему места не полагается. — Взгляд его переместился выше, туда, где среди светлых волос завозился встревоженный Пых. — А вот зверя придётся объявить и выписать отдельно, коли он ходит при вас постоянно. Духовная тварь при человеке считается за фамильяра, и в бумаге для неё есть своя строка.

Ульф прижал ладонь к макушке, накрывая Пыха, и посмотрел на человека с обидой, какая бывает у ребёнка, которого без причины отсылают из-за стола.

— Ульф Пыха никому не отдаст, — объявил он твёрдо. — Пых не вещь. Пых друг.

— Я его возьму, — сказал я и протянул руку. — Побудет со мной, пока нас впишут, а после я тебе его верну целым и невредимым. Даю слово.

Великан помедлил, затем осторожно снял зверька с головы обеими ладонями и передал мне, придерживая снизу, как передают горячий уголь. Пых недовольно затрещал, обжёг мне запястье коротким всплеском тепла и полез под ворот, где сразу затих.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, глядя Ульфу в глаза. — Выйдешь на площадь и встанешь у ступеней. С места не сходи. Никуда не иди, ни за кем не ходи, никого не веди. Если тебя позовут, стой и жди нас. Понял?

— Ульф понял, — серьёзно ответил великан. — Ульф будет стоять и ждать. Кая ждать, Эйру ждать, всех ждать. И Пыха ждать.

Он вышел, пригнувшись под низкой притолокой, и я успел увидеть в проёме, как он остановился ровно там, где я велел, расправил плечи и уставился на площадь с видом человека, поставленного на важнейший в жизни пост. Дверь закрылась.

— Впредь, когда получите бирку, являться станете раз в месяц и без опозданий, — продолжил человек, обращаясь ко мне. — Ваше счастье, что старшего сейчас в доме нет. При нём разговор был бы иным, и разговор этот заканчивается взысканием. У меня же дел на сегодня хватает и без вашего, потому на первый раз обойдёмся. В бумагу пойдёт пометка об одном предупреждении.

— Строгие у вас тут порядки, — глухо заметил Торн, глядя мимо него.

Человек оставил сказанное без ответа, отошёл к столу у стены и принялся выписывать нам по короткому листку, объясняя между делом, куда идти дальше и как распределиться в приёмной зале по загонам согласно названным разрядам. Пока он писал, один из караульных шагнул вперёд и кивнул на стойку с гнёздами.

— Оружие сдать. Всё, что длиннее ладони.

— Оружия при нас нет, — сказал я.

— Артефакты тоже, — добавил караульный, глядя мне в лицо. — Камни, амулеты, знаки. Всё, что держит в себе Ци.

Я понял, о чём речь, ещё до того, как он договорил. Мгновение я взвешивал молчание и то, чего оно будет стоить, если камень найдут после, и решил, что цена мне не нравится. Я расстегнул ворот, вытянул из-под рубахи мешочек с выцветшей завязкой и достал Древний Духовный Камень, положив его на ладонь. Прозрачно-голубой кристалл поймал свет настенной лампы, оранжевые прожилки внутри него шевельнулись, будто вздохнули.

Караульные переглянулись. Тот, что стоял ближе, отступил на полшага и оглянулся на человека у стола.

— Так, — сказал человек, отложив перо и подойдя ближе. — Вот с этого и следовало начинать разговор.

Он взял со стойки чистую тряпицу и протянул мне, наблюдая за тем, как я заворачиваю камень.

— Опись составят внутри. После записи в книгу и выдачи бирки вещь вернут вам в руки при свидетелях, и в бумаге о том будет строка.

— Хорошо, — согласился я и передал свёрток караульному.

— Короб тоже оставить, — сказал человек, поворачиваясь к Алексу.

Алекс выдохнул через нос, снял ремень с плеча и опустил короб на пол возле стойки с такой осторожностью, будто ставил на камень новорождённого. Он даже присел рядом на мгновение и поправил лямку, после чего выпрямился с лицом человека, отдающего чужим людям часть собственного тела.

— Склянки внутри стоят в гнёздах, — сказал он. — Если короб положить набок, три из них станут негодны, и с ними пропадёт работа за половину года.

— Никто его не тронет.

Караульный отнёс короб в дальний угол и поставил стоймя, придвинув к стене. Алекс проследил за этим до конца.

Человек вернулся к столу, посыпал написанное песком и заговорил уже иначе, без прежней казённой сухости, продолжая при этом смотреть на бумагу.

— Вы, я вижу, полагаете нас чрезмерно строгими. Так вот, знайте. Людей верхних разрядов в столице сейчас чуть больше двух сотен на триста тысяч душ. Всякий из них способен вырезать сотню простых горожан и не сбить при этом дыхания. Практик высокой ступени человеком остаётся только по внешности своей, а всё остальное в нём устроено иначе. Пускать такого по улицам без учёта — то же самое, что выпустить дикого зверя гулять по Хлебному рынку. Отсюда и порядки, которые вам кажутся тяжёлыми.

— Сравнение у вас выходит неточное, — сказал я. — Зверь живёт по своей природе и берёт ровно столько, сколько ему нужно для сытости. Человек устроен сложнее.

— Поверьте моему опыту, человек бывает опаснее любого зверя. — Он поднял на меня глаза. — Это я говорю о том, что видел сам за девятнадцать лет службы. А если вам доведётся заглянуть в нашу книгу свершений, где записаны бесчинства людей Списка за четыре века, то вы перестанете спорить о сравнениях вовсе. Был у нас случай на памяти моего деда. Человек стадии Пробуждения, почтенный, старый, о мудрости его говорили по всему Верхнему городу и в Собор его звали держать речь. А после сошёл с ума и за одну ночь положил полквартала, пока его не усмирили втроём, и двое из тех троих не дожили до утра. Представьте себе улицу, где кровь стоит в водосточных канавках вровень с краями, а посреди всего этого стоит один человек, которому никто ничего не может сделать.

Я слушал и молчал, потому что мысль эта до сих пор ни разу не приходила мне в голову в таком виде. Безумцы и убийцы водились везде, и людей, способных на любую мерзость без причины, я повидал достаточно. Только всякий из них оставался ограничен собственным телом, и на всякого рано или поздно находилась дюжина крепких мужиков с дубьём. Здесь же дело обстояло иначе. Сила росла вместе с человеком и оставалась при нём даже тогда, когда рассудок его ломался, а совесть выгорала дотла. Выходило, что путь культивации должен идти рука об руку с чем-то ещё — с воспитанием сердца, с состраданием, с умением держать себя в узде, — и без этого второго всякий, поднявшийся выше пятой ступени, превращался в отложенную беду для целого города. За все прошедшие годы я думал о своей силе как о деле мастера и как о защите для своих. Мысль о том, чем эта же сила становится в руках сломленного человека, встала передо мной впервые.

— Благодарю вас, — сказал я искренне. — Теперь я понимаю ваш порядок целиком и стою за него всей душой. Дело вы делаете правое, и делаете его так, как оно того требует.

Человек за столом поднял голову. Мгновение он изучал моё лицо с тем вниманием, с которым проверял до этого печать на бумаге, отыскивая в сказанном лесть либо насмешку. Ничего похожего он там не нашёл, и на его сухом лице проступило нечто, отдалённо напоминающее удивление.

— Хорошо, — произнёс он наконец и протянул мне листки. — Не всякий это разумеет. Проходите.

Караульный у решётчатой двери отодвинул засов, и мы прошли дальше.

Коридор за дверью оказался длинным и полого поднимался вверх, отчего идти приходилось так, будто мы всходили в гору по неровному склону, стёсанному в камне много поколений назад. Пол здесь выложили плитами тёмного известняка, вытертыми до впадин посередине — по этим впадинам легко читался путь, которым ходили тысячи людей до нас. Стены оставались голыми и только через каждые десять шагов в них были устроены глубокие ниши с масляными лампами, свет которых лежал на камне ровными жёлтыми кругами и оставлял между этими кругами полосы сумрака. Воздух пах горелым маслом, старой бумагой и тем особенным запахом, который стоит в помещениях, где никогда не открывают окон.

Эйра догнала меня и пошла рядом, придерживаясь ближе к стене, чтобы пропустить служку, который спешил нам навстречу со стопкой листов подмышкой.

— Кай, — сказала она вполголоса. — Ты всерьёз это говорил? Про то, что порядок у них правильный.

— Всерьёз.

— И тебя не задевает? — Она подняла на меня глаза. — Человека мерят, записывают, выдают ему знак на шею и велят являться раз в месяц, будто он лошадь под клеймом. Практика вписывают в книгу прежде, чем он успел сделать хоть что-нибудь дурное. У нас на Гряде за такое хозяина книги свели бы к обрыву.

— Задевает, — согласился я. — Только я думаю сейчас о другом. Практик восьмой ступени для человека без Закалки существо примерно того же порядка, что и божество из старых сказок. Я могу войти в любой дом этого квартала, и меня не остановят ни двери, ни засовы, ни десяток стражников с копьями. Я перебью улицу и уйду за стену прежде, чем в Сером Доме успеют записать первое имя. И вот тут возникает вопрос, который меня раньше не тревожил вовсе.

— Какой?

— Сила растёт быстрее человека. Тот старик, о котором говорил привратный, поднялся до Пробуждения и держал речи в Соборе, а после сломался и вырезал полквартала. Ступени в нём выросли, а всё остальное, что должно расти вместе с ними, за силой не поспело. Раз такое возможно, значит, кто-то обязан вести счёт людям, которые способны на подобное. Я предпочту вписать своё имя в книгу и носить бирку, чем однажды услышать, что в этом городе некому было заметить сумасшедшего с такой мощью в руках.

Эйра помолчала, обдумывая услышанное. Я видел по её лицу, как в ней борются старая островная вольница и то, что она сама пережила рядом с одержимым Торном.

— Только я говорю сейчас о том, ради чего этот порядок был заведён поначалу, — добавил я. — Он делается ещё и ради иных вещей, и вот об этих вещах поспорить можно долго. Сегодня нам спорить незачем. Сегодня нам нужна бирка и открытая дорога дальше.

— Тут и спорить не о чем, — тихо произнёс Алекс, шагавший позади. — Всякий вписанный практик становится готовым призывником. Государству надо точно знать, каким оружием оно располагает, где это оружие ночует и как быстро его можно поднять с постели. Книга ведётся ровно для этого, а всё остальное к ней приложено сверху для приличия.

Я усмехнулся и оглянулся на него через плечо.

— Отчасти. Только представь себе человека стадии Пробуждения, которому пришла бумага с призывом. Такому и королевство прикажет далеко не всё, если он сам того не пожелает. Его не приведут силой, потому что за ним придётся посылать людей, которых после придётся хоронить. Значит, дело у них поставлено тоньше. Здесь ведут работу над тем, чтобы всякий сильный человек, а заодно всякий, кто только обещает стать сильным, смотрел на Корону с приязнью и считал себя её частью. Бирка, месячная явка, разговор с поверенным — всё это приучает к мысли, что ты уже вписан и уже свой.

— Согласен, — сказал Алекс. — Так оно и выходит.

Коридор кончился аркой, и мы вышли в приёмную залу.

Помещение оказалось просторным, с высоким потолком на квадратных столбах, а свет сюда попадал через узкие окна, прорезанные под сводом, отчего в зале держался серый полумрак, который лампы разгоняли лишь возле стен. Пол делили на три части низкие деревянные ограды высотой по бедро, крашенные тёмной краской и вытертые ладонями до дерева на верхних перекладинах. Над каждым загоном висела доска с крупными буквами, и надписи эти читались от входа. Слева стоял «Малый список», в середине «Средний», справа «Верхний».

Левый загон был полон. Там сидели и стояли человек восемь, все крепкие, все с той повадкой, которая бывает у людей, зарабатывающих телом: двое в кожаных куртках с нашивками торговой охраны негромко переговаривались у ограды, парень лет семнадцати вертел в пальцах медную бирку и разглядывал её со всех сторон, ещё один спал сидя, привалившись плечом к столбу и запрокинув голову. В среднем загоне ждали трое. Один из них, коренастый мужчина в фартуке поверх кафтана, держал под мышкой свёрток и всем видом показывал, что оторван от работы и считает потраченные часы. Правый загон пустовал целиком, и от него шло то особенное ощущение, которое возникает при виде накрытого стола, за который никто не садится.

Вдоль дальней стены тянулась каменная стойка, за которой сидели трое писцов, и перед каждым лежала раскрытая книга. Между стойкой и загонами ходили служки, разнося листы. В левом углу зала виднелась низкая дверь, окованная железом, и над ней не висело никакой доски вовсе, зато рядом с ней стоял караульный, чья Ци ощущалась плотнее, чем у всех прочих в этом помещении. Ещё одна дверь, широкая и с двумя створками, вела в основание башни, и оттуда тянуло холодом.

Люди в зале обернулись почти разом, стоило нам войти. Взгляды прошли по мне, задержались на лице, опустились к рукам и вернулись обратно.

Мы остановились у входа и несколько мгновений просто разбирались, куда кому идти по надписям над оградами.

— Значит, мне влево, — сказал Алекс, глядя на доску Малого списка, в голосе его прозвучала та застарелая тоска, которую он обычно прятал глубже всего, поскольку вторая ступень при его уме и знаниях всегда казалась ему обидной насмешкой судьбы.

— Нам, выходит, сюда, — отозвалась Эйра, кивнув Торну на средний загон, и я снова уловил то, что уже примечал утром на улицах Пояса.

Лицо Торна на короткое мгновение переменилось. Мрачность с него никуда не делась, только под ней шевельнулось нечто вроде удовольствия от мысли, что стоять ему предстоит рядом с Эйрой, и смотрел он на неё чуть иначе, чем на всех прочих, кто шёл с нами от острова. Возможно, я всё это выдумывал себе на ровном месте, поскольку человек, привыкший читать структуру металла, порой начинает искать скрытые напряжения там, где их отродясь не бывало. Такие вещи, впрочем, редко путают. Внутри у меня коротко и остро кольнуло, и я с любопытством проследил, как это укол превращается в обиду, обида поднимает раздражение, а раздражение уже тянется к простейшему способу решить любой вопрос телом, поскольку тело у меня сейчас такое, что решает почти всё. Вспышка эта прошла быстрее, чем я успел бы её назвать по имени. Вот тебе и практик восьмой ступени, подумал я с искренним весельем, подверженный всем человеческим слабостям вместе с человеческими глупостями. Наблюдать за собственной ревностью со стороны оказалось на удивление занятно, и в этом наблюдении обнаружилась свобода выбирать, чем ей отвечать. Разговор с Торном подождёт своего часа. Пусть идут.

— А мне, стало быть, туда, — сказал я и направился к правому загону.

Оживление началось прежде, чем я дошёл до ограды. Один из писцов за каменной стойкой поднял голову от книги и остался сидеть с пером на весу, роняя чернильную каплю на чистый лист. Люди в Малом списке повернулись почти разом, тот, что спал у столба, проснулся от чужого движения и уставился на меня мутными глазами. Коренастый мужчина в фартуке из среднего загона перехватил свёрток поудобнее и вытянул шею. По зале пополз шёпот, торопливый и жадный. В этом шёпоте я расслышал достаточно, чтобы понять простую вещь: люди верхнего разряда в столице встречаются настолько редко, что половина присутствующих видела такого человека впервые за всю жизнь, а вторая половина видела его издали и на площади.

— Молодой человек, подойдите ко мне.

Писец, сидевший ближе к правому загону, уже разворачивал ко мне отдельную книгу в тёмном переплёте, заметно более тонкую, чем те, что лежали перед его соседями.

— Порядок для Верхнего списка особый, и в ограде вам стоять незачем. Управитесь быстрее прочих.

Я подошёл к стойке и оперся о неё ладонью.

— С мышью как быть? — спросил я.

Писец приподнял брови и всмотрелся в мой ворот, откуда как раз высунулся Пых, поводя мерцающими усиками и разглядывая помещение с видом хозяина, оценивающего новое владение.

— Огненная мышь у вас, я погляжу?

— Кто её знает, — усмехнулся я. — Ходит со мной, ест мои сухари, а имени породы своей мне до сих пор не назвала.

— Таких я прежде не встречал. — Писец нахмурился, оглядывая зверька дольше, чем требовала простая учтивость, потом шикнул в сторону, и к стойке подбежал служка. — Позови из третьей комнаты человека для описи фамильяра. Скажи, что тут случай неопределённый.

Служка кивнул и умчался, а писец обмакнул перо и приступил к опросу. Спрашивал он по форме, ровным голосом человека, повторившего эти слова не один раз. Имя. Прозвище, если имеется. Место рождения. Имя отца. Ремесло. Улица и дом, где остановился. На чьё имя снято помещение. Есть ли поручитель в городе. Основание пребывания и по какой бумаге. Я отвечал коротко и по существу, назвал Вересковый Оплот, назвал Арвальда, назвал кузнечное ремесло, назвал «Три Балки» в Постоялом Ряду, а вместо гостевого листа положил на стойку временную бумагу Оттона Мерка. Перо шло по строке медленно, писец переспрашивал каждое второе слово и сверял написанное, водя по нему кончиком пера в воздухе.

Шёпот в зале тем временем никуда не делся. Кто-то из Малого списка перегнулся через ограду и заговорил с Торном, кивая в мою сторону.

— Ваш-то при гвардии человек? Где служит?

— Нигде не служит, — ответил Торн глухим голосом, глядя прямо перед собой. — Кузнец.

— Кузнец? — Мужик приподнялся на носки. — Верхнего списка кузнец?

Торн отвернулся и больше ничего не сказал, а Эйра слегка передвинулась, заслоняя его плечом от любопытных.

Я закончил отвечать примерно тогда же, когда служка вернулся, ведя за собой сухощавого человека с кожаной папкой подмышкой и с длинными перчатками, заткнутыми за пояс. Человек подошёл вплотную, наклонился и принялся разглядывать Пыха с расстояния в две ладони, ничего не спрашивая и ничего не объясняя. Зверёк ответил ему тонким тревожным треском и прижался к моей шее, отчего кожу приятно обожгло теплом. Человек раскрыл папку, перелистал несколько страниц с рисунками, что-то сверил, вернулся назад, снова посмотрел на хвост, на уши, на короткие лапки и принялся писать.

— Скажите хоть, что это за зверь, — попросил я. — Порода, повадки, чего от него ждать. Мы с ним не первый день ходим, а знаю я о нём столько же, сколько в первый день.

— Где приобретён? — спросил человек, не поднимая глаз от бумаги.

— Нигде не приобретён. — Я не сдержал смеха. — В пещере нашёл. Точнее сказать, он нашёл меня и прибился сам, после того как попытался украсть у меня одну ценную вещь.

Человек поднял голову и посмотрел на меня внимательно.

— Углевик огнистый. В простом обиходе жаровая мышь. Порода горячих недр, встречается там, где Огненная Ци выше меры — в столице подобного зверя не держит никто, поскольку взять его негде. — Он снова заглянул в папку. — Ядро у него растущее, и оно способно пройти оборот при должных условиях. Такие звери со временем меняют облик и силу, ежели их правильно кормить и не мешать им спать возле огня. В Поясе есть две лавки, где занимаются раскрытием качеств у фамильяров, я впишу вам их на обороте.

— Ему бирка тоже полагается? — весело спросил я.

Человек посмотрел на меня совершенно серьёзно.

— Фамильяр записывается на владельца. Ответственность за всё, что он сотворит в городе, лежит на вас целиком, вплоть до поджога чужого имущества.

— Понял, — сказал я, оставив улыбку при себе. — Отвечаю.

Писец посыпал написанное песком, стряхнул его на пол и протянул мне узкий листок с пометкой в углу.

— Теперь в башню, через ту дверь. Вас там ожидают для замера. После замера вернётесь сюда за подписью смотрителя.

Я обернулся. Алекс стоял в своём загоне у ограды и наблюдал за мной, Эйра с Торном ждали в среднем, и по всему выходило, что стоять им предстоит ещё долго. Я поймал взгляд Эйры, коротко кивнул ей и пошёл к дверям в основание башни, откуда тянуло каменным холодом.

Дверь в основании башни оказалась толще моей ладони и двигалась на скрытых петлях с плавностью, словно каждый входящий должен был почувствовать вес отделявшего его камня. За ней начинался короткий проход, достаточно узкий, чтобы двое людей разошлись лишь боком, причём стены здесь сложили из почти чёрных плит, пригнанных одна к другой с той точностью, которая сразу заставляет искать взглядом швы. Под сводом горела единственная лампа, её пламя стояло прямо и едва колебалось, хотя из глубины тянуло холодом. Дверь за моей спиной закрылась сама, отрезав гул приёмной залы, и в наступившей тишине особенно отчётливо прозвучал тревожный треск Пыха, который высунул голову из-за ворота и принялся водить усиками, прислушиваясь к камню.

Проход завершался ещё одной дверью, уже узкой и окованной тёмным металлом. Рядом сидел молодой служка в коричневом кафтане, перед ним лежала раскрытая книга с разлинованными страницами, а возле чернильницы стояла миска с мелким белым песком. Он принял у меня листок писца, долго сверял пометку в углу с записью в своей книге, после чего поставил возле имени короткий знак и поднял глаза на Пыха.

— Фамильяр внесён в предварительную опись?

— Только что, — ответил я. — Углевик огнистый. Так его назвал ваш человек.

Служка нашёл нужную строку, шевеля губами при чтении, удовлетворённо кивнул и указал на небольшую каменную нишу возле двери, где стояла круглая медная корзинка с высокими стенками.

— Зверь останется здесь на время замера. Его собственная Ци войдёт в общий отклик и исказит показание круга.

Я достал Пыха из-за ворота и попытался посадить в корзинку. Зверёк тут же вцепился лапками в мою рубаху, раздулся, вспыхнул ярче обычного и выдал сердитую дробь, от которой по краю ближайшей плиты пробежали оранжевые отблески. Служка отодвинул книгу подальше от искр и посмотрел на меня с терпеливым выражением.

— Пых, посиди здесь, — сказал я, разжимая его лапки одну за другой. — Я зайду за эту дверь и скоро вернусь. Ульф ждёт тебя снаружи, так что бегать по башне сейчас совсем ни к чему.

Имя Ульфа подействовало. Пых прекратил сопротивляться, уселся на дно корзинки и обвил лапы светящимся хвостом, сохранив на морде глубоко оскорблённое выражение. Я провёл пальцем по горячей макушке, получил короткий укоризненный писк и шагнул к двери, которую служка уже открыл своим ключом.

Весовая занимала весь нижний ярус башни и представляла собой круглую комнату без окон, где любой звук словно терял часть силы ещё в воздухе. Стены покрывал тёмный камень с матовой поверхностью, поглощавший свет, поэтому три лампы под сводом освещали лишь середину помещения. В полу был выложен широкий рунный круг, собранный из светлых металлических полос, а в самом центре стояла неглубокая чаша с водой, настолько спокойной, что поверхность напоминала тёмное зеркало. По внешнему краю круга возвышались три каменных столбика высотой по колено. Первый оставался гладким, второй покрывали поперечные борозды, на третьем была вырезана спираль, уходившая от основания к плоской вершине.

За узким столом у стены сидел пожилой мужчина с редкими седыми волосами и длинным лицом. Ци в нём текла медленно и плотно, заполняя меридианы до самых пальцев; шестая ступень давно устоялась и обрела ту законченность, которая появляется после многих лет жизни на одном уровне. Рядом стояла женщина лет тридцати в сером рабочем кафтане, державшая под мышкой деревянную дощечку с закреплённым листом. Оба посмотрели на меня сразу после открытия двери, причём женщина задержала взгляд на плечах, а пожилой мужчина сосредоточился на груди и несколько мгновений кажется слушал течение Ци.

— Кай из Верескового Оплота, кузнец, восьмая ступень по слову привратного мерщика, — прочитал он с листка, который передал служка. — Прибыл из земель Лиги, временно живёт в Постоялом Ряду, состоит под дознанием Оттона Мерка. Артефакт объявлен при входе и сдан караулу. Фамильяр оставлен за дверью.

Последнюю фразу он произнёс с едва заметной усталостью, затем положил лист перед собой и указал на круг.

— Встаньте между чашей и столбиком со спиралью. Ступни поставьте на медные знаки. Руки держите свободно. После моего слова пустите Ци обычным течением и сохраняйте привычный ритм дыхания.

Я вошёл в круг. Подошвы сразу почувствовали лёгкую вибрацию, которая поднималась из пола и уходила в голени, словно в глубине башни вращался огромный жернов. Медные знаки под ногами были прохладными. Чаша находилась в двух шагах впереди, и в её воде отражались лампы, вытянувшиеся в три дрожащие полосы.

— Больно будет? — спросил я.

— Давление может показаться неприятным, — ответил мерщик. — Круг подхватит наружный слой потока и проведёт его через столбики. Держать Ци взаперти в этот миг опасно. Попытка усилить течение тоже исказит показание и приведёт к повтору.

— Понятно.

Мужчина положил ладонь на медную пластину, врезанную в стол, и замкнул пальцы вокруг небольшого выступа. По полосам круга пробежал тусклый свет, вода в чаше вздрогнула, а вибрация под ногами сделалась ощутимее. Я выдохнул и позволил Ци двигаться обычным путём. Поток поднялся от Нижнего Котла, вошёл в костные каналы и разошёлся по телу, следуя ритму Костного Очага, который продолжал свою работу независимо от моей воли. Инь прошла тонкой прохладной прослойкой, удерживая жар в равновесии, после чего энергия вернулась к центру.

Круг отозвался сразу. Вода покрылась мелкой рябью, гладкий столбик потемнел от основания до вершины, а борозды на втором начали одна за другой наполняться белёсым светом. Женщина у стены стала быстро отмечать происходящее на листе. Мерщик смотрел на чашу, слегка приоткрыв рот, и время от времени переводил взгляд на спиральный столбик, который пока сохранял прежний цвет.

Давление пришло спустя несколько вдохов. Камень словно ухватил внешний слой моей Ци и осторожно потянул наружу, пробуя силу потока. Ощущение напоминало работу тугих мехов, когда воздух уже сжат в коробе и вся конструкция сопротивляется следующему движению. Я расслабил плечи и продолжил дышать. Костный Очаг почувствовал отток и ответил сам, послав по перестроенным каналам новую волну энергии.

Вода в чаше поднялась низким куполом.

Мерщик выпрямился. Женщина перестала писать и посмотрела на поверхность, которая держалась выше краёв на два пальца, сохраняя цельность. Спиральный столбик коротко дрогнул, после чего по вырезанному желобу побежала тонкая багровая линия.

— Ровнее течение, — произнёс мужчина.

— Оно и так ровное, — ответил я.

Он нахмурился и сильнее сжал выступ на пластине. Давление круга возросло. Внешний слой потока потянулся к медным полосам, и Костный Очаг снова восполнил убыль, сохранив прежнюю плотность Ци. Вода поднялась ещё выше. Багровая линия достигла середины спирального столбика и замерла, затем рядом с ней возникла вторая, направившаяся вниз.

Женщина шумно вдохнула.

— Обратный отклик будто бы, — сказала она. — Контур получил вторую волну без нового импульса от вас.

— Вижу, — сухо отозвался мужчина и повернулся ко мне. — Вы используете технику накопления во время замера?

— Сейчас работает только естественная циркуляция Ци.

— Естественная циркуляция следует за дыханием. У вас второй выброс прошёл на выдохе и сохранил прежний напор.

Я прислушался к себе. Нижний Котёл оставался спокойным, Очаг Равновесия удерживал течение без малейшего сбоя, а перестраивающиеся костные каналы продолжали принимать Ци и возвращать её в общий поток. Костный Очаг действительно жил собственным ритмом, который давно перестал полностью зависеть от дыхания.

— Энергия восстанавливается сама, — объяснил я. — Такой круг установился после перехода на восьмую ступень. Я управляю его силой, само движение поддерживает тело.

Мерщик медленно разжал пальцы. Свет на полу погас, давление исчезло, однако вода в чаше опускалась непривычно долго. Багровые линии на спиральном столбике остались видны ещё несколько мгновений и сошлись возле основания, образовав замкнутое кольцо. Женщина смотрела на него, забыв про дощечку.

— Восьмая подтверждена, — произнёс мужчина после долгой паузы. — Верхняя половина ступени. Давление приближается к порогу девятой. Внутренний круг сохраняет отдельный ритм и поддерживает плотность при внешнем оттоке.

— Это помешает записи, на что-то влияет?

Мерщик промолчал, поднялся из-за стола и подошёл к спиральному столбику. Он провёл пальцами по вырезанному желобу, коснулся основания и осмотрел ладонь, словно ожидал увидеть на коже след. Потом присел возле чаши и дождался, пока вода окончательно успокоится.

— Сколько замеров вы проводили после прорыва? — спросил он.

— Ни одного. В Соль-Арке я впервые попал в учреждение, где измеряют ступень при помощи камня и воды.

— Кто засвидетельствовал ваш переход на восьмую?

— Никто, я сам способен определять ступень, и любой знакомый мне сильный практик подтверждал мою ступень так же.

Мужчина помолчал, затем вернулся к столу, перечитал бумагу и задержался на строке.

— Ваши слова о создании оружия для охоты уже находятся в деле Серого Дома?

— Да. Послезавтра состоится очная встреча с людьми, которые могут их подтвердить.

Мерщик кивнул, взял перо и поставил на листе несколько знаков. Писал он медленно, прижимая кончик так сильно, что перо царапало бумагу. Женщина подошла ближе, заглянула ему через плечо и тихо спросила, потребуется ли второй замер. Мужчина ответил ей взглядом, после чего перевернул лист чистой стороной вверх и провёл посередине короткую черту.

— Повтор даст тот же результат, — сказал он. — Установка исправна, вода свежая, столбики откликнулись согласно порядку. Спорным остаётся разряд внутри Верхнего списка. При обычной восьмой ступени поток ослабевает под тягой круга. При девятой он продавливает контур наружу. Ваш поток удержал плотность за счёт внутреннего источника, и установка прочитала это как приближение к девятой.

— Запишите восьмую с пометкой, — предложил я. — Она соответствует моему состоянию.

— Пометка в Верхней книге имеет последствия. По ней определяют порядок призыва и меру надзора. Подпись под спорной записью ставит смотритель, а за её верность отвечаю я.

Он говорил спокойно, хотя прежняя служебная размеренность исчезла. Перед ним будто возникло редкое дело, способное обернуться взысканием, и вся осторожность человека, много лет отвечавшего за одну строку в книге, собралась вокруг этого листа.

За дверью раздался требовательный треск Пыха. Затем служка что-то сказал ему успокаивающим голосом, получил громкий писк и зашуршал ногами.

Мерщик поставил перо в чернильницу и повернулся к женщине.

— Закройте круг. Лист Верхнего списка оставьте без числа.

Она замерла с дощечкой в руках.

— Вызвать смотрителя?

Пожилой мужчина снова посмотрел на меня, затем на замкнутое кольцо, едва заметно проступавшее у основания спирального столбика.

— Восьмая ступень подтверждена. Плотность у верхнего порога, внутреннее восстановление аномальное. По военному положению подобная запись проводится в присутствии поверенного Грифонов. Дождитесь его здесь.