Списочек Бертольд вынес сам, как и обещал, причём появился в коридоре ровно в тот миг, когда я уже начал подозревать, что мой серебряный исчез в складках его безупречно чистого кафтана без всякой пользы для нас. Квартальный придерживал одной рукой полу, другой протянул мне сложенный вчетверо лист, ещё пахнувший свежими чернилами и песком, после чего обхватил мою ладонь обеими розовыми руками и долго тряс её, приговаривая, что двери палаты отныне открыты для нас в любой день до вечерней смены караула, поскольку человек он в своём квартале значительный, с нужными людьми знаком и чужой просьбы без внимания не оставляет, если просьба изложена с должным уважением.

Следом он объяснил, где искать Дом Сильных, куда мне надлежало явиться до полудня. Объяснение получилось обстоятельным и цветистым. Нам следовало пройти вниз по улице до перекрёстка с водокачкой, там повернуть влево, двинуться вдоль стены, миновать лавку медника, возле которой постоянно сидит слепой нищий с деревянной чашкой, и идти дальше, пока впереди не откроется площадь с каменной башенкой без окон. Бертольд повторил маршрут дважды, потребовал, чтобы я пересказал его своими словами, удовлетворённо кивнул и лишь тогда отпустил нас.

После полутёмного коридора уличный свет резанул по глазам. Я несколько раз моргнул, дождался, пока спутники выйдут следом, и повёл их обратно тем же путём, которым мы пришли к квартальной палате.

— Ну, читай, — потребовал Торн, кивнув на бумагу в моей руке. — Раз уплачено, пускай она хоть слово скажет за твои деньги.

Я развернул лист и сразу понял, что Бертольд отработал серебряный честно. Почерк у него оказался мелким и удивительно ровным, каким обычно пишут люди, всю жизнь заполняющие книги и способные уместить чужую судьбу на половине страницы. Каждому двору была отведена отдельная запись. Квартальный указал прежнего владельца, причину запустения, имя человека, с которым предстояло вести разговор, подходящий час для визита и обстоятельство, способное помочь при торге. Под каждой записью шла короткая приписка, сделанная буквами помельче, словно Бертольд делился сведениями, которые человеку его должности полагалось держать при себе.

— Гляди-ка, — произнёс я, пробегая глазами первую запись. — В самом деле постарался.

— Он ведь деньги взял, — заметил Алекс, заглядывая мне через плечо.

— Взял и сделал, — согласился я. — Тут вся история двора шорника расписана. Когда хозяин помер, от чего, сколько лет держал там ремесло и почему наследники до сих пор ничего с этим местом не решили. Читай сам.

Алекс забрал лист, поднял его к солнцу и принялся разбирать почерк вслух. Двор покойного Мазо в Тихом Проулке служил шорному ремеслу больше сорока лет. При нём имелись просторное рабочее помещение, кладовая и навес, а колодец стоял на меже и принадлежал сразу трём дворам. Поверенного звали Ремо. Человеком он был занятым, разговоры вёл короткие и каждый день до полудня находился возле Большой Биржи в Купеческом Кругу. Цену позволяла сбить просевшая кровля задней пристройки, ремонтировать которую наследники не собирались.

Следующая запись касалась половины двора при доме вдовы Терции на Кожевенном съезде. Вторую половину занимала сама хозяйка вместе с сыном и невесткой. Поручителей она не требовала, плату брала за месяц вперёд и готова была пустить жильцов сразу после соглашения. Главная беда места заключалась в трёх дубильнях ниже по съезду, откуда в жаркие дни поднимался тяжёлый запах.

Больше всего Бертольд написал про двор оружейника Виго в дальнем конце Медного Ряда, словно ему самому было жаль мастерскую, которая пятый месяц стояла запертой.

— Горн сложен четыре года назад, — читал Алекс, ведя пальцем по строке. — Работа добротная, делал мастер из приезжих. Кровля новая. Под навесом остались наковальня и часть оснастки, забранной цехом в счёт долга. Вывезти её до сих пор не удосужились. Ключ хранится у смотрителя Нино при угловой водокачке. За медяк старик откроет двор.

— Туда я и хочу попасть, — сказал я.

— Туда всякий хочет попасть, — глухо отозвался Торн. — Потому двор и заперт.

Эйра шла слева, придерживая меня за рукав, чтобы поток прохожих нас не разделил, и слушала, слегка наклонив голову. Ульф топал следом, возвышаясь над людскими головами, время от времени провожал взглядом проезжающие телеги, а Пых сидел у него на плече, свесив за ворот светящийся хвост и жмурясь от солнца.

— Что про цех сказано? — спросила Эйра.

Алекс опустил палец на следующую строку и прочитал, что владельцем двора теперь числится Дом Цехов, поэтому желающему занять мастерскую требовалось дозволение старшины, который держал место для своих людей.

— По-моему, дело безнадёжное, — заключил он и вернул бумагу мне.

Я перечитал приписку внизу. За пять месяцев на двор подавались трое, и каждый получил отказ без объяснения причин. По мнению Бертольда, мастерская должна была отойти человеку из родни старшин либо просителю с деньгами и сильным покровителем. Пометка выглядела честным предупреждением посредника, который уже получил плату и считал своим долгом показать покупателю все трещины в предложенном товаре.

— Сейчас мы смотрим на этот двор со стороны улицы и бумаги, — сказал я, складывая лист вдоль прежнего сгиба. — На месте многое может выглядеть иначе. Даже если цеховые нас туда не пустят, я увижу горн, наковальню и хорошую кровлю, а заодно пойму, какое помещение в Соль-Арке считают достойным мастера.

— А прочие места? — спросила Эйра, забрала у меня лист и стала читать сама, медленно шевеля губами на трудных словах.

Половина двора отпала почти сразу. Общая стена, один проход и колодец на две семьи обещали постоянные ссоры из-за грохота, который у нас начнётся с рассветом и станет затихать лишь к ночи. Кузня вместе с алхимической мастерской требовали простора, отдельной вытяжки для составов, кладовой и крытого места под уголь. Между двумя рабочими помещениями предстояло возвести толстую глухую стену, способную удержать жар горна и испарения из чаш Алекса.

— Тесно выйдет, — сказала Эйра, дочитав запись. — Жить там будет тяжело.

— Там ещё дубильни ниже по съезду, — напомнил Алекс.

Эйра пожала плечами с таким видом, словно услышала про обычный осенний дождь.

— На Гряде коптильня стояла в двадцати шагах от горна. За другой стеной сушили водоросли для удобрения. Первую неделю человека мутит, потом он привыкает и живёт дальше. Работе запах не мешал.

— Твоей работе, — резко произнёс Алекс. — Я различаю состав носом вместе с глазами. Чужая вонь забивает нужный запах, и тогда я пропускаю миг, когда настой переходит границу. После этого вся работа идёт насмарку. Воздух в моей мастерской должен принадлежать моим составам.

Возражений не нашлось. Любой ремесленник понимал подобное без долгих объяснений. Я сам порой ловил по звуку мгновение, когда сталь под молотом меняла нрав, и отлично представлял, каково было бы искать этот звук под чужим непрерывным грохотом.

С двором шорника обнаружилась другая загвоздка. Тихий Проулок получил своё имя по делу: улица была жилой, дома стояли тесно, и новый горн посреди такого места быстро настроил бы соседей против хозяина. Молот, работающий от рассвета до темноты, способен собрать врагов раньше первых заказчиков.

— Выходит, выбор у нас богатый только на бумаге, — подвёл я. — Хорошая мастерская заперта цехом. Половина двора тесна. У шорника просторнее, зато кровля просела и соседи вряд ли обрадуются молоту.

Торн шёл, сунув левую руку за пояс и придерживая культю в перевязи. Несколько шагов он молчал, глядя поверх плеч прохожих, затем заговорил тем низким голосом, которым обычно делился выводами, уже проверенными собственным опытом:

— Бумага показывает одно, место открывает другое. За жизнь я трижды попадал на обманки. Пишут про богатую жилу, входишь и находишь две сажени доброй руды перед пустой породой. С брошенными штольнями тоже случается дивное: люди считают кровлю гнилой, а внутри камень держится крепче свежей крепи.

— Он прав, — сказала Эйра. — О дворе я смогу судить, когда постою внутри и посмотрю вверх. Нужно понять, откуда приходит ветер и куда потянется дым.

— Поэтому завтра обойдём все три места, — решил я. — Запах на Кожевенном съезде может подниматься только в жару или к вечеру. Двор оружейника наверняка таит беду, о которой Бертольд ничего не знает. У шорника кровля могла осесть на два пальца, а могла потянуть за собой всю заднюю стену.

— Значит, смотреть, — заключил Торн.

— Сегодня разберёмся с Домом Сильных. Завтра с утра и до темноты будем ходить по адресам и разговаривать с теми, кого Бертольд указал.

Улица вывела нас к ремесленной площади, мимо которой мы уже проходили по дороге к квартальному, и знакомый гул снова накрыл нас со всех сторон. Голоса зазывал цеплялись друг за друга, железные образцы звенели в руках покупателей, мальчишки выкрикивали адреса мастерских. Рыжий зазывала возле входа продолжал нахваливать ножи мастера Горана, хотя голос у него уже сел, и теперь каждое обещание расправиться с разбойниками, зверями и сварливыми жёнами выходило хриплым.

— Кай, — окликнул меня Алекс, — что вообще представляет собой Дом Сильных? Раньше ты о таком слышал?

— Никогда, — признался я. — В Пределе практика знали по делам. Барон помнил своих людей в лицо, охотники знали собратьев, кланы следили за теми, кто принадлежал им. В Замке, на Юге и на острове переписи практиков мне тоже не встречались. Книга, металлическая бирка и обязанность отмечаться при переезде стали для меня новостью.

— Занятно, — проговорил Алекс. — Выходит, власть опасается сильных.

— В одних стенах живут триста тысяч человек. Хозяевам города приходится знать, сколько среди них тех, кто способен в одиночку переломать городской караул.

Торн некоторое время переваривал услышанное, затем нахмурился и заговорил:

— Мне покоя не даёт другое. Седой у ворот сказал, что за применение силы внутри Старой Стены спрос особый и первый проступок ведёт в Молчальню на разбирательство. Работа у горна тоже считается применением силы?

Вопрос оказался хорошим. Я сам с утра держал его где-то на краю мыслей и всё время откладывал.

— Сегодня узнаем, — ответил я. — Вливание в металл остаётся выбросом Ци, даже когда поток целиком входит в заготовку. Направленная закалка устроена так же. Полный запрет лишит работы любого мастера выше третьей ступени, а такой закон быстро сожрёт сам себя. Человек, который внесёт меня в книгу, обязан знать точную границу.

— Дурной был бы порядок, — буркнул Торн.

Эйра шла рядом и молчала дольше обычного. Я чувствовал, что внутри у неё крутится вопрос, которому требовалось время. Наконец она подняла голову и заговорила:

— У Белых Врат я заметила одну вещь. Когда подошёл седой в сером плаще, ты переменился. До того ты стоял спокойно, и в тебе всё жило. Потом плечи опустились, дыхание исчезло, словно ты решил стать частью стены.

— Настолько заметно? — спросил я.

— Для меня заметно.

— Что за седой? — Алекс протиснулся ближе.

— Ты знаешь его по моему рассказу, — ответил я. — Зимой в Бухте мы вспоминали дорогу с Севера, и я говорил о человеке, который подошёл ко мне в Еловом Броде и стал расспрашивать, что народ думает про барона.

Алекс шевельнул бровями и медленно кивнул. Эйра остановилась посреди потока, и человек с корзиной, шедший за ней, был вынужден обойти её по дуге, сопровождая это недовольным ворчанием.

— Ты встречал его раньше? — В её голосе прорезалось тревожное напряжение. — Я почувствовала его с двадцати шагов. Внутри всё сжалось, словно рядом поставили гору.

Мы снова двинулись, освобождая дорогу прохожим.

— Он возглавляет Серых Плащей. Зовут его Мариусом, прозвище — Костолом.

— Серые Плащи служат в том доме, где нас сегодня допрашивали?

— Да. Дом Железного Кулака держит в кулаке королевство, и имя своё эти люди заслужили делом. Обычная стража ловит уличных воров. Серые приезжают в провинцию, когда наверху решают вырезать гниль вместе с мясом. Они подчиняются Короне, взяток не принимают и редко тратят время на долгие уговоры. Их появление в уезде означает, что судьба местного барона уже решена, хотя сам он ещё может об этом не знать.

— И ты говорил с их главой, — тихо произнесла Эйра.

— Тогда я бежал из Каменного Предела под чужим именем. Звался Арном, племянником Горна, каналы были разбиты, от Ци осталась фантомная боль. Мариус подошёл ко мне во дворе старосты, спросил имя и место, откуда я пришёл, прочитал бумагу, а потом задал несколько вопросов про барона. Если бы он понял, кто стоит перед ним, разговор закончился бы быстро.

Эйра шумно выдохнула и опустила взгляд к мостовой. За последние дни на неё обрушилось слишком многое из того, чего нельзя коснуться руками. У горна любую беду можно измерить, найти её причину и исправить работой. Здесь вокруг нас жили книги с вписанными именами, тихие дознаватели и седые люди, от присутствия которых гудел воздух. Эйра оставалась твёрдой, однако столичный порядок бил в места, где одной твёрдости было мало.

— Он не узнал меня тогда и сегодня тоже, — сказал я. — Для него худой мальчишка во дворе и нынешний мастер представляются разными людьми. Связать их почти невозможно. Та встреча осталась в прошлом. Сейчас нам важнее то, что лежит впереди.

Эйра подняла глаза и коротко кивнула. Согласие относилось прежде всего к моему спокойствию, и пока этого было достаточно.

Мы поравнялись с краем ремесленной площади, когда гул впереди переменился. Голоса, прежде разлитые по всему пространству, начали стягиваться к одному навесу, над которым громыхал тяжёлый и злой бас. Зазывалы поблизости замолкли, люди оборачивались, а возле третьего от края прилавка быстро густела толпа.

В центре стоял огромный краснолицый мужик в кожаной куртке с медными заклёпками. В вытянутой руке он держал обломок меча и поворачивал его так, чтобы железо видели со всех сторон. За прилавком сгорбился старик, настолько ветхий, что казалось, будто на ногах его удерживает кожаный фартук. Кузнечные руки выдавали мастера сразу: бугры на запястьях остались прежними, хотя пальцы уже заметно тряслись.

— Глядите, люди добрые! — ревел мужик, потрясая обломком. — Три недели назад куплен! Всего три недели! Переломился у самой гарды в тот миг, когда я должен был прикрыть им голову! Живым я остался благодаря удаче, железо меня едва не погубило!

Он подступил к прилавку. Старик отступил, задел бедром доски, и разложенные образцы звякнули, съезжая к краю.

— Ты мне в глаза смотри, отец! Когда ты сам к горну подходил? За тебя мальчишки куют, сопляки, которые окалину от шлака не отличат, а ты ставишь дедовское клеймо и берёшь деньги! Кто покупает у него клинок, пусть сразу и гроб заказывает!

Мы остановились одновременно. Ульф перестал вертеть головой и уставился поверх толпы, Пых поднял нос, а мерцающие усики вытянулись вперёд.

Людской поток продолжал обтекать навес, однако после каждого выкрика рядом задерживались новые зрители. Чужой позор держит человека крепче товара. Слух о случившемся к вечеру расползётся по трактирам, а через седмицу всякий заказчик вспомнит крик про дедовское клеймо и мальчишек, кующих за спиной хозяина. Я вспомнил кузницу в Оплоте, клинки в пыли и густой плевок, медленно ползущий по выщербленному лезвию. После тех слов Йорна Гуннар запил, поскольку понял: люди больше не придут. В столице слово одного человека весило меньше, хотя яркого представления посреди торговой площади могло хватить и здесь.

— Крепко он старика поливает, — проговорил Торн, остановившись рядом.

— Возможно, за дело, — ответила Эйра. — Меч бережёт жизнь. За такой товар спрос тяжёлый.

— Любой меч можно сломать, — сказал я, разглядывая обломок над головами. — Всё зависит от удара, цели и руки.

Алекс повернулся ко мне с искренним недоумением:

— Ты защищаешь халтуру?

— Мне не нравится, когда со стариками обходятся подобным образом. Спор о качестве решают с глазу на глаз, где обе стороны могут спокойно показать железо.

— Если он продолжит продавать дрянь под своим клеймом, пострадают другие, — резко возразил Алекс. — Хорошая наука ему не повредит.

Я промолчал и продолжил наблюдать. Краснолицый мужик пошёл вдоль первого ряда, совал обломок людям в руки, заставлял щупать излом и требовал, чтобы всякий убедился лично. Люди поворачивали железо к солнцу, качали головами, сравнивали его с клинками на прилавке.

— Его работа, — громко объявил кто-то. — Заплечики сведены одинаково. В Ряду так больше никто не делает.

— Три недели! — снова взревел мужик. — Тут уже вредительством пахнет! Человек берёт деньги за чужую жизнь и отдаёт железо, которое ломается в нужный час! Обходите этот навес стороной, люди добрые, и другим передайте! Пускай стоит пустой, пока у хозяина стыд не проснётся!

Толпа загудела. Невысокий мучник в запылённом переднике робко напомнил, что мастер Крепин кует сорок лет и худой славы прежде не имел. Его тут же перебил другой голос, объявивший, что сорок лет вполне достаточно и старику пора сидеть у окна с внуками.

Крепин дёрнулся и выпрямился, насколько позволяла спина.

— Сам я делаю, — сипло сказал он. — Сам держу молот, сам клещи держу, каждый день у горна стою. Мальчишки уголь носят и мехи качают. Железо я никому не отдаю.

— Раз сам, выходит, дело ещё хуже! — гаркнули из задних рядов.

Над площадью прокатился злой смешок. Старик медленно двинулся вдоль прилавка, опираясь ладонью о доски. Каждый шаг давался ему тяжело. Он протянул руку, и крикун, поколебавшись, передал обломок, предварительно оглянув толпу, словно приглашал всех оценить его великодушие. Крепин поднёс железо к глазам, повернул к солнцу, провёл большим пальцем по излому и опустил руку.

— Чужой меч, — сказал он. — Я его не ковал.

— Как это чужой? — Мужик раскинул руки и повернулся к зрителям с оскорблённым изумлением. — Я к тебе приходил! Стоял возле этого самого прилавка, выбирал, слушал твои рассказы про закалку! Память отшибло?

— Покупал, помню, — ответил Крепин. — Этот обломок принадлежал другому клинку.

— Клеймо вот оно! — крикнули из передних рядов. — Совсем стыд потерял, отец!

Старик остался стоять с обломком в дрожащих руках и растерянно водил глазами по лицам. Давление толпы обрушилось на него с той стороны, откуда он удара не ожидал. Гул рос, люди бранились, пересказывали соседям услышанное и уже добавляли собственные подробности.

— Конец его имени, — мрачно произнёс Торн. — К вечеру всякий кабак об этом заговорит.

Я двинулся вперёд, выбираясь к краю толпы.

— Кай? — Эйра ухватила меня за локоть. — Нам ещё надо успеть до полудня.

— Погоди.

С пятнадцати шагов я видел весь прилавок. Клинки лежали ровным строем, и в каждом угадывалась одна рука: одинаковый скос у пяты, привычная манера вести дол, скупая линия мастера, повторившего движение десятки тысяч раз. Обломок над ними ощущался чужим уже с расстояния.

— Старик может говорить правду, — сказал я.

За спиной воцарилась тишина. Эйра смотрела на меня так, словно я собрался совершить глупость. Пых прижал уши. Торн разглядывал крикуна, чуть сузив глаза.

— Это чужая свара, — предупредил Алекс.

— Все хотят пройти мимо? — спросил я. — Оставить старика толпе и заняться своими делами?

Ответа не последовало. Молчание прозвучало достаточно ясно.

— Драки не будет. Подойду и посмотрю, чья это работа.

— Каким образом? — спросила Эйра.

Я встретился взглядом с Алексом. Уголок его рта дрогнул: он понял мой замысел раньше остальных. Мне требовалось приблизиться к железу и внимательно взглянуть на излом. Система сделает остальное.

— Разберусь, — пообещал я и улыбнулся. — Стойте спокойно.

Толпа возле навеса сомкнулась плотно. Я продвигался боком, придерживал локтем тех, кто стоял спиной, и выхватывал из гула обрывки разговоров. Одни называли крикуна наёмником из караванной охраны, другие принимали его за охотника с северных перелесков. Пожилой человек в суконной шапке тихо сказал соседу, что прежде этого молодца в Поясе не видел, хотя настолько приметную рожу мастера Ряда запомнили бы сразу.

К тому времени, когда я добрался до прилавка, Крепин уже перестал оправдываться. Он стоял с опущенными плечами, затем положил обломок на доски, взял один из готовых мечей и поднял его перед собой.

— Вот клинок из той же ковки, — сипло проговорил он. — Из одной партии делан. Сравните, люди добрые.

Его голос утонул в шуме. Услышали только ближайшие.

— Чего показываешь? — гаркнули справа. — Тут ничего не разберёшь! Сломался клинок, значит, вся работа такая!

— Площадь зря занимает, — добавили с другой стороны. — Люди за товаром пришли, а видят один срам.

Мучник снова попытался заступиться:

— Мастер Крепин человек уважаемый. Его мечи по всему Ряду ходили, жалоб прежде не было.

— Было да прошло, — ответили из задних рядов. — Пускай молодым место уступит.

Я подошёл вплотную, встал между прилавком и первым рядом зрителей, после чего поднял голос:

— Дай сюда обломок. Я посмотрю.

Крикун обернулся, и в его глазах мелькнуло удовольствие человека, получившего ещё одного участника для своего представления. Он протянул мне обломок рукоятью вперёд и сразу повернулся к толпе.

— Гляди, парень, во все глаза! Потом людям расскажешь!

— Дед, принеси свой клинок для сравнения, — попросил я. — Проверим, одна ли рука их делала.

— Чего тут проверять⁈ — Мужик вклинился прежде, чем Крепин успел ответить. — Клеймо на месте, меч такой же, старик сам помнит, как продавал!

Крепин засеменил вдоль прилавка и поднёс мне целый меч на двух ладонях.

— Посмотри внимательно, сынок. Клевещут ведь. Духами-заступниками клянусь, чужая это работа.

— Клятвы после оставишь, — бросил крикун.

Я взял оба клинка, развёл руки и повернул железо к свету. Излом обломка лежал перед глазами, целый меч позволял сравнить ковку и следы обработки. Я мысленно запросил полный разбор изделий со всеми доступными слоями.

Системный ответ развернулся мгновенно.

[Объект 1: Меч короткий пехотный. Качество: 66% (Хорошее).]

[Сталь передельная. Углерод распределён равномерно. Проковка плотная. Сварочный шов закрыт полностью. Обух прошёл мягкую закалку, лезвие — твёрдую. Микротрещины в зоне пяты отсутствуют. Клеймо нанесено до окончательной правки.]

[Объект 2: Меч короткий пехотный, обломок. Качество: 15% (Негодное).]

[Сталь низкого передела содержит посторонние включения. В зоне пяты обнаружена цепь микротрещин, охватывающая до трети ширины полосы. Причина дефекта: холодная осадка. Закалка неравномерная. Участок возле гарды перегрет. Клеймо нанесено после закалки поверх готовой поверхности. Штемпель приложен со смещением.]

[Заключение: изделия изготовлены разными мастерами. Вероятность общего происхождения: менее 2%.]

Строка о клейме завершила картину. Участок возле гарды испортили с расчётом. Случайная небрежность редко создаёт столь удобную цепь дефектов, а человек, готовивший подделку, отлично знал место будущего перелома.

— Вот ведь какие дела творятся, — протянул я и покачал головой, придав лицу сокрушённое выражение.

— Я о том и толкую! — обрадовался крикун. — Слыхали, люди? Парень с одного взгляда всё увидел, поскольку понимает в железе!

Толпа загудела гуще. Со всех сторон потянулись руки, люди требовали передать им клинки. Крикун шагнул ко мне и ухватился за железо, собираясь забрать оба меча и понести их по кругу. Я удержал оружие. Он потянул сильнее, вложил в рывок плечо, однако клинки остались на месте.

— Обожди, — спокойно сказал я. — Разбор ещё не закончен.

Я поднял глаза и посмотрел прямо ему в лицо, сохраняя добрую улыбку. Ах ты бес, подумал я. Дыхание у него сбилось на одно короткое мгновение, затем снова выровнялось.

— Чего ещё? — спросил он, и голос прозвучал выше прежнего.

— Ты уверен, что принёс тот самый меч, который купил у Крепина?

Крикун вспыхнул мгновенно, словно заранее держал ответ.

— Откуда же ему ещё взяться⁈ Старик помнит меня, клеймо всякий видел! Ты чего дерзишь, парень? Какая тебе печаль?

— Я говорю спокойно. Краснеешь здесь ты.

Он дёрнул клинки снова, вложив в рывок весь вес. Железо не сдвинулось. Теперь до него дошло, за кого он схватился. Мысль отразилась в глазах прежде, чем он успел спрятать её. Пальцы разжались, и мужик отступил на полшага.

Крепин переводил взгляд с него на меня и почти ничего не понимал. Гул на площади начал стихать: задние ряды больше не слышали прежнего рёва, спрашивали передних о происходящем и тянули шеи.

Крикун выпрямился, повёл плечами и обратился к толпе, ища в чужих головах утраченную опору:

— Чем ты докажешь мою ложь? Всё лежит перед глазами, добрые люди! Каждый смотрел, каждый щупал! Подойти и оболгать честного человека способен любой силач, а сила языку правды не прибавляет!

— Верные слова, — ответил я. — Подойти и оболгать способен всякий. Ты показал это первым.

В передних рядах кто-то хмыкнул. Из глубины снова закричали про клеймо, и этот крик пошёл гулять по головам. Крепин вцепился пальцами в край прилавка и тихо повторял себе под нос:

— Чужой меч. Сынок правильно увидел. Чужая работа.

— Брехня, — бросил мужик.

Я поднял оба клинка, позволив солнцу лечь на излом, и заговорил ровно, чтобы услышали ближайшие, а они уже передали бы слова дальше:

— Эти мечи делали разные мастера.

— Ясно, что мечи разные! — сразу выкрикнул крикун. — Один цел, второй сломан. Кузнец у них общий, клеймо тоже!

— Одна рука не оставляет таких следов. На целом клинке добрая полосовая сталь, проваренная плотно. Обух сохранили мягким, лезвию дали твёрдость. Нагрев шёл ровно, что видно по поверхности. У обломка металл гулял в горне, участок возле гарды перегрели до синевы. В этом месте клинок должен был лопнуть при первом сильном ударе. Мастер, способный выковать первый меч, не станет делать второй, поскольку многолетняя привычка удержит его руку.

— Чего наговариваешь⁈ — Мужик подступил ближе и ткнул пальцем в железо. — С виду они одинаковые до последней черты!

— Вид рассказывает только часть истории. Главная часть спрятана внутри.

Площадь почти затихла. Люди тянулись ближе и прислушивались. Я повернул меч Крепина плашмя и провёл ногтем вдоль пяты.

— Снаружи здесь тоже всё записано. Клеймо Крепина утоплено в горячий металл. Края знака поплыли, потому что штемпель лёг до окончательной правки, пока железо ещё дышало. На обломке знак вбит поверх готовой поверхности после закалки. Удар пришёлся криво, с уводом влево, а по краю поднялся бортик. Так метят чужую вещь, желая выдать её за свою.

Двое зрителей подошли вплотную и наклонились над мечами. Следом протиснулся немолодой красильщик с въевшимися в пальцы пятнами и долго поворачивал обломок к свету.

— Верно говорит, — объявил он. — По краю бортик. На горячем клейме такого следа не останется.

— Посмотрите и на дол, — продолжил я, подняв клинки рядом. — У Крепина он сходит на нет за две ладони до острия, движение плавное и привычное. На подделке дол обрывается уступом. Его резали после остывания и торопились. У каждого мастера своя рука, а привычка остаётся с ним на всю жизнь.

Толпа задвигалась. Слова передавали назад, и прежняя уверенность распадалась в сомнение. Крикун почувствовал перемену и повысил голос:

— Люди добрые, кого вы слушаете? Меня, едва не погибшего из-за этого железа, или прохожего с улицы?

— Прохожего? — переспросил я.

— А кто ты ещё? — Он смерил меня взглядом. — Назовись!

— Кузнец. И как кузнец говорю: в полосе Крепина трещин нет. В твоём обломке они идут цепью от пяты. Их подготовили холодной осадкой. Излом прошёл по готовому пути, и это видно глазами.

— В его мечах тоже могут быть трещины! — заорал мужик, брызгая слюной. — Проверить нельзя! Для этого ломать надо!

— Можно проверить.

Голос прозвучал сбоку. Я обернулся вместе с толпой и увидел Алекса, пробиравшегося между людьми. Он придерживал ремень короба, раздвигал плечом зрителей и выглядел так, словно собирался отчитать больного, который тайком нарушил все предписания. Человек, недавно призывавший меня пройти мимо, теперь сам лез в гущу.

— У цеховых существует порядок для таких споров, — сообщил Алекс, встав рядом. — При обвинении в порче товара любая сторона вправе потребовать проверку сторонним мастером. Его выбирает старшина по жребию из цехового списка. Оба клинка ломают при свидетелях, изучают излом и сталь, после чего составляют заключение. Такой порядок у вас действует, добрые люди?

— Действует! — отозвалось сразу несколько голосов.

Мучник энергично закивал, отчего шапка съехала ему на затылок.

— В Дом Цехов идти надо! Там спор запишут, мастера назначат, ждать всего три дня!

Я покосился на Алекса.

— Быстро ты всё выяснил.

— Некоторые люди сначала узнают местные устои, — сухо отозвался он, продолжая смотреть на толпу. — Такой способ обычно обходится дешевле.

— Принял, — засмеялся я.

Площадь уже жила собственной волей. Люди требовали позвать смотрителя Ряда, предлагали немедленно идти в Дом Цехов и обещали выступить свидетелями. Клинки велели держать на виду и никому не отдавать. Крепин повернулся к нам, и я увидел, как дрожат его губы.

— Спасибо, — выговорил старик, переводя взгляд с меня на Алекса. — Я совсем растерялся. Про цеховый порядок забыл, хотя тридцать лет туда взносы ношу. Оболгали бы меня, разошлись, и после ни одна душа во двор не заглянула бы. Стоял бы с товаром до самой смерти.

Ответить мы не успели. Крикун начал пятиться, смещаясь к краю толпы и прикрываясь чужими спинами. Обломок он оставил на прилавке, словно тот внезапно утратил для него всякую ценность.

— Глядите, люди, — громко сказал я, показывая ему вслед. — Человек уходит. Запомните его лицо. За правдой он не пришёл. Правому проверка только в радость, и до Дома Цехов он дошёл бы первым.

— А ну стой, клеветник! — рявкнули из толпы.

К мужику потянулись руки. Он оказался крепким, двинул плечом, свалил одного человека на прилавок, прорвался через кольцо и пошёл напролом, расталкивая людей. Через несколько мгновений кожаная куртка с медными заклёпками мелькнула в дальнем конце площади и исчезла между навесами.